День был странный, тягучий. Понял, что страшно хочу читать — стыдно сказать, за почти полгода в Петербурге я не прочитал ни одной книшшки. Только местные скучные и неостроумные газеты. Сели в машину, поехали в книжный супермаркет "Буквоед" на проспекте Просвещения. Магазин огромный, и даже с такими же корзинками, как в обычном супермаркете, но справочной системы нет. Пришлось бродить вдоль нескончаемых полок в узких запутанных проходах, проталкиваясь среди других ридинг-наркоманов.

У меня заранее в голове был список, что хочу: Тэффи (обожаю эту тётку) для поржать, плюс Тита Ливия или Тацита, про моих друзей римлян, и Курта Воннегута для Кати_Салем взамен её книжки, которую я, хм, где-то проебал. Вот брожу я вдоль полок, вместе с мальчиком, и не могу удержаться от комментариев — кто из авторов говно, кто нет, а мальчик старается мне помогать, вслух читает названия и фамилии авторов на полках — я ведь слепая курица — а я ему отвечаю вслух, что я про них думаю. Другие посетители оборачивались.

— Вот Юлий Цезарь.
— В пизду Цезаря, я его читал всего. Посмотри, а Тита Ливия нету?
— Нет, Тита Ливия нету.
— Вот ведь пидорасы в этом "Буквоеде"! Цезарь есть, а Тита Ливия нет.
— А Легенды и мифы Древней Греции?
— Нахуй легенды и мифы, я их с детства и так наизусть помню.
— Вот ещё один Юлий Цезарь.
— Заебали своим Юлием Цезарем. Тацита хочу.
— Тацита нигде не видно.
— Блятть!

— Вот история Рима.
— Ну-ка, ну-ка, кто автор? А-а, очередной пиздобол-профессор из какого-нибудь американского университета. Вот почему я должен верить какой-то говорящей жопе в галстуке, а не Гаю Светонию Транквиллу? Интересно, сколько стоит... 600 рублей? За 600 рублей пусть они этот opus magnum себе в жопу засунут навсегда, нахуй.

Попалась на глаза маленькая книжечка в яркой обложке с российским триколором на обложке, с фоткой танка, и заголовком навроде: "Победоносный разгром кровожадных грузинских оккупантов под Цхинвалом". Я аж глаза вытаращил. Взял в руки только из интереса подержать в руках гадость, как какого-нибудь мохнатого паука или ядовитую сколопендру. Даже мальчик, который категорически не интересуется политикой, глаза вытаращил от такой доктор-геббельсовской оперативности — "Уже успели?" — "Как видишь... И стоит это говнецо 210 рублей. Они ещё и копеечку себе на этом нарубят". Фыркнув, мы отпустили этого паука дальше гулять по книжным полкам.

К отделу зарубежной прозы я уже обессилел, но так ничего и не выбрал, кроме открытки за 7 рублей для мамы; положение было катастрофическим. Мальчик стал читать все фамилии подряд, с вопросительной интонацией, а я комментировал.

— Жорж Санд?
— В пизду.
— Гертруда Стайн?
— Ёбнутая баба.
— Франсуаза Саган?
— Это вообще пизда.
— Эрнест Хемингуэй?
— Да ну его. Зануда. Оттого, наверное, и застрелился.
— Оскар Уя... Уя-я...
— Уайльд? Ну-ка, ну-ка... Это "De Profundis", наполовину исповедь, наполовину любовное письмо, адресованное лорду Дугласу, в которого Оскар Уайльд был влюблен; он написал эту книгу в тюрьме, куда его посадили за гомосексуализм! Представляешь, какая дикость! А ещё... — я обернулся к мальчику, но он покраснел и съебался в соседний отдел, потому что побоялся, что другие покупатели рядом подумают что мы любовники.

В общем, хуй вам античные авторы, хуй вам Курт Воннегут и Тэффи. Пришлось удовольствоваться двумя томиками Эдгара Аллана По, Джозефом Конрадом "В сердце тьмы", и "Всеобщей историей мира, обработанной Сатириконом" — пародией на гимназический курс истории, написанной авторами "Сатирикона", в том числе и Тэффи, незадолго до революции.

В итоге полтора часа пролетели как пять минут.
И — нормальные книжки всё так же трудно достать, как в СССР.

Что я делаю сегодня ночью? Целенаправленно и последовательно наживаю себе врагов. Это, типа, игра такая, только всерьёз, потому что язык мой это пиздец мой. И не только мой. А что делать? Иначе скушно, господа, скушно, невыносимо скушно. Вокруг какое-то сплошное благообразное болотце, и все хотят выглядеть белыми и пушыстыми, как белки после купания в лошадиной дозе хлорного отбеливателя. И глаза такие же безумные. Тут недавно сказали, что я нарошно, не глядя, бью под дых, типа, для развлечения. Смешно, правда. Это не вопрос, это утверждение. А что ещё делать с благообразными апологетами мутного скверноблядия хороших манер, правильного покроя кухонных занавесок и законов сочетаемости цвета галстуков с фасоном ботинок? С поклонниками престарелых трухлявых пёзд и сладколицых мальчишечек, у которых жопное отверстие шире чем мусоропровод в брежневской девятиэтажке? Я за свою жизнь и собирал бычки на тротуарах, и сдержанно потягивал марочный коньяк на дипломатических приёмах. Я читал и Дарью Донцову, и готические романы XVIII века на оригинальном английском. Я проходил пешком пол-Москвы, потому что не было денег на автобус, и ездил среди ночи на такси в другие города России. У меня был фантастический секс и с подростками-стриптизёрами, и со зрелыми мускулистыми отцами многочисленных семейств. И даже с женщинами — совсем немного, и то по недомыслию. (ужас, брр, ужас). Единственный из пороков, который никогда меня не привлекал, так это власть — никогда не понимал, зачем люди эту гадость терпят, и, тем более, к ней стремятся. Так что и власть имущим тоже пиздык-хуяк по двуглавогербым дряблым жопам. Вопрос в том, что во всём вышеперечисленном я не вижу никакого смысла. Ни-ка-ко-го. Во-об-ще. Бейте мне морду, цитируйте Ницше, предавайте анафеме — вся эта хуйня всё равно в вашей голове, а не в моей.

Я-то знаю, что самое главное, самое сладкое и незабываемое в жизни, самое пьянящее и возвышенное, самое неповторимое в этой жизни — это свобода. Свобода от всей этой пиздоблядошлаеботины, посредством которой все привыкли мерять жизнь, успех, карьеру — что там ещё успели понапридумывать разнообразные бесноватые полудурки в коронах и сутанах с калькуляторами наперевес за последний миллиард лет. Не ебёт — и всё. Пустое это. Нахуй пошли, угу? И засуньте всё это пиздоблядство в коллективную жопу всего своего любимого человечества.

Мне сегодня хорошо, и я благодарен мирозданию за это. А завтра я сдохну, и ничто уже не будет иметь значения. Можете хоть оббегаться вокруг, размахивая кадилами, индексами доу-джонса и цитатниками великого кормчего мао-цзэдуна, мне-то будет похуй. Собственно, мне уже заранее, авансом, похуй. И потому я улыбаюсь. Ведь свобода — это свобода любить. И свобода гореть. И улыбаться =)))

Санкт-Петербург, 18 февраля 2009 года, 4:30 утра. Неопознанный летающий объект московский алкоголик с очень странной формой черепа, отчаянно дрожа, допивает последнюю банку Хольстена на Дворцовой набережной, нервно теребит в руках мятый окурок, и с тоской смотрит на бурные воды Невы, размышляя о возможности окончательного и бесповоротного самоубийства в самом красивом городе на Земле.

Провёл всю ночь в душевой кабинке, сидя на донышке в позе буквы Z. Когда жопа затекала, перемещался на унитаз. Потом обратно, в полтора литра мутной горячей питерской воды. Читал книжку Дарьи Донцовой "Фэн-Шуй без тормозов". Редкостная гадость, доложу вам. Но это было лучше, чем слушать ночной концерт Наташи Королёвой и прочих татьян овсиенковых, по котором давно все московские крематории обрыдались. Если честно, в идеале я бы предпочёл ночь в амазонских джунглях, в дружелюбной компании пираний, чем в этом дурдоме. Мне не нравится, если вокруг грохочут и падают предметы, и с радостным шипением разливаются по полу напитки. Я возражаю против того, чтобы моей тельняшкой подтирали разлитый "Спрайт". Я не хочу, чтобы подобная ночь ещё хоть раз в моей жизни повторилась. А всё отчего? Всё оттого что кое-кто пьёт слишком много водки. И этот кто-то — не я.

Видимо, сегодня-завтра вернусь в Москву. Заебало.

Я очень люблю пиво. Обожаю белый вермут. Я лоялен к коньяку и абсенту, недолюбливаю виски и шампанское, но смиряюсь с джином. Но есть одна вещь, которую я искренне, всем сердцем, ненавижу — это водка.

В детстве, когда пьяный отец бил мать в комнате в коммунальной квартире на Войковской, я хвастался бабушке: "Когда папа начинает бить маму, я беру его за руку и увожу на кухню". Бабушка говорила, "Молодец! А всё водка виновата". Я был искренний и наивный ребёнок, в особый блокнотик вклеивал вырезки из "Пионерской Правды" со статьями про Ленина, и искренне не понимал, почему государство в нашей самой прекрасной в мире стране выпускает и продаёт гражданам такую гадость. Я мечтал, чтобы всю водку в стране (в моём воображении — двадцать грузовиков) свезли на Большой Каменный мост в Москве, разбили и вылили в реку у стен Кремля, обязательно с прямым репортажем в эфире Центрального телевидения. Наверное, водочный вопрос был первым случаем, когда, ещё шибздиком, я усомнился в непогрешимости Советской власти.

Раннее детство я провёл в подмосковном посёлке Монино, на даче — по дороге в школу нужно было проходить мимо станции, по подземному переходу под железнодорожными путями — а в хулиганском настроении, то и поверху, по рельсам, постоянно оглядываясь, не едет ли поезд — я дос их пор помню, как считал пути, их было двенадцать — и у станции часто были пьяные. Я рассказывал бабушке про них, а она говорила, "Это всё проклятая водка виновата". Мне не покупали ни лимонада, ни дюшеса, ни "буратино" — я не раз слышал, как бабушка говорила прабабушке, которая тогда уже не ходила и жила на тахте — "Чтобы ребёнок на столе бутылки даже не видел!". В детстве я пил только молоко и воду. Всё.

По возвращении в Москву так и продолжалось, пока не умер второй муж бабушки. Были поминки, и много бутылок. Мне давали только Боржоми; на следующий день я увидел стаканчик у портрета покойного, накрытый корочкой чёрного хлеба. Думая, что это Боржоми, я его выпил залпом, и понял, что это был неправильный Боржоми — пулей понёсся на кухню, и долго полоскал рот под струёй воды из-под крана. Когда я рассказал про это бабушке, она сказала, "Дурак, это же водка была. Как, понравилось?" — я замотал головой и ответил, "Ненавижу".

Сознательно я выпил водки только в 16 лет. Я пил её, чтобы доказать сверстникам, что я не хуже их — в английском это называется peer pressure — и совершенно не понимал, в чём прикол. Да, руки-ноги заплетаются, и в голове мутно — что в этом хорошего? После этого водка навсегда стала для меня синонимом пошлости, гадости, деградации, помойного телевизионного юмора, непременным атрибутом люмпен-пролетариата и квасного кабацкого патриотизма.

Я до сих пор ненавижу водку. Я ненавижу, когда нормальные, милые, вменяемые люди превращаются в заржавленных кукол Чаки. Это совсем другие люди — точнее, анти-люди. Я ненавижу, когда кто-то удивляется, если я говорю, что не пью водку. Я ненавижу, что вся планета слово "Россия" автоматически ассоциирует со словом "водка". Я ненавижу её вкус, цвет, запах, и самоё понятие водки. Мне даже противно печатать это слово — водка. Тьфу.

Как же, сука, заебало переосмысливать прошлое. Всё равно что в очередной раз перетасовывать очень нехилую библиотеку — бег взад-вперёд по этажам, постоянные сверки с каталогами, пыль, непрестанное чиханье. А если споткнёшься, то совсем пиздец. Вот сядешь потом в позе родэновского мыслителя, только разве что с вонючей дымящейся сигареткой, и начинаешь вспоминать. Нет нужды вдаваться в подробности, это совершенно излишне. Ярлыки, комплексы, шифры. Возьмите меня в индейцы Навахо, чей язык так никто и не смог понять. Блятть.

— Я отписался от тебя два года назад, потому что ты слишком искренне и открыто о себе писал. Это было неприятно.

Что ответить? Разве что британским — oh. И характерно поджать губы.

А впереди — какое-никакое, а какое-то будущее. И с ним тоже что-то нужно делать, с этой мутной невнятной шлаеботиной. Бесит нереально. Я себе уже придумал множество идеальных вариантов — сочинять вопросы для игры "кто хочет стать миллионером", присматривать за маяком, преподавать античную историю. Но всё это всё равно бессмысленно и бесполезно. Зачем? — нет ответа. Остаётся смотреть фильмы ужасов и криминальную хронику. Где-то тут был Хольстен. Здравствуй, депрессия. И прикурить бы.

Лучший способ заставить меня смотреть сериал — это запереть железную дверь, шваркнуть за шкирку в кресло, спрятать ключи и отобрать пульт от телевизора. Сегодня это был "Мастер и Маргарита" 2006 года. И мне даже понравилось. Понравился Басилашвили в роли Воланда, да и на родную Москву было интересно посмотреть. От текста романа — минимальные оступления, и даже кот понравился, от которого все плевались. Но вот косяков я всё-таки насчитал.

На кресле, в котором сидел Пилат, надпись: S.P.Q.R., что расшифровывается как SENATVS POPVLVSQUE ROMANVS, "Сенат и народ Рима", только вот незадача — у римлян вообще не было знаков препинания, а на кресле прокуратора (кстати, по историческим источникам, его титул был всё-таки префект, praefectus, a не procurator — это всё набожные греки перепутали) красуются четыре жирных точки после каждой буквы. Кроме того, шрифт больше похож на заголовки дореволюционных газет, чем на принятые римлянами начертания букв.

Сам Понтий Пилат показан в латах, и в красных штанах — а римляне не носили штанов, и более того, оные презирали, как атрибут варварства. Тем более в "такой душный день". Далее, на кресте нет надписи INRI (IESVS NAZARENVS REX IVDAEORVM), которая там была, по всем свидетельствам. А про трусы на всех распинаемых вообще молчу.

Далее косяки про Москву — ладно, что многое снимали не в Москве, это понятно — но вот косяк неприличный совсем, это когда показывают здание КГБ в сепии. Потому что современный вид оно оно обрело только в начале 1980-х, а до этого вместо привычного симметричного фасада этого вольчего логова кровавой гэбни был гибрид — часть гостиницы "Россiя" одноименного страхового общества Российской империи, и идиотская пристройка какого-то советского архитектора. Во времена Булгакова даже и пристройки не было — была одна бывшая гостиница, где чекисты и расстреливали всех без суда и следствия, полагаясь на классовое чутьё.

Ниже на фото — гостиница с пристройкой, и без оной.




А примерно таким его показывают в фильме:


Хорошо хоть, памятник Дзержинскому не показали — его поставили вообще только в 1950-е. А за москвоведение им — два с минусом. Понаехали, наверное. Возьми такого деятеля кино-искусств за нос, и спроси его, откуда взялось название улицы Солянка, и где казнили Степана Разина, и отчего Кузнецкий именно Мост — будут только мычать и сопли пузырями пускать. А где в Москве держали в яме Салтычиху? А где в Москве изобрели салат Оливье? А где Герасим утопил Муму? — не знают нихуя.

Приём, опробованный ещё на столетней давности дохлых владиках. В постели ненавязчиво так спрашиваешь, когда заходит речь о столицах:

— Кстати, а где родился Пушкин?
— В Петербурге?
— Нет, в Москве. А на какой улице?
— На Пушкинской площади?
— Нет, на Старой Басманной.

— А где родился Достоевский?

И далее по списку. Проверено — любого можно довести до истерики минут за четырнадцать.

* * *

PS: — А где родился Максим Кононенко?
подсказка: в городе Апатиты Мурманской области

Началось всё с того, что я год назад написал ничем не примечательный пост. Его несколько раз процитировали, поцарапались в комментах, и, казалось бы, всё. Но упомянутый в посте Кононенко, также известный как mrparker, недавно выследил этот текст в цитатнике rafaevitch в ЖЖ, и приписал его ей. А поскольку она еврейка, прокомментировал так: Израиль юбер аллес!.

Вроде бы, может, показаться, обычные сетевые войнушки. Только вот разница в том, что Кононенко приглашали на приёмы в Кремль к Путину (чем он сдержанно гордился, скромно ставя подписи под фотографиями — "Вот я, а вот президент"), а потом вёл передачу на НТВ в субботний прайм-тайм на пару с Павловским, который отвечает за пиар Путина ещё с 1999 года. И от такого человека слышать "Шнелле, Израиль, шнелле" — по крайней мере, симптоматично.

Симптоматично и для власти, которая все проблемы решает по принципу "тащить и не пущать и побольше по телевизору напиздеть с серьёзным видом", и лично для Кононенко, которому уже впору членский билет НСДАП выдавать.

Пиздец стране, господа, пиздец.

Из всех петербургских построек самые неоднозначные чувства вызывает Исаакий — одновременно и привлекает, и отталкивает. Купол с ротондой прекрасен, но маленькие башенки по углам, с фронтончиками и маленькими куполочками, плюс идеальная симметрия громадных портиков, с мрачными тёмными колоннами, и как он огорожен какой-то решёткой, как слон в зоопарке — всё это вызывает странное ощущение, что что-то с ним не так, что это здание совсем не то, чем оно притворяется, некое подобие негодяя в благородном мундире. Это как если смотреть на лицо человека — глаза красивые, губы чувственные, нос правильной формы, а в целом получается какое-то неприятное впечатление.

Да и "неприятное" — это я неправильно выразился. Исаакий странным образом меня привлекает, потому что на него невозможно не глядеть — странное притяжение, которым для меня не обладают ни Казанский, ни Петропавловская крепость, ни другие доминанты города. С ними всё просто — полюбовался, сказал про себя "Как красиво!", и всё ясно. Или со зданиями, которые вызывают отвращение — такими, как Спас-на-крови или дом Зингера — одного взгляда достаточно, чтобы понять что это — говно, и больше не заморачиваться. А тут — какое-то странное, очень странное притяжение.

Особенно странно, что архитектура Исаакия — классическая, а это мой любимый стиль, и даже формально к собору придраться невозможно — может, потому-то он так меня и задевает, что слишком безупречен? Отломать бы ему пару башенок, что ли, или дыру в куполе сделать, глядишь, уже потерял бы свою загадочность. А пока — может, он чрезмерно царствен, величествен, надменен — не знаю. Остаётся только снова и снова вглядываться в такой недосягаемый купол Монферрана, и думать, и пытаться понять.

* * *

А вот в таких розово-голубых тонах мне всегда и представлялся рай — царство прекрасной, возвышенной архитектуры, совершенно невозможных, но таких удивительных форм, неслыханных масштабов — в вечной нежной предрассветной полудымке. Даже сны такие иногда снятся. И нарисованное небо — в детстве на цветных вкладках в журнале "Огонёк", потом в закутке в торце станции метро "Октябрьская" кольцевая, потом уже на гравюрах Пиранези и на открытках с репродукциями картин художников Ренессанса. Хотя однажды в Петербурге, буквально на минуту, я видел такое небо, что уже никогда не забуду — то небо врезалось в память, как первая любовь. И, по иронии, это было на Почтамтской, как раз рядом с Исаакием.



Хотя, признаться, я за пять минут могу этот проект раскритиковать в пух и прах =))

Из всех петербургских построек самые неоднозначные чувства вызывает Исаакий — одновременно и привлекает, и отталкивает. Купол с ротондой прекрасен, но маленькие башенки по углам, с фронтончиками и маленькими куполочками, плюс идеальная симметрия громадных портиков, с мрачными тёмными колоннами, и как он огорожен какой-то решёткой, как слон в зоопарке — всё это вызывает странное ощущение, что что-то с ним не так, что это здание совсем не то, чем оно притворяется, некое подобие негодяя в благородном мундире. Это как если смотреть на лицо человека — глаза красивые, губы чувственные, нос правильной формы, а в целом получается какое-то неприятное впечатление.

Да и "неприятное" — это я неправильно выразился. Исаакий странным образом меня привлекает, потому что на него невозможно не глядеть — странное притяжение, которым для меня не обладают ни Казанский, ни Петропавловская крепость, ни другие доминанты города. С ними всё просто — полюбовался, сказал про себя "Боги, как же красиво!", и всё ясно. Или со зданиями, которые вызывают отвращение — такими, как Спас-на-крови или дом Зингера — одного взгляда достаточно, чтобы понять что это — говно, и больше не заморачиваться. А тут — какое-то странное, очень странное притяжение.

Особенно странно, что архитектура Исаакия — классическая, а это мой любимый стиль, и даже формально к собору придраться невозможно — может, потому-то он так меня и задевает, что слишком безупречен? Отломать бы ему пару башенок, что ли, или дыру в куполе сделать, глядишь, уже потерял бы свою загадочность. А пока — может, он чрезмерно царствен, величествен, надменен — не знаю. Остаётся только снова и снова вглядываться в такой недосягаемый купол Монферрана, и думать, и пытаться понять.

ВОПРОС: Когда вы поняли, что вы — гей?

МИВА: Когда был довольно маленьким. В отцовском кафе я заходил в комнаты, где отдыхали официантки и официанты. Официантки занимались только тем, что поливали грязью клиентов и своих коллег. Но, вернувшись в кафе, они были сама любезность. В комнате официантов было совсем не так. В то время многие молодые люди хотели стать писателями или художниками, поэтому они много говорили о литературе и кино. Я был маленький, не все понимал, но среди них чувствовал себя очень комфортно. Официантки жили в очень реальном мире, парни были намного более романтичными.

ВОПРОС: Вы увидели женщин с плохой стороны, когда были маленьким?

МИВА: Да. Их окружали красивые вещи, но у них не было мечты. По их комнате были разбросаны косметика и одежда. В комнате официантов тоже был беспорядок, но там валялись книги и тюбики с краской. Меня это привлекало намного сильнее."

Акихиро Мива начинал официантом в гей-баре, был барменом и сутенером, а в 1952 году в семнадцать лет дебютировал как исполнитель шансона.

* * *

А я очень хорошо помню, как я почувствовал, что я гей. В 11 лет я впервые стал жить с мамой, и не совсем понимал, что это за женщина и чего от меня хочет; мне как-то проще было одному, с книжками, или в городе. Может, она чувствовала это, или просто так получилось — от работы в АН СССР она купила путёвку на экскурсию в город Углич. Советский автобус ЛАЗ отвёз нас в Ярославскую область — тогда, кстати, я впервые заметил уёбищность и беспросветность российской провинции — но меня более всего занимал видный мускулистый мужчина в белой майке. Вокруг него так и вились жалкие, задроченные, замученные жизнью и разводами московские советские женщины кому за 30 из лабораторий института общей генетики, а он снисходительно улыбался и всем им шутил. У меня в штанах что-то шевелилось при взгляде на белоснежный хлопок его майки, на его соски, которые карандашными кончиками симметрично выпирали на его громадных грудных мышцах.

В Угличе было лето, море старинной архитектуры (я уже тогда отличал каннелюр от пилястра и поздний русский классицизм от европейского неоклассицизма), и набережная Волги. Мама была в восторге от Волги — и я тоже... ведь по набережной ходили мускулистые русские парни в майках, и это был просто праздник жизни — суровые лица, голубые глаза, русые стрижки под ноль, переливающиеся бицепсы, трицепсы, прессы и ягодицы, лёгкий летний ветер, великая русская река, церквушки, особняки, монастыри, колокольни. И прогулка по Волге на теплоходе, где нас высадили на каком-то берегу — задроченные научные сотрудники тут же запалили костёр и принялись гнусавить идиотские песни под гитару — а я зашёл в Волгу по колено и не хотел выходить.

Наверное, как раз с тех пор я настоящий патриот России, и никакую другую страну уже любить не буду.

По возвращении, я под каким-то предлогом выманил у мамы ключ от номера в гостинице, и побежал туда, потому что мне жизненно необходимо было дать выход своим чувствам — я влетел в номер, плюхнулся на кровать, спешно содрал штаны и так бурно обкончался, что самому завидно стало — и как раз вовремя, потому что мама уже стучала в дверь. Её встретил румяный разгорячённый сын, и на вопрос, "Что это с тобой, деточка?", невинно ответил, "Я так быстро бежал, так быстро бежал, что очень запыхался". С несколько подозрительным взглядом объяснение было принято.

А потом было разочарование: на обратном пути этот мой самый-самый первый секс-символ, мусулистый мужчина в белой майке, пытался пошловато веселить приунывших научных сотрудниц шутками типа, "Посмотрите налево — Спас на картошке, семнадцатый век", пародируя экскурсоводов — когда автобус проезжал мимо очередной взорванной или заброшенной церкви. Ему, наверное, это казалось очень остроумным — а мне нет. На обратном пути мой первый секс-символ был низложен из-за его же собственной умственной уёбищности.

Но любовь к России осталась.
Люди проходят, а любовь остаётся.

Денег нет; отказася от комнаты. Приехал с мальчиком отдать ключи и забрать вещи, что успели подарить петербуржцы — пушыстый свитер, пушыстый шарф, зарядки к мобильнику и — самое важное — сим-карты мои, московские... И тут обнаруживается тотальный упс. Девочка парня, который сдавал мне комнату, устроила в ней генеральную уборку, и все сим-карты, как оказалось. погибли. Точнее, отправились на помойку.

Парень, который сдавал мне комнату, очень хороший. Увидев моё расстроенное еблище, он предложил сходить к помойке покопаться, вдруг там ещё пакеты с мусором остались, и симки найдутся. Я повздыхал и согласился.

Итак, картина: мы роемся в громадной питерской помойке. Как в мультиках — героев не видно, только в разные стороны летят старые башмаки, объедки, картофельные очистки, и прочая гнусная гадость. Точнее, не летят — я их выстраивал шеренгами поверх бака, а когда места стало не хватать, стал швырять в соседний бак. Парень очень настойчиво просил меня не мусорить, на что я отвечал, что я москвич, мне можно. Очередной пакет с "чужим" мусором лопнул в полёте, и спектакулярно рассыпался апельсиновыми корками, обёртками от чипсов и подозрительного вида склизкими ошмётками по асфальту. "Ай-ай-ай!", сказал питерский парень, который сдавал мне комнату, и посмотрел на меня так, будто я только что Ленинград Гитлеру сдал.

Но мне было похуй — у меня же в московской симке столько номеров записано. Только тут я сообразил надеть перчатки. Вскоре раздался мой радостный вопль, "Хольстен! Это бутылка от Хольстена! Моего Хольстена! Значит, пакет где-то рядом!" — ошмётки и прочее бытовое говно продолжали разлетаться в разные стороны с утроенной скоростью, но нас ждало жестокое разочарование — оказалось, бомжи ещё раньше раздербанили нахуй все пакеты, а в двухтонном мусорном контейнере искать симку это всё равно что искать скромную песчинку в бескрайних пределах мирозданья.

— Зато я в первый раз копался в настоящей помойке! — утешил я парня, и заодно самоё себя.
— Жаль, симку не нашли. Но ты был идеальный квартирант! — ответил он.

Душевно так расстались. Я вернулся к автомобилю, сел на пассажирское сиденье, и рассказал всё мальчику, что симки нет, и больше никогда, наверное, не будет. Он протянул мне руку, чтобы утешить — я её пожал, утешился, подумал, и добавил вдогонку — руки не забудь помыть, как домой вернёмся.

— А что?
— Да, так... Я всё время пока ты меня ждал, в помойке копался. Московскую симку искал.

Бедного мальчика перекорёжило так, будто меня только что из чумного барака выпустили. Хорошо ещё, что от неожиданности не врезались в столб, в киоск или в троллейбус. Он потом по дороге присматривается — а я весь в каком-то пыльном говнище, совершенно весь — наверное, кто-то до этого успел мешок от пылесоса в контейнер вытрусить. По итогам дня меня раздели догола и отправили мыться, а всю одежду засунули стираться.

Зато я впервые в жизни рылся в помойке. А что, тоже экспириенс.

Бег по острию ножа — пошлость, штамп, но так оно и есть; когда знаешь что справа огонь, а слева пламя, и под ногами нет ничего, кроме абсурдной веры в вечность данного момента. Тогда становится тихо и спокойно, и можно глядеть на бескрайнее северное небо, потому что всё равно некуда бежать, кроме как дальше вдаль по заточенной стальной кромке. Я таким родился, и так вырос — не верить в худшее, не надеяться на лучшее, и просто смотреть на мир и не удивляться порезам на подошвах. Наверное, это моя самая лучшая профессия — ведь мирозданью кто-то нужен, чтобы на него смотреть — может, ему, мирозданию, действительно скушно оттого что порождённые им миллиарды людей только и озабочены тем, как прожить день, успеть на метро, получить зарплату и посмотреть любимый сериал, и ничего другого вокруг не замечают, кроме как "холодно — нужно надеть шарф" или "доллар упал — теперь покупаем евро" или "смотите, как Гурченко постарела". Я не верю, что мирозданию безразлично наше отношение... А мы что? Откупаемся христианскими церквями, языческими кладбищенскими обрядами и бюллетенями с голосами за "Единую Россию", да присказками типа "лишь бы войны не было". Одномерность, деревянная школьная линейка, регулярность предсказуемых миллиметровых мыслей.

Вот так, чёрным зимним петербургским утром, когда идеально тихо, и никто не видит, и только храп друзей доносится из-за спины, можно побыть, немножечко, самим собой. Хотя в себя углубляться, конечно, не стоит — внутри-то куда как больше страшного, чем снаружи.

Приснилось, что я в постели с Гитлером. Постель была большая, мятая, потная и душная, а перед нею стоял телевизор, где нон-стопом крутилась документальная хроника нацистских маршей, а Гитлер в чёрном мундире пытался меня обнимать и требовал извращённого секса. Я оборонялся тем, что пытался развести его на разговоры о партийных делах НСДАП и спрашивал, что он думает про Сталина и так далее, чтобы переключить его мозги на другие материи, не относящиеся к сексу. Вообще Гитлер был противный — дряблый, скукоженный, с холодными тонкими пальцами, с усиками, накрашенными гуталином. Мда. Не стоит перед сном смотреть канал "History".

Прочитал только сейчас комменты читателей на запись про патриарха. Тихонечко охуел. Это если мягко сказать.
Так вот. Раз уж у нас Единая Россия — Путин-Медведев-Гундяев, то суть в том, что я верю ни одному из них.

Я не верю Конституции, потому что её перетолковывают, как кому удобно, Равно как и Библии, потому что эту хуйню священную писанину можно толковать сколь угодно многими способами. По-моему, она больше смахивает на бульварную газету — сначала криминальная хроника, "Авраам хотел зарезать сына, потому что у него началась белая горячка и ему показалось что с ним говорит Бог", "Моисей завёл евреев в пустыню а-ля Иван Сусанин, возбуждено уголовное дело", "Трагическая гибель Содома и Гоморры от взрыва складов с пиротехническими изделиями китайского производства", "Пожарная охрана предупреждает: граждане по имени Моисей, опасайтесь горящих кустов".

Потом проплаченный властью официоз: покайтеся, трезвитеся, придите к Нему, Он вас простит. И куча беспробудного пиздобольства, написанного таким непроходимым канцеляритом, что мало кто одолевает больше двух-трёх абзацев. Но зато, не читав, все заранее в восторге, и рукоплескают дядечке, завёрнутому в красивое покрывало, с позолоченным ночным горшком на голове и с метёлкой на подбородке, известный как патриарх, потому что это он типа, символ. (символ непонятно чего — прим. внутреннего голоса).

И всё заканчивается апокалипсисом — вялой имитацией голливудских фильмов ужасов, что соответствует стандартному газетному пиздобольству так называемых политологов и аналитиков: "О, откроются семь книг, и сломаются семь печатей, и треть мира погибнет. А потом выйдут семь ягнят и отгрызут всем бонусы к зарплате. А потом прискачут всадники Аль-Каиды и всех порубят на суши и сашими".

А также кроссворд и колонка юмора.

Катались на авто по Петербургу. Сначала на почтамт, получить немного денег — Каменноостровский проспект я уже знаю, а там дальше совсем хуйня — Дворцовая набережная, Адмиралтейство, Сенатская площадь, и у Исаакия направо на Почтамтскую — проще чем на Садовом кольце два пальца обоссать. Потом поехали на самый юг Петербурга, и нахуй там заблудились, как только съехали с Московского проспекта. Потому что такие достижения цивилизации, как дорожные указатели и вывески на домах с названиями улиц, до Петербурга, видимо, пока ещё не добрались.

В общем, два мальчика-долбоёба на синеньком Ниссане ржали и шарахались по окраинным улицам, где страшно и темно; из меня реально хуёвый штурман — с картой в одной руке, с бутылкой Хольстена в другой, и рассказами о своих московских похождениях пополам с воплями "А-а-а!!! Мы только что проехали поворот на улицу Орджоникидзе, нужно было поворачивать направо!"

А обратно возвращались, это была вообще песня. Чуть не свалились в открытый канализационный люк, на каком-то пешеходном переходе какой-то злой пешеход со всей дури врезал сумкой по багажнику авто (наверняка подлый шпион-диверсант, засланный дохлыми владиками), а потом я на час завис в супермаркете, выискивая ингредиенты для блинов. Я в этом вопросе хуже женщин — могу полчаса втыкать на витрину с разными марками, скажем, сливочного масла, мучительно соображая, какое же из них лучше, и внимательно читать состав, дату выпуска, срок хранения, и сканируя все остальные параметры, включая запах, внешний вид продукта, и дизайн упаковки. Совместными усилиями с друзьями из Москвы по телефону, блины получились няма-няма, зебда-зебда.

Экскурсия по всему ночному Петербургу — это, конечно, лучший подарок.=)))

13.54 Путин создал Нациоанальный антикризисный центр со штатом 900 человек.
(с) fontanka.ru

Браво, Путин, браво! Кризис? В стране сокращение? Снижаются зарплаты? Денег не хватает? Ах! Что делать? Пра-а-авильно, посадить почти тысячу человек на хорошую зарплату, с премиями и казенными авто, чтобы они умные слова писали и бумажки с места на место перекладывали, и истратить ещё несколько сотен миллионов рублей на закупку мебели, канцпринадлежностей, оргтехники и ремонт помещений, и при этом — даже не покраснеть, а наоборот, типа, гордиться.

Браво. Аплодисменты!

Полчаса как мне исполнилось 33 года.

Мы живем в мире видимостей — якобы фильмов, якобы звезд, якобы поп-исполнителей, якобы телевидения, якобы литературы, якобы президента, якобы конституции, якобы внутренней и якобы внешней политики, якобы России, якобы успеха, якобы удвоения ВВП, якобы принципиальности, якобы честности, якобы морали, якобы религии, якобы силы. Якобы — Якобы — Якобы. Заебало "якобы". Или якобы заебало.

(с) Николай Усков, here.

* * *

Сижу щас, читаю ленту. Рядом бубнит телевизор. "Во Владивостоке прошёл митинг в поддержку антикризисной политики российского правительства". Я поперхнулся пивом и захихикал — так и представил себе, как люди в мороз выходят из домов на площадь во Владивостоке, чтобы помитинговать в поддержку антикризисных мер. Поначалу подумал, что вообще ослышался. Посмотрел на экран — и начал неприлично ржать — действительно, машут люди красивыми плакатиками "Россия за Путина и за Медведева!" И тут диктор добавляет: "На митинг вышли врачи, учителя, рабочие и пенсионеры". Особенно во Владивостоке — в свете недавних событий. Всё, у меня началась истерика. Аж мальчик проснулся. Теперь он жуёт сосиски и жалуется что я не даю ему спать.

Интересно... Есть ли хоть один человек, который зимой утром попрётся махать плакатиками в пользу того о чём пиздят крысята в галстуках?

Кто бы сомневался, что патриархом станет табачный магнат-миллиардер с характерной фамилией Гундяев. Ха. Ха. Ха.

Особенно характерно, как всякие старые пёзды по ТВ с умилением вспоминают, как подросток Гундяев интересовался тем и этим и ещё чем-то. Это вообще в характере русского народа — умиляться над какой-нибудь хуйнёй, которой страдали великие мира сего, пока были задротами\мокрощёлками, особенно в нежном возрасте: чего только стоят октябрятские значочки с кудрявым Ульяновым. Сиськи Крупской в студию, новому патриарху на корону в украшение, и эмблемку British-American Tobacco, со стразиками, поверх блядской патриаршей шапочки, на пару с декоративным благочестивеньким крестиком.

Закурим?

К вопросу о самоубийстве в Неве, что там теперь нихуя невозможно утопиться, потому что Нева, сука, замёрзла — сегодня по местному телевидению показывали шикарный сюжет: прохожие вызвали МЧС, потому что по льду Невы шарахался 20-летний юноша, даже трезвый, страстно желавший именно утопиться. Приехали спасатели его спасать, да не одни, а с водолазами, на случай если он и правда утопится (видимо, трупик доставать, если что — прим. внутр. голоса). А у Васильевского острова Нева широкая, неебаться.

И вот, спасатели побежали за мальчиком. А мальчик — от них. Два раза проваливался под лёд, но выбирался и продолжал бегство. От стрелки Васильевского острова гонка продолжалась несколько километров, под Троицким мостом, и только за Литейным мостом его наконец поймали. Показывали спасателей — им самим было смешно. Мальчик продрог, но пытался шутить. Наш человек.

— Я увидел телепузиков, и испугался, и побежал.
(Телепузики — это водолазы.)

— А вообще МЧС приходится в среднем снимать несколько человек с Невы в неделю,
которые пытаются утопиться — жизнерадостно сообщил голос за кадром.

Хм, а это опция. Если поймают, я буду брыкаться, кусаться, пинаться, и вопить "пошли нахуй, пидорасы! а-а-а! насилуют!". А так, у меня вообще непростые отношения с водоёмами.

Б Л Я Д Ь , Я
В Б Е Ш Е Н С Т В Е

АААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

П У Л Е М Ё Т О В
С Ю Д А ,
П У Л Е М Ё Т О В ! ! !

Извините, вырвалось.

Ангелы-хранители сработали на отлично. Нас даже ни разу не остановили, хотя по улицам Кронштадта мы плутали, как Наполеон в снегах России. Мне доверили карту и роль штурмана. Я полностью воспользовался предоставленной возможностью и по Кронштадту мы нарезали кругов тридцать, по самым разным улицам. К гаваням, правда, приближаться не решились — а то их, наверное, охраняют. Мальчик и так на меня рявкал: "А ну спрячь пиво!". Концлагерь, блятть.

В общем, Кронштадт — это пиздец. Нет, господа, вы не поняли... Кронштадт — это пи-и-и-изде-е-е-ец! Мытищи-Мытищи по сравнению с Кронштадтом это просто Нью-Йорк. Старинные здания с заколоченными окнами — заколоченнными ржавым корявым железом. Исторический центр почти уничтожен — пятиэтажек и прочего большевистского градостроительного "творчества" гораздо больше, чем исторических зданий. Общее ощущение от Кронштадта — такой невыносимой депрессии, что хочется жить просто от того, что ты там оказался совершенно случайно, и никогда, о, боги, никогда!!! — туда не вернёшься.

Во всём городе нет ни единого — повторяю, ни единого — светофора. При этом половина улиц с односторонним движением. Правда, на улице Советской (тьфу!) я вышел из машины почитать мемориальные доски на старинном здании — оказалось, это типа "каменная летопись" города, в которой ничего не сказано про Кронштадтский мятеж, когда матросы чуть не стёрли большевиков и Ульянова в пудру, но зато говорится о том, что именно в Кронштадте впервые в 1848 году применили морфий и опий для обезболивания при операциях и что именно оттуда отправилась полярная экспедиция Беллинсгаузена. Всё время пока я читал каменные доски, мальчик за рулём отчаянно сигналил и даже звонил на мобильник — я махал ему рукой что, типа, всё в порядке, и сбрасывал звонки — и только потом обнаружилось, что в соседнем доме находится лежбище скотиков отделение милиции, а я втыкал на историю Кронштадта с пивом, и смачно отпивал, мимо каждые три минуты проезжал-с милицейский-с автомобиль-с, и каждую минуту проходил сотрдник-с в форме-с. Но пронесло.

Зато я обнаружил самое громадное окно в стиле модерн начала века — такого нет даже в Москве. Размером с... даже не знаю сравнить с чем. Пара трамваев туда бы въехала, это точно. Я так пищал от восторга, так пищал! Сфотографировал на мобильник. А-а-ааа! Кронштадтский обводный канал замёрз. Зато видел с дамбы Финский залив, который ещё не до конца замёрз. На обратном пути просчитывали, где в него можно свалиться и утонуть нахуй. После Кронштадта — де-е-епре-е-ессссси-и-и-йа-а-ааа...

Стою на утренней улице Достоевского, курю, смачно харкаю, плюю. Слева издалека — "цок-цок-цок". Думаю, все, блятть, к нам Ксения, не будем говорить кто, пожаловала. Разворачиваюсь. А там такая крохотная старушечка, ростом мне едва по пупок, но в пальто и беретике, цок-цок-цок по панели, не хуже чем Первый Белорусский фронт, и беда, если кто встанет на пути. И поворачивает на Кузнечный, к метро. Боги, о, боги, как трогательно. Петербург, Петербург. Цок-цок-цок. Петербург, я люблю тебя!

* * *

Наверное, многих заебало, что я так пищу от Петербурга, но я всегда всё пишу честно, как есть, и за три месяца ни разу от него устал =)) И погода здесь просто потрясающая — сухо, нехолодно, неветрено; в общем, ноябрь v. 2.0.

А ещё спрашивали — "это у депрессия просто так, или депрессия именно по Алексу?". Вот ведь дети-долбоёбы. Алекс, он как солнце. Иногда он светит, иногда его не видно за облаками, но зато я точно знаю что он где-то там есть. Последний раз он звонил сегодня, хотел денег обратно, которые прислал, когда я в ноябре сидел у Гостиного двора (катастрофически уёбищная архитектура — Матвиенке на заметку) с тремястами рублей в кармане и втыкал на холодный ветер вдоль Невского и реально думал что мне всё, пиздец, приплыли котята, здесь мы косточками и ляжем.

Не, господа, депрессия она не такая — она хитрая. Она то затаится, то вдруг выпрыгнет и душит, не хуже Джека-потрошителя или кого там... В общем, вдруг резко хуёво становится. А Алекса я любил и люблю и буду любить всегда, я никогда этого не скрывал — сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось, я его люблю и буду любить всегда, пусть даже он так же далеко, как закатное солнце. Бежишь-бежишь к нему, спотыкаешься, и падаешь еблищем в сжатую пшеницу, а он всё так же далеко, но зато ведь я знаю, он есть, хоть и хочет денег, что тогда прислал.

И Сашенька тоже есть; для него у меня есть отдельный воображаемый языческий храм; я никогда не забуду как ... так, всё, это лишнее и личное. Приезжал он в Петербург, и я смотрел на него, смотрел, смотрел, и так дьявольски хотелось обнять его, прижать его, в трогательной клетчатой рубашечке, помурлыкать — но, увы, не комильфо. Пришлось пытаться быть смешным. В итоге меня обозвали "уголовной рожей". Это верно, если брать аспект эстетики, но ведь не в этом суть... А сквозь облака, сквозь облака, сквозь муть лет и дрянь встреч, светит, светит Алекс. Хм. Потому что я люблю его и буду любить всегда. 2001, 2002, 2003, 2004, 2005, 2006, 2007, 2008, теперь вот 2009, а так мало чего меняется.

Я говно. Даже Катя Салем сказала, "Вова, у тебя лучше проза получается". Ада сказала, "Вова, если честно, то стих — говно". Да, наверное, следует признать, что я не умею писать стихи, и тем более романсы. Сколько раз за сегодняшний день мне хотелось побиться лобиком об стеночку и закатить форменную, фирменную питерскую истерику. А-а-а-аааа! Я глупая тупая никчёмная серая пидорская московская бездарность!!! А-а-а-ааа!!! *здесь вопли а-ля рыдающая Нюша из смешариков, когда потеряла Тузю". Вчера накрыла неслабая паническая атака, и только семь часов Смешариков кряду смогли помочь. До кучи ещё четвёртая серия "Гостьи из будущего" по белорусскому ТВ. Но в недолгом сне всё равно снились кошмары.

Меня никто не любит и все ненавидят... А-а-а-ааааа!!!!!

Гррр. Пошли все нахуй. Буду слушать белогвардейские романсы и... и... не знаю.

Поблёк, обмяг мой вялый куцый череп,
И глазок слизь не радует души,
И так далёк тот тёплый, милый берег;
Грубеет грязь, засохли камыши.

Что хуже может быть,
Чем гордости страданье,
Надежды стон, мучений приговор;
Но, на рассвете, дай
Одно желанье —
Оставить втуне
Этот вечный спор.

Планет мирьяды вьются у порога,
И сотни солнц охотно дарят свет;
Зачем ответов, данных нам — так много,
Вопросов, только, в лотерее — нет.

Да, смерть и жизнь,
Всё пошлость и банальность;
Достань словарь,
Проверить, что есть что,
Рассвет-закат, убожество и крайность,
Камыш засохший, снег,
И всё — не то.


* * *

Не могу дописать, впал в депрессию. Особенно на последней строчке, где почему-то хотелось написать или "конь в пальто", "сельпо", или вообще "кашпо", то есть, такая хуйня, в которую прячут цветочный горшок, чтобы он выглядел прилично... (хм... "вся наша жизнь — кашпо?" прим. внутреннего голоса). А романс — потому что только под гитару с бантом на грифе, надрывным голосом, отпивая Мартини из конической рюмки и трогательно пуская дым тонких коричневых сигарет в облезлый потолок. И в лакированных штиблетах, как все на Кузнецком.

Ну вот, наорал на мальчика. А с другой стороны, правильно. Если я чем-то занят, нехуй мне над душой коряво шутить и давать ценные советы типа "хозяйке на заметку". Это — самый верный способ пробудить во мне зверя не хуже собаки Баскервилей, особенно когда я зависаю над кастрюлей минут на семь в трансе, размышляя, чего и сколько ещё добавить, и нюхаю ингредиенты. В итоге салат получился едабельный и даже вкусный, но не фонтан. А от перца (добавленного по "совету") я до сих пор чихаю. Апчхи.

А вообще я как-то совсем оторвался — и географически, и психологически — от всего привычного, так что и сам толком разобраться не могу; жизнь как несколько скверно проявленных негативов, наложившихся в кадре по нерадивости фотографа; то ли бракованный калейдоскоп, то ли шизофренический сон дальтоника под кислотой. Лишь три привычные константы, как оси координат, держат фокус: хольстен, уинстон, интернет.

С другой стороны, я же тоже заебал мальчика фильмами про римлян — при одном слове "Рим" он уже громко кричит, "о, нееет! Вова, только не римляне!".

По ступеням вниз, декаданс. Ошибка была в том, что я сразу попал в Петербург, как дитё, съевшее вишенку с верхушки свадебного торта. Надо было потихоньку, постепенно, размеривая шажочки дюймовой линейкой, а я сразу прыг-скок, на самолёт, и пиздец. И даже толком утопиться уже не получится — Нева нахуй уже замёрзла, сука. Разве что еблище разбить об лёд и ждать приезда МЧС, которое я ненавижу, и утирать кровавые слёзки. Впрочем, рано ещё. Щас пофырчу. Смешно и скушно топиться. Но зато нужно всегда иметь запасный выход. Есть ли у вас план, мистер Фикс? — о, да, у меня есть план, мистер Фикс! План А, В, С, D, и ещё хватит на половину литер латинского алфавита. (И все безумные што пиздец — прим. внутреннего голоса). В общем, все мы умрём, погибнем и навсегда растворимся в блядской бездне безжалостного мироздания, хлюп-хлюп, кап-кап. Так прекрасно предаваться мыслям о смерти в Петербурге, что я искренне жалею, что родился не здесь — а то я бы точно утопился в канале лет этак в шесть, вместо того чтобы так страдать и мучиться, а-а-а...

Смотрели дрянное порно, без интереса пили пиво. Обменивались историями секса из раннего детства. На экране пластмассовые немцы немо ебались. Я вяло тискал свою пипку, и вспоминал школьные годы, и обменивался репликами малоприличного содержания. Наскучило. Нажал кнопку на пульте — и — "Смешарики". АААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!! — слышали, наверное, все соседи. Сразу две серии подряд! А-а-а-аааа!!!

— Может, ты порно на паузу поставишь? — спросил мальчик.
— Что? А. Да-да, конечно. Смотри, какая прикольная Нюша!
— Я, наверное, буду смотреть их и после того как ты уедешь.
— А ёжик! А ёжик!
— Что ты несёшь?
— Это Лосяш.
— Я спрашивал, что ты несёшь, а не кто это!
— А это Крош, смотри!

Хотя куда я уеду — вчера мама по телефону в очередной раз сказала, что мне не нужно возвращаться в Москву. Весело, неебаться, не хуже Смешариков. Я вот пишу, а немецкое дрянное порно всё стоит на паузе. Ещё много чего было — я сам себя побрил почти налысо триммером бритвенной бритвы, отчего очень сильно охуел Real Sugar, который приехал в Петербург с женой и с братом и с женой брата — о, это отдельная песня, как до шести утра из ванной комнаты неслись вопли "Сука бля мне больно, ааа!" — петербургский мальчик помогал мне справиться с макушкой, где гнездились особо упрямые хохолки. У меня же деда осетин, а я сука ебливый и курчавый. Три часа в ванной комнате. Пиздец. Волосы спустили в унитаз. Нажрались.

Ещё самые разные люди подогнали мне шикарные зимние ботинки, пушыстый шерстяной свитер и прекрасную шапочку-пидораску. Не знаю, как в Петербурге, но в МСК их так называют. Она греет уши и мой оголённый свод черепа.

— Мда. Как бы тебя хачи не замочили.
— А что, могут?
— Ну, если ты один, а их много, могут убить.