Прежде всего следует упомянуть, что есть два варианта имени: Элагабал и Гелиогабал. Что-то там напутали с греческим и арабским ещё в античности, типа как у нас с галошами и калошами. Все цитаты — по "Истории августов".
Император Гелиогабал, урождённый
Varius Avitus Bassianus, а впоследствии
Marcus Aurelius Antoninus Heliogabalus пришёл к власти весьма любопытным образом: благодаря своей бабушке Юлии Мезии. Когда в 217 году убили императора Каракаллу, которому она приходилась тётушкой, она подняла бунт в сирийских легионах (какая деятельная старушенция, а?), организовала сражение под Антиохией, в которой убийца Каракаллы, Marcus Opellius Macrinus, потерпел поражение, и был убит вместе с сыном, а внук Мезии, 14-летний Гелиогабал, стал императором Римской империи, Pater Patriae, Pontifex Maximus, и прочая, и прочая.
So far, so good. Обычные римские разборки. А вот потом начинается самое интересное. Обратимся к источникам:
Прежде он назывался Варием, а затем Гелиогабалом, потому что был жрецом бога Гелиогабала, которого он привез с собой из Сирии и которому он воздвиг храм. Наконец, получив императорскую власть, он был назван Антонином и был последним в Римской империи, носившим это имя.
Предвосхищая последующие события, хочу уточнить, что в то время имя Антонинов было для римлян таким же священным, как "Цезарь" лет за 200 до этого, благодаря Марку Аврелию Антонину, которого вы все, конечно, знаете, и которое чуть не стало нарицательным — так же как фамилия Цезарь, в общем-то, обозначает всего лишь "мохнатый, волосатый", и это слово стало нарицательным только после Гая Юлия Цезаря. Так вот, этот Гелиогабал так всех заебал, что после него никто больше не принимал имя Антонинов.
Но поначалу всё было весело; все кричали ура! и в воздух чепчики бросали, пока у этого очаровательного чувака не проявились первые признаки слома мозга на почве религии:
Он освятил храм Элагабала на Палатинском холме, возле императорского дворца. Он стремился перенести в этот храм и лепное изображение Матери богов, и огонь Весты, и Палладий, и священные щиты Марса, словом — всё, что глубоко чтят римляне. Он добивался того, чтобы в Риме почитался только один бог Гелиогабал. Кроме того, он говорил, что сюда надо перенести религиозные обряды иудеев и самаритян, а равно и христианские богослужения — для того, чтобы жречество Гелиогабала держало в своих руках тайны всех культов.
К слову, Гелиогабал — бог-покровитель какого-то сирийского города, который почитался как камень, упавший с неба. Ни о чём не напоминает? Видимо, в те времена на Ближний восток постоянно падали метеориты, и вот такая мусульманская хуйня в итоге получилась. А имя император себе в честь этого камня и взял.
А вот сейчас самое интересное — разнузданный секс, — Roman emperors style!
Когда он проводил зиму в Никомедии, занимаясь всяким грязным развратом, отдаваясь мужчинам и ведя себя по-свински, воины сразу раскаялись в том, что они сделали, — именно в том, что они составили заговор с целью поставить государем этого Гелиогабала. На самом деле, кто способен терпеть императора, у которого все полости тела служат для похоти? Наконец, и в Риме у него было только одно занятие: он имел при себе рассыльных, которые разыскивали для него людей с большими половыми органами и приводили их к нему во дворец для того, чтобы он мог насладиться связью с ними.
В общем, отрывался юноша, как мог. Что поделать — поздняя Римская империя! Хорошо хоть, провинциями не разбрасывался, как Галлиен, а всего лишь хотел поебаться, пока не убили. Я, кстати, знал одного парня с действительно гигантским хуем — толщиной с моё запястье — и понимаю, что это вызывает всегда некоторое волнение, если не сказать удивление и восхищение. Впрочем, женщинам этого не понять — им же не приходит в голову меряться, у кого пизда шире. А вот хуй — другое дело. Хватаешься за такую горячую твёрдую штуку размером с бутылку пива 0.33 — бля-а-а!
Кроме того, у себя во дворце он разыгрывал пьесу о Парисе, сам исполняя роль Венеры, причём одежды его внезапно падали к его ногам, а сам он, обнаженный, держа одну руку у сосков груди, другой прикрывая срамные части тела, опускался на колени, выставляя свой зад, выдвигая его и подставляя своему любовнику. Кроме того, он раскрашивал себе лицо так, как рисуют Венеру; всё тело у него было вылощено. Он видел главный смысл жизни в том, чтобы быть достойным и способным удовлетворять похоть возможно большего числа людей.
Вот бы нам Путина такого, который хотел бы сексуально удовлетворить как можно больше своих подданных! Или Медведева — его ебёшь, а он подмахивает. И похрюкивает, и покрякивает. Шикарно! Захотел удовлетворить свою похоть — идешь в администрацию президента. А путинская и медведевская жёны удовлетворяют лесбиянок на Тверском бульваре. Потом в супружеской постели обмениваются впечатлениями, как провели день.
Возницы Протоген и Кордий сначала были его товарищами в состязании на колесницах, а затем — спутниками всей его жизни и участниками его действий. Многих, чьи тела ему понравились, он переводил со сцены, из цирка и с арены — во дворец. Гиерокла он так любил, что целовал его в пах (даже говорить об этом стыдно), уверяя, что этим он совершает священнодействия в честь богини Флоры.
Ай-яй-яй, неведомый христианский автор "Жизнеописаний августов", с каких это пор об обыкновенном минете стало стыдно говорить? Ну, любил император пососать хуй у возницы под благовидным предлогом — подумаешь! В Риме возницы имели примерно такой статус, как у нас кинозвёзды, а кто в России не хотел бы отсосать у, к примеру, Брэда Питта? И как выражается-то — "целовать в пах"... Ханжа!
Он устроил общественные бани в здании дворца и открыл для народа бани Плавциана, чтобы благодаря этому иметь возможность набирать для своих утех людей с большими половыми органами. С той же целью он тщательно заботился о том, чтобы по всему городу и среди всех матросов разыскивали онобелов: так называли тех, кто казался более мужественным. Имя же Антонина, которое он захватил себе, он только позорил.
Ха! Гелиогабал тоже любил моряков! Этот император мне положительно симпатичен. Возницы, моряки, мужественные парни с большими членами, а-а-а!
Некий Зотик имел при нем такое значение, что все начальники дворцовых ведомств смотрели на него как на мужа их господина. Гелиогабал справил свой брак с Зотиком и совокупился с ним, причём была у него и посаженная мать. Затем он самым бесстыдным образом спрашивал философов и очень почтенных людей, испытывали ли они в юности то, что испытывает сейчас он; он не только никогда не избегал непристойных выражений, но и изображал пальцами бесстыдное действие и не проявлял никакого стыда в обществе, даже когда его слышал народ.
И правильно делал. Как же не поиздеваться? Или что, лживо-благопристойное якобы-благополучие наших говорящих пёзд в галстуках чем-то лучше? Гелиогабал был хотя бы честен, и говорил о том, что ему интересно, а не бубнил про удвоение ВВП и не нёс ахинею про геополитическую роль и особый путь и рост благосостояния россиян.
Префектом преторианской гвардии он назначил плясуна, который выступал в качестве актёра в Риме; префектом охраны он сделал возницу Корпия; префектом продовольственного снабжения он поставил цирюльника Клавдия. На прочие почётные должности он выдвигал тех, кто заслужил его благосклонность благодаря огромным размерам своих срамных органов: ведать сбором двадцатой части наследств он велел погонщику мулов, велел и скороходу, велел и повару, и слесарю. На пирах он помещал рядом с собой чаще всего продажных мужчин, находя особенное удовольствие в том, чтобы прикасаться и прижиматься к ним; из их рук он главным образом и принимал кубок, когда пил.
В общем, император Гелиогабал любил рабочий класс. Ахтунг, ахтунг! Император Гелиогабал — настоящий марксист! Может, и сам Маркс был неравнодушен к погонщикам и слесарям? А продажные мужчины, это ведь тоже пролетариат... Так вот это к чему, "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"
Его недоброжелателями были главным образом те, которые скорбели о том, что он предпочитает им — для всякого рода развратных действий — людей с бОльшими половыми органами и с бОльшими возможностями. Отсюда и зародилась мысль убить его. Так было во дворце
Ну да. Как всегда — ревность отвергнутых любовников. Ай-ай-ай, император больше не даёт нам себя трахать, он нашёл себе громадный моряцкий хуй, а мы ему теперь больше не нужны! Давайте убьём императора! К кому обратиться? Конечно же, к легионам!
В лагере же воины в ответ на мольбы префекта сказали, что они пощадят Гелиогабала, если он удалит от себя грязных людей, возниц и актёров, и исправится; Словом, от него были удалены Гиерокл, Кордий, Мирисм и двое негодных близких к нему людей. Кроме того, воины дали поручение префектам не позволять Гелиогабалу жить дальше так, как он жил. Но Гелиогабал неотступно просил вернуть ему Гиерокла, этого бесстыднейшего человека, и каждый день строил козни против Цезаря.
Вот тут автор "Жизнеописаний августов", сам того не ведая, выдаёт, что так ненавидимый им Гелиогабал был не таким уж плохим человеком. Во-первых, в третьем веке легионеры резали императоров как щенков — мало кому удавалось прожить в пурпурной тоге больше года. С легионами шутки всегда были очень, очень плохи. И то, что легионеры начали торговаться — "Ты перестань ебаться с гастарбайтерами, тогда мы тебя не будем убивать" — это факт, неслыханный в истории Рима. Обычно у центурионов разговор короткий — меч в рёбра, и да здравствует новый император! (месяцев на пятнадцать, если повезёт).
Во-вторых, сам Гелиогабал оказался не трус. Зная, что его вот-вот могут убить, и что существует цезарь-наследник (будущий император Александр Север, очень популярный, хотя его потом тоже убили года через два), он всё-таки требовал "своего Гиерокла", того самого, которого "целовал в пах". Любил, значит. Рисковал ради любимого всем. Ебался-то много, а этого — любил. И не боялся мечей преторианцев, лишь бы вернули Гиерокла. Впрочем, это проявление храбрости кончилось плохо:
Но воины, главным образом преторианцы, сговорились между собой. Прежде всего были убиты различными способами соучастники его разврата: одних убили, отрубив им необходимые для жизни органы, другим пронзили нижнюю часть тела, чтобы их смерть соответствовала образу их жизни. После этого бросились на Гелиогабала и убили его в отхожем месте, куда он бежал. Затем на виду у всех тащили его труп. В виде последнего надругательства воины хотели бросить его труп в клоаку. Но так как оказалось, что эта клоака не могла вместить его, они сбросили его с Эмилиева моста в Тибр, привязав к нему груз, чтобы он не всплыл на поверхность и никогда не мог быть похоронен.
Убили бедняжку, зато как пожил! — такое количество подробностей, которое автор жизнеописаний августов выдаёт про Гелиогабала, по сравнению с другими императорами, показывает, как славно ушёл в отрыв этот сирийский мальчик:
Он первый завёл серебряные самоварящие сосуды, первый — и серебряные котлы. Были у него и сосуды по сто фунтов весом, серебряные, с резными украшениями; некоторые из них были обезображены имевшимися на них сладострастными изображениями. Смысл жизни состоял для него в придумывании каких-нибудь новых наслаждений. Он устилал розами столовые, и ложа, и портики и гулял по ним; также — всякого рода цветами: лилиями, фиалками, гиацинтами, нарциссами. Он купался в водоёмах только в том случае, если туда были влиты ценные душистые мази или эссенция шафрана. Он не соглашался возлечь на ложе, если оно не было покрыто заячьим мехом или пухом куропаток, который находится у них под крыльями.
У него были — как для столовых, так и для спален — ложа, сделанные из массивного серебра. В подражание Апицию он часто ел пятки верблюдов, гребни, срезанные у живых петухов, языки павлинов и соловьёв, так как считалось, что тот, кто их ест, не поддается моровой язве. Его дворцовой охране подавали огромные миски, наполненные внутренностями краснобородок, мозгами фламинго, яйцами куропаток, мозгами дроздов и головами попугаев, фазанов и павлинов.
Собак он кормил гусиными печёнками. Были у него любимые приручённые львы и леопарды. Их, обученных укротителями, он неожиданно приказывал уложить за второй и третий стол, чтобы позабавиться страхом гостей, так как никто не знал, что звери — ручные. Он сыпал в ясли своим коням грозди анамейского винограда; попугаями и фазанами он кормил львов и других животных. У него в продолжение десяти дней подавали вымя дикой свиньи с её маткой — по тридцать штук ежедневно, горох с золотыми шариками, чечевицу с кошачьими глазами, бобы с янтарем, рис с белым жемчугом. Кроме того, жемчугом, вместо перца, он посыпал рыб и трюфеля.
В своих столовых с раздвижными потолками он засыпал своих прихлебателей таким количеством фиалок и цветов, что некоторые, не будучи в силах выбраться наверх, задохнувшись, умирали. Он подмешивал в водоёмы и ванны вино, приправленное розами и полынью, и приглашал пить простой народ; и сам он вместе с народом пил столько, что, видя, сколько он один выпил, можно было понять, что он пил из бассейна. В качестве застольных подарков он давал гостям евнухов, давал четвёрки коней, лошадей с попонами, мулов, закрытые носилки, дорожные повозки; давал он и по тысяче золотых, и по сотне фунтов серебра.
Жребии на пирах были у него написаны на ложках таким образом, что одному выпало десять верблюдов, а другому — десять мух; одному — десять фунтов золота, а другому — десять фунтов свинца; одному — десять страусов, а другому — десять куриных яиц. Он делал это так, что, действительно, получались жребии, которыми испытывалась судьба. Он первый ввел обычай такого рода жребиев, какие мы видим и теперь. Участвовать в таких жеребьёвках он, действительно, приглашал и актёров, причем в числе выигрышей были и дохлые собаки, и фунт говядины, и тут же сто золотых, и тысяча серебряных. Всё это народ принимал с такой охотой, что потом поздравляли друг друга с таким императором.
Передают, что он дал в цирке зрелище морского сражения в каналах, наполненных вином; что он окроплял плащи зрителей эссенцией дикого винограда; что он гнал на Ватикане четыре четверки слонов, разрушив стоявшие на пути гробницы; что он запрягал по четыре верблюда в колесницу, когда устраивал в цирке зрелище не для всех. Он носил тунику — всю в золоте, носил и пурпурную, носил и персидскую — всю в драгоценных камнях, причем говорил, что он отягчен бременем наслаждения. Он любил надевать и диадему, украшенную драгоценными камнями, для того, чтобы от этого становиться красивее и больше походить на женщину; носил он её и дома. Его обеды никогда не стоили меньше ста тысяч сестерциев, то есть тридцати фунтов серебра; иногда стоимость обеда, если подсчитать все, что было израсходовано, доходила до трех миллионов сестерциев.
Часто он запирал своих пьяных друзей и ночью внезапно впускал к ним приручённых львов, леопардов, медведей, так что, пробудившись на рассвете или, что было еще страшнее, ночью, они находили в той же комнате львов, медведей, леопардов; многие от этого умирали.
В мимах он приказывал по-настоящему исполнять развратные действия, на которые обычно делаются только намёки. Он часто выкупал блудниц у всяких сводников и отпускал их на свободу.
Из цирка, из театра из стадиона, из бань он собрал в общественное здание всех блудниц и, словно на солдатской сходке, произнес перед ними речь, называя их соратниками; он рассуждал о разного рода положениях тела и наслаждениях. Потом он созвал на такую же сходку собранных отовсюду сводников, продажных мужчин и самых развращённых мальчиков и молодых людей. К блудницам он вышел в женском уборе, обнажив одну грудь, а к продажным мужчинам — в одежде мальчиков, занимающихся проституцией; после речи он объявил им, словно это были воины, о денежном подарке по три золотых и просил их молить богов о том, чтобы у него были и другие воины, достойные их похвалы.
Одна из его шуток с рабами состояла в том, что он, обещая награду, приказывал принести себе по тысяче фунтов паутины и, говорят, собрал десять тысяч фунтов; при этом он говорил, что уже по этому одному можно заключить, как велик Рим.
Обычными дневными делами он занимался по ночам, а ночными — днём, считая и это условием роскошной жизни; таким образом, он просыпался и начинал принимать приветствия поздно вечером, а ложился спать утром. Своим друзьям он каждый день что-нибудь дарил и редко оставлял кого-либо без подарка; исключение составляли честные люди, которых он считал пропащими.
Он запрягал в повозку самых красивых женщин — по четыре, по две, по три и более — и разъезжал таким образом; обычно он и сам бывал обнажен и везли его обнажённые женщины.
Было у него и такое обыкновение: приглашать к себе на обед восемь лысых, восемь одноглазых, восемь подагриков, восемь глухих, восемь черных, восемь длинных, также восемь толстяков, которые не могли уместиться на одной сигме, — чтобы вызвать смех у всех присутствующих.
Он дарил своим сотрапезникам всё серебро, бывшее на пиру, и весь набор бокалов, и делал это очень часто. Он всегда сидел либо среди цветов, либо среди дорогих благовоний. Однажды у него за обедом было подано, на многих столах, шестьсот голов страусов, чтобы съесть из них мозги. Он устроил и такое пиршество, во время которого было подано двадцать два блюда, каждое в огромном количестве, причем после каждого блюда мылись и пользовались женщинами — как сам он, так и его друзья, давая клятву в том, что испытывают наслаждение.
Говорят, что он выстроил бани во многих местах; помывшись в них один раз, он тотчас же приказал разрушить их, чтобы не иметь бань, бывших уже в употреблении. То же, говорят, он делал и с домами, загородными дворцами, беседками.
Говорят, он выкупил пользовавшуюся большой известностью красавицу-блудницу за сто тысяч сестерциев и оберегал её как девственницу, не позволяя прикасаться к ней. Он говорил, что не хочет иметь детей, так как среди них кто-нибудь может оказаться честным человеком. Он приказывал жечь для согревания своих апартаментов индийские благовония без угольев.
Став императором, он, говорят, возил за собой даже шестьсот повозок, утверждая, что персидский царь совершает путешествие с десятью тысячами верблюдов, а Нерон отправлялся в путь, имея с собой пятьсот парадных колесниц. Причиной такого множества повозок было огромное количество сводников, сводниц, блудниц, продажных мужчин, а также его любовников с большими половыми органами.
В банях он был всегда с женщинами, причем сам натирал их мазью для удаления волос и сам же намазывал себе такой мазью бороду, при этом — стыдно даже говорить — той же самой, которой натирались женщины, и одновременно с ними. Он собственноручно брил лобки своим любовникам и той же бритвой пользовался потом для своей бороды. Он посыпал золотым и серебряным порошком портик, жалея, что не может употребить таким же образом и янтарь. И это он делал часто, когда приходил пешком к своему коню или крытой повозке, как это делается теперь с золотым песком.
Он никогда не надевал два раза одну и ту же обувь; говорят, он не надевал по два раза даже кольца; драгоценные одежды он часто рвал. Он испражнялся в золотые сосуды, а мочился в мурриновые и ониксовые. Он же, как передают, сказал: "Если у меня будет наследник, то я дам ему опекуна, который заставит его делать то, что делал и буду делать я".
Часто он запирал своих друзей в спальных покоях вместе с эфиопскими старухами и держал их там до рассвета, говоря, что им предоставлены писаные красавицы. То же он проделывал с мальчиками: тогда, именно — до Филиппа, это считалось позволительным.
Он придумал некоторые новые виды разврата, так что превзошел любимцев прежних императоров и хорошо знал ухищрения Тиберия, Калигулы и Нерона. Сирийские жрецы предсказали ему, что он умрёт насильственной смертью. Поэтому он заранее приготовил верёвки, свитые из шелка и багряного и алого материала, чтобы — в случае необходимости — окончить жизнь, удавившись в петле. Заготовил он и золотые мечи, чтобы ими заколоть себя, если какая-либо сила принудит его к этому. В кошачьих глазах, гиацинтах и изумрудах он заготовил себе яды, чтобы отравиться, если ему будет угрожать какая-нибудь серьёзная опасность. Выстроил он и очень высокую башню и поместил внизу, перед собой, золотые, украшенные драгоценными камнями плиты, чтобы броситься вниз; он говорил, что и смерть его должна быть драгоценной и роскошно обставленной: пусть говорят, что никто не погиб так, как он. Но всё это оказалось ни к чему: как мы сказали, он был убит щитоносцами, и труп его позорным образом волокли по улицам, тащили по клоакам и спустили в Тибр. Таков был конец имени Антонинов в государстве.
И, в довершение, следует отдать долг справедливости, и уточнить, что
Historia Augusta никак не является научной и достоверной исторической хроникой. Многие учёные рассматривают её как намеренный средневековый пасквиль.
Катя_Салем с комментариями.
Hooker и 
