Пил пиво с anmak у Ярославского вокзала. Рядом тусила компания приезжих гопников. "Ах!", восклицал я, "Так побежимте же к гопникам!", но Андрей был против. Гопники прислали парламентёра на предмет настрелять денег. 60 рублей я им дал, чем заслужил их вечную и безусловую любовь. Anmak малодушно съебался, а я остался и отправился к гопникам, числом около пятнадцати.

Очень мило с ними побеседовали (позор малодушным анмакам!), выяснили, что они из Мордовии и Пензы, а самый маленький гопник в штанах с лампасами пил моё пиво и говорил, что хочет работать в Москве охранником. "Извини, но для охраны ты слишком маленький", честно сказал я. На что этот крохотный парнишка задрал майку, и дал мне потрогать шрамы, которые получил в Чечне, и оказалось, что ему 28, и пара детей. Пиздец. Впрочем, трогать шрамы мне очень понравилось. Симпатичный пресс в клеточку, и вообще такой парнишка, что сразу хочется его укутать в одеялку и убаюкать и уложить спать.

Короче, купил им пива и дал 200 рублей на жизнь, и расстались лучшими друзьями, когда они нажрались и зачем-то стали между собою драться. Другие смотрят и комментируют, "Ай-ай-ай, зачем же он его головой об асфальт?" Совсем как в смешариках, "Ёжик, ты ты зачем Нюше ногу отломал?". Была ещё девушка, которая ползала по мостовой, чисто как девочка из "Звонка", так что даже гопники охуели. Не знаю, чего она скушала, но было страшно. Кажется, её потом запиздили. Чтоб не выёбывалась.

Люблю гопников =)))

Меня заебали насекомые. Они так и летят на мой огонёк. Я читаю The Observer Review, и слышу — ш-ш-ш. Пришлось встать, включить верхний свет, и прислушиваться, откуда слышится ш-ш-ш, потому что зрение у меня минус восемь, вследствие чего хуй проссышь, где эта насекомая гадина ползает. В итоге обнаружился жук под потолком; я его оглушил пустой пачкой из-под сигарет, бережно посадил, охуевшего, на билет на метро, и выбросил в окно кухни. Пусть живёт, гад.

Потом была ночная бабочка, тупая безумная бешеная баба с крыльями. Как же она меня заебала, господа, как же она заебала! Я читаю про самоубийство Айана Кертиса из группы Joy Division, и думаю, а не порезать ли мне вены, а тут эта гнусная хуйня начинает прыгать у меня на голове. Я сшибил её раз. Сшибил два. Потом прибил нахуй как раз газетой The Observer Review со статьёй про самоубийство, потому что, блятть, уже взбесился, блятть. Нет ничего хуже, как если думаешь убить себя, а на тебя нападает обезумевшая ночная бабочка.

А сегодня был жук. Но этот был большой и страшный. Я слышу, опять же, ж-ж-ж, отвлекаюсь от приключений разложившейся и предающейся разнузданному сексу и декадансу британской аристократии эпохи заката империи в, опять же, The Observer Review, и что я вижу? Огромного страшного жука у себя на подушке. Я сказал Oh. ААААААА!!! и стукнул жука, отчего он упал на пол, но продолжал жужжать. Я нервными дрожащими пальцами вытряс все сигареты из пачки Винстона, и попытался туда загнать это жужжащее чудовище. Потом вышел на кухню, сообщил maman что на меня напал ужасный кошмарный громадный ядовитый жук-убийца, но я его поймал, и вытряс жука из сигаретной пачки за окошко. И вернулся к чтению британских газет.

Через полчаса maman стучит кулаками мне в дверь и кричит, ААА!!! НА КУХНЮ ЗАЛЕТЕЛ ЖУК!!! Наверное, это тот самый ТВООООЙ ядовитый жук!!! Я боюсь!!! Это всё ты виноват!!! Ты моей смерти хочешь!!! — Я благоразумно промолчал и не отпер дверь. Не знаю, как жук, а maman явно жива. Когда-нибудь эта привычка комбинировать прилагательные мне аукнется, наверное.

Зато я живу. Не в том смысле, что не умер, а что — никогда не знаешь, что будет дальше. Наперекор. И друзья у меня такие же. Я их люблю, сук неприятных. Я люблю жизнь не как статус тела, а как состояние души. И друзей люблю. Осталось десять минут в интернете, и я хочу сказать только одно, самое главное — я вас люблю. Это самое прекрасное чувство, любить, и так радостно, что оно есть, и что можно об этом честно написать, и что не надо стесняться. Люблю, и всё. Вот. И пошли все нахуй =)))))

Читаю ленту за несколько дней — господа, сколько же вы всякой хуйни понаписали; с каждым хочется поспорить, потыкать носиком в ящик с песком, иногда посочувствовать, иногда сказать "да! да! так оно и есть!", иногда отписаться нахуй. Но не судьба. Главное, что вы остаётесь. Когда-нибудь, в чисто гипотетическом цифровом раю, я точно отвечу на все комменты, и прочитаю все сообщения, и мы с вами подерёмся или поцелуемся, но в итоге всё равно помиримся, ведь мы же не звери... И зачморим нахуй тех кто с нами несогласен, и скинем их в ад, в пропасть, в бездну, и будем дружно адски хохотать и упиваться своей правотой, и... хм, кажется, я увлёкся. Ну, неважно. Это всё вредное влияние христианства. Я тут ни при чём.

А ещё я окончательно понял, что нельзя доверять мужчинам с маленькими сосками. Если соски размером менее чем современная рублёвая монета, и бледные, то человек подлец. А если соски большие, и желательно коричневые, то он хороший парень.

И, разумеется, размер сосков надо соотносить с общим размером человека — есть ведь шпендрики по метр-псят, а есть великаны. Приведённые размеры применительны к парню среднего роста.

У кого какие есть наблюдения на этот счёт?

+28 в центре Москвы в середине ночи. У меня от жары прихватывает сердце, но я всё равно курю одну за одной и пью пиво, потому что не собираюсь сдаваться перед какой-то скверной хуйнёй типа особенностей климата. Говорят, что и дальше будет +35 днём; что ж, хуйня случается.

Есть и положительная сторона: всё больше мальчиков снимает майки и ходит что в метро, что по улицам с голыми торсами. Я, признаться, не могу оставаться равнодушным, и ощущаю себя а-ля Микельанджело в Эрмитаже. Устраиваю мысленный конкурс красоты: так, у этого жопка великовата, а у этого соски низковато расположены, а у этого всё шикарно, но мордочка как у крысы которая вот-вот родит, а этот стройный, как тростиночка, но сука, горбатый; в общем, пиршество возвышенного духа и праздник сексуально-спиритуальной жизни.

Но, сука, как же сильно, страстно, неудержимо хочется их всех ... (здесь стёр три абзаца достаточно непристойной и разнузданной словесной порнографии, ибо нахуй).

А низзя. И это меня убивает.

Не далее чем вчера я встречаюсь на Третьяковке с одним другом, но я приехал сильно раньше. Вот, смеются над моей нумерологией, а вышло так, что я пошёл поссать и впал в депрессию. Как?

Да очень просто. Пошёл в Кафемакс, а туалет закрыт на уборку, приносим свои извинения. Я возвращаюсь на улицу, и встречаю Алекса, моего бывшего, ровно на том же самом месте, что и семь лет назад. Алекс меня отмораживает — есть у него такая манера — стоять рядом, не уходить, на все вопросы отвечать "не знаю", на вопрос "что нового?" — "учусь, работаю". Как будто я не знаю. Наверное, в этом состоит его концепция дипломатических отношений. Лучше бы нахуй послал, проще было бы.

И тут мимо проходит, не замечая нас, подмосковный гопник, бывший моего бывшего, и мой тоже бывший — потому что я переспал с ним пару раз из элементарного чувства противоречия к Алексу и глупой ревности к нему же — да и мальчик он симпатишный.

— Мне щас померещилось, что мимо прошёл Андрей.
— Так это и был Андрей.

Пиздец.

В итоге я ответно отмораживаю Алекса, иду по трамвайным путям на встречу с Денисом, и понимаю, что мне пиздец: жара, депрессия, денег нет, и где, в принципе, кроме как на Новокузнецкой, вся эта хуйня могла случиться? Да нигде. Угу, Moscow never sleeps.

А я всего лишь собирался цивильно поссать.
И, что характерно, в итоге так и не поссал.

It's a fucking conspiracy.

Прошлую ночь провёл на берегу пруда. И нету там ни летучих мышек, ни уток, ни лягушек — никого, кроме пьяных кавказцев, которые били бутылки и ебались в кустах с блядями. Ну, была одна утка, крякала. Три лягушки робко поквакали на рассвете — это примерно как насвистеть собачий вальс по сравнению с Травиатой.

Потом кавказцы прогнали блядей, уселись на берегу, и принялись — ахтунг — лузгать семечки. Стоны страсти ещё можно вынести — сам не девственник; бутылки тоже бил — давно, правда; b даже этот их безобразный гортанный язык можно выносить — но вот потрескивания лузгаемых семечек я вынести не мог: хоть и на расстоянии 50 метров, этот звук ощущался в благородной тишине парка как шило в ухо. Озверел, ушёл.

Я теперь расист.

Я старательно совал хуй в рот Сталину. Сталин попёрхивался; его усы щекотали мне яйца. Поскольку Сталин не удосужился снять шинель, я безнадёжно запутался в шерстяных хитросплетениях шинели, кителя, и генералиссимусовских брюк, пытаясь отыскать его крошечный грузинский хуёчек. Тем временем Сталин активно сосал мой большой русский хуй, и агрессивно хватал меня за голую жопу, как будто пытался присоединить к СССР Монголию и Прибалтику. Я впал в отчаяние и честно спросил, "Товарищ Сталин, так где же у тебя хуй?". Сталин перестал облизывать мне яйца, вытащил мой хуй изо рта своими жирными волосатыми пальцами, строго посмотрел, прищурился по-отечески, "Да ты никак враг народа?" — "Враг или не враг, но хуй-то где?" — "Да на тебе хуй, держи" — Сталин вытащил из хитросплетенья кремлёвских трусов карликовую сливку на тонкой ножке. "И это всё???" — закричал я, — "Я так не играю!". Сталинская сливка скукожилась и опала. "Ну, давай я тебя хоть в жопу потрахаю для приличия, а то перед потомками неудобно", предложил я. "Ух, расстрелять бы тебя в Бутово", проворчал Сталин, и со вздохом перевернулся на живот.

Sometimes you have to re-invent yourself. Fuck, hard it is. Survive, that's easy. The city helps. So many people I've seen go down the drain just for mere lack of imagination. You have to come up with new words, images, hyperboles every day; to shovel them into the audience's maw the way firemen shovelled coal into steamships' boilers. Nobody knows what all that effort (war-effort) is for, but we're simply compelled to do it. Perhaps we're all still babies crying into the void; or we may all be spoilt brats vying for sweets and drugs and booze. Booze, I'm definitely for. Soul-searching; navel-gazing. What for? I simply turn up the volume; the louder, the better. And pop open another Holsten can. Why bother, after all?

Headlines scream: genetically modified crops, cancer risk related to cell phone usage, global warming. Oh, gentlemen, go screw yourselves to death. I'm lighting up, having another beer, and talking into one of my two mobiles. I love my friends, my baseball cap, my beer and my cigarettes, even though I've had to downgrade to Winston One — the tremor when I wake up has become too severe — but noway, gentlemen, should we wet our pants. Life is simple, and so is death.

Living on the edge, it's so exciting. It's so much better than deathe. More fun than basic scrambled eggs and sneakers and TV.

Да, да, кибер-кафка.

Обычно на сервере стирают все папки через 2-3 дня, но я назвал свою папку "МУЗЫКА кто удалит тому нашлю проклятье вуду на всю семью у меня уже и кукла есть" — и третья неделя идёт, а папка на месте. И другие туда потихонечку подкладывают свою музычку. А мне похуй, я рублюсь под Лагутенко. Я знаю, я старый.

Жаль Франца Кафку. Ему бы понравилось. Я отчасти себя с ним идентифицирую иногда, если честно. Читать его невозможно, конечно, но вот выволочь его за заднюю правую ногу на Болотную площадь, это было бы здорово. Вау! Франц! Ооо! Кафка! Франц, немецкого хочешь?

Вы все гнусные суки и бляди. Я вас всех ненавижу. Мерзкие лизоблюды путинского режима. Лизоблюды и лизоблюдки. В первую очередь это относится к вам, господа журналисты и журналистки. Во вторую очередь это относится тем, у кого мозги ещё не сгнили, но кто послушно за кремлёвское бабло пишет похвальную хуйню нефтебаксовому режиму. В третью очередь это относится к тем, кто эту лживую хуйню принимает на веру, и читает, и пищит про "рост экономики". Вы все тупые уёбки и вас всех нужно убить, чтобы очиститить генофонд от этой вашей слабоумной генетически модифицированной церебральной заразы.

Гувхи не сдаются. Вот, щас пиздец, всё, пиздец, но сдаваться не буду. Пример тому, кого мы не будем упоминать. Знаешь, я читаю британские газеты. И там пишут обитуарии, то есть, некрологи. Из того, что эти люди, умершие лет в среднем этак в 93, претерпели, можно делать выводы. Хотя, конечно, не хочется делать выводов — мы в путинской России, а не в лейбористской Англии — у нас страшно быть старым. Но мы будем брыкаться, пинаться, кусаться. И сдохнем, брыкаясь. Желательно поскорее, но не мирно. Хорошо бы что-нибудь типа войны. Чтобы проверить себя, чтобы проверить дружбу с теми, кого люблю. Только вот исторические памятники жалко.

Кстати, есть факт: когда войска союзников продвигались на север Италии, фашистский офицер, командир гарнизона, предложил перенести военные действия в сельскую местность, чтобы не разрушать старинный итальянский город. Британцы согласились. И победили. И года три назад в том месте были празднества. Имя фашистского офицера, однако, не удалось установить. Я никогда не видел этого города, да и видеть не хочу, но этот нацистский офицер вызывает уважение.

A propos de quoi... Rien.

Просто гувхи не сдаются. Стыдно перед предками. Честно признаюсь, что пока трезвый, я трус. Потому и пью. Ну, не только потому, но это моё личное дело. Результат в том, что гувхи. Не. Сдаются.

Наверное, я не буду больше пинать христианство. Я сегодня мирно чистил себе картошку, чтобы её пожарить и съесть. Пришла мама, и начала мне рассказывать. Про какого-то богатого купца в Твери веке этак в тринадцатом или пятнадцатом, который внезапно уверовал в Христа, раскаялся в грехах, выкопал себе яму и принялся там жить. "Но его всё равно потом убили", с удовлетворением в голосе заключила рассказ мама, и дополнила тем, что ему, это ямо-жителю, надо молиться. В общем, ёбнутые люди, грех над ними издеваться.

Тут ещё сегодня звонил Тёма Милованов из Испании, и упомянул, что "Если ты ещё хоть слово против православия..." — Тёма, darling, сказать мне что-то типа "если ты ещё хоть раз...", это всё равно что прислать открытку с золотым тиснением заказной почтой с приглашением, "Дорогой Володя, а не желаете ли Вы принять участие в гнусном глумлении над...".

* * *

Это всё, собственно, к чему... К клубнике. В Москве продают совершенно замечательную клубнику. Вы знаете, как отличить нормальную клубнику от гнусных и душных сортов, которые обычно продают в супермаркетах? Отличить очень просто: на нормальной садовой клубнике всегда есть отметины — где её помяли, пока собирали, пока загружали, и т.д.

А сцукомаркеты этого не любят. Сцукомаркетовская клубника — всегда румяная, всегда безупречная, всегда ярко-красная и аппетитная на вид, но на вкус и на запах как папье-маше. Ибо специально выведенный сорт — чтобы возить самолётами через пол-глобуса, и чтобы, сука, не мялась и не пропадала. А что на вкус как туалетная бумага, им на это плевать. Бизнес, блядь.

Так, быстро, все побежали покупать краснодарскую и подмосковную клубнику у станций метро — кто не верит, пусть сравнит. Равный вес краснодарской и израильской, порезать ягоды на четыре четверти, засыпать сахаром, и оставить на пару часов.

Краснодарская шибает вкуснятиной в нос; даже в мой прокуренный нахуй нос, с расстояния в полметра. Кстати, почему именно порезать ягоды и засыпать сахаром — сахара не жалеть — через два часа по ягодами будет такой охуительный сироп, что даже я, ненавидящий сладкое, не могу удержаться... У-у-у, вкус детства.

Вот Олег обвинял меня, что в 2006 году залил его клавиатуру пивом — ложь и пиздёж. Я просто жрал клубнику (краснодарскую), и в итоге клавиатура выглядела, как если бы на ней приносили в жертву христианских младенцев. Хотя как младенцы могут быть христианами, если только и умеют что говорить "агу!" и сучить ножками, ускользает моего понимания. Короче, я развинтил клавиатуру, отмыл её от злоебучих младенцев и краснодарской клубники, и свинтил обратно, но она после этого уже не работала. Олег меня обвинил в том что я её пивом залил... Эх, ненавижу несправедливость.

Хирург Тадеуш Кржбджщинський проснулся в холодном поту: ему приснились крысы, которые кусали и терзали Владека, его любимого коккер-спаниеля. Тадеуш инстинктивно попытался ткнуться носом к жене в мягкую потную подмышку, чтобы, как обычно, успокоиться и снова уснуть, но попал лицом лишь в холодную подушку. Тут он окончательно проснулся. Маришки не было. На подушке была записка: "Тадеуш, мне очень жаль, но ты меня заебал. Пошёл нахуй. Документы на развод вышлю почтой. Я уехала в Ирландию работать акушеркой. Авиабилет я выписала за твой счёт — думаю, это немного за те страдания, что я с тобою, козлом вонючим, пережила за эти годы. Чмаки-лафки, уже не твоя Маришка. PS: вздумаешь искать меня, мой Патрик таких пиздюлей тебе навешает, что все хирурги Европы не помогут."

Тадеуш онемел; за окном занимался вроцлавский полудохлый рассвет. "Кофе!", подумал он — и тут наконец осознал, что с кухни доносятся приглушённые хрипы. На секунду он допустил мысль, что это Маришка там пытается повеситься от раскаянья, или что всё это просто дурной розыгрыш; он рванулся, но ноги запутались в одеяле, и Тадеуш упал, сильно ударился еблищем о ночной столик, и оказался носом в собственных тапочках, оставленных у кровати накануне вечером. Из носа полилась кровь; её солоноватый запах смешивался с потной застарелой многолетней вонью из тряпичных шлёпанцев.

Тадеуш выругался вслух, выпутался из одеяла, и, не надевая тапочек, помчался на кухню. Там, на оставшемся ещё с советских времён тусклом исцарапанном кафельном полу в неестественной позе лежал Владек, коккер-спаниель, и тяжело хрипел; из пасти извергалась желтоватая липкая пена. "Сука! Отравила!" — подумал Тадеуш, бросился к псу, приподнял его за морду, посмотрел в глаза — их уже закрывала белёсая плёнка. "Владек, Владек, я сейчас!", прокричал Тадеуш, и бросился к телефону; пока он лихорадочно искал номер, пока набирал — до него дошло, что время ещё только 5 утра; пока слушал гудки в трубке — понял, что Владек уже не дышит. Склонился, профессионально пощупал сердце: не бьётся.

Заплакал. Умылся. "Надо кофе". Достал любимую чашку изысканного дрезденского фарфора; ему эту чашку завещала, умирая, бабушка. "Помни, Тадеуш, это единственная чашка, что осталась от благородного рода Кржбджщинських — раньше был целый сервиз, но после нашествий русских и немцев осталась только эта чашка, береги её!". Правда, на чашке был герб графов Тышкевичей, но Тадеуш не был силён в геральдике.

Дрожащими пальцами он высыпал в чашку пакетик растворимого кофе, плеснул кипятка, но не рассчитал, и от чересчур сильного потока воды чашка опрокинулась, прокатилась немного по столу, и упала на пол; тонкий немецкий фарфор рассыпался на множество осколков; графский разбитый герб Тышкевичей потонул в коричневых, как горе, потоках не до конца растворившегося кофе рядом с оскаленной мордой мёртвой собаки. Тадеуш заревел, и с размаху злобно шваркнул чайник об пол; кипяток расплескался и обжёг ему голые ступни ног; Тадеуш завопил.

* * *

На работу Тадеуш пришёл вовремя. В лучшей больнице Вроцлава он работал хирургом уже 12 лет и был на хорошем счету. Сегодня предстояла операция на тестикулах; "пациенту уже делают анестезию!", с улыбкой сообщила Илона, медсестра с внешностью Клаудии Шиффер, и захихикала. Тадеуш даже не обернулся.

На операционном столе лежал огромный волосатый мускулистый мужик лет 35. "Строитель или шахтёр" — подумал Тадеуш. Ему предстояло удалить варикоцеле — излишние вены, которые соединяют яйца с остальным организмом. Медсёстры с уважением обтирали спиртом громадный член и не менее громадные яйца. Пациент мерно посапывал в маске анестезиолога; при каждом вдохе на его мускулистом животе обозначалась решётка абдоминальных мышц. "Патрик", подумал Тадуеш.

Он осторожно разрезал мошонку, и увидел сплетение разноцветных артерий и вен, из которых половину предстояло вырезать. "Патрик", подумал Тадеуш, и потребовал зажим, чтобы отрезать первую вену; зажим дали; его рука дрогнула и задела другую вену. Брызнула кровь. "Зажим". Зажали. Теперь с другого конца. Тадеуш снова задел другую вену.

"Тадеуш, вы бы уж поосторожней!" — заметила медсестра, — "а то того и гляди..." — и захихикала.

Тадеуш медленно выпрямился, и посмотрел в глаза медсестре. Высокая красивая тупая блондинка. Он даже не помнил её имени. Она замолчала и побледнела. "Поосторожней? Поосторожней!?" — Тадеуш сгрёб громадный член мускулистого шахтёра, как жнец сбирает сноп, и одним точным движением скальпеля отрубил его у самого основания. "Вот тебе поосторожнее!" — он бросил отрубленный пенис на операционный стол, и тремя движениями нарезал его, как шеф-повар. "Поосторожнее?". Тадеуш насадил осиротевшую отрезанную головку члена на скальпель, как шашлык на шампур, швырнул получившуюся инсталляцию в медсестру, едва не попав ей в глаз — и попал бы, если бы она не увернулась — и завопил, и выбежал из операционной.

* * *

Корр: Пан Кржбджщинський, чем вы объясните произошедшее?
Тадеуш: Я просто устал.
Корр: Это странное объяснение.
Тадеуш: Щас я тебе покажу настоящее объяснение!!!
Корр: ААА!!!!!!!!!!
От редакции: К сожалению, мы вынуждены прервать репортаж.

* * *

В интервью газете Rzeczpospolita рабочий судостроительной верфи Кшиштоф Маленковский, пострадавший в результате действий обезумевшего хирурга, заявил следующее:
— Врачи вроцлавской больницы пообещали бесплатно провести мне пластическую операцию по восстановлению полового члена. Я им очень благодарен. Только вот, я боюсь, что мой малыш уже никогда не будет таким, как прежде.

* * *

Рассказ основан на реальных событиях.
Имена и географические названия изменены.

.

Скульптуры с антаблемента здания посольства Германской империи в Петербурге,
уничтоженные во время погромa посольства в 1914 году. (с) here.

Чтобы не бояться, надо смеяться. Ни к чему нельзя относиться серьёзно — если что-то принимаешь всерьёз, оно тебя победит, а это, спасибо, совершенно излишне. Недаром все так сильно требуют со все сторон — будь серьёзнее! — Подите нахуй, знаю я вас. Только начнёшь к вам серьёзно относиться, как вы сразу напрыгнете и попытаетесь подчинить, победить, заковать в кандалы своих пресных мыслей, втиснуть в привычные замшелые шаблоны, выстроить по своим линейкам. Гы-гы, попробуйте. Вы все смешны; я не боюсь казаться смешным, а вы боитесь, до смерти боитесь, и поэтому с занудными унылыми мордами пиздоболите: "Вот это можно, а это нельзя". Гы! Пшли нахуй.

Почему "Гы"? Да потому что вы уже украли обычное "ха-ха", и сделали это атрибутом тупых безмозглых баб. Вы творите море кровавой хуйни. А кто-нибудь видел, чтобы смеющийся человек убивал? Поэтому вы и боитесь, в своих пиджаках и галстуках, со своими свежевыбритыми ряхами и прописными истинами — страшно боитесь, когда над вами смеются.

При Путине ведь запретили карикатуры на президента и государственные символы? Обоссались наши государственные органы. Боятся показаться смешными. А трусость — это слабость. Церковь тоже страшно боится смеха. Если все будут смеяться, то куда денется статус раба Божьего? Правильно, пойдёт по пизде. Бог тоже боится показаться смешным, и потому запугивает, запугивает, и чересчур серьёзные дядьки в идиотских хламидах машут кадилами и вещают замогильными голосами про геенну огненную. Типа, придите, рабы, сами себя закуйте в цепи, а мы посмотрим, хорошо ли у вас получается.

Я не верю тем, кто боится показаться смешным. Всё просто.

"Чёрт, а ведь я тоже не знаю, кто такой Монтескьё…" (c) here.
В общем, провокация удалась.

* * *

Написал вчера коммент про фотку у гренки,
что какая-то баба на фотке пьёт Хольстен.
Сейчас прочитал ответный комментарий:

— Бестолочь! Это не баба, это мой муж!

Ну, хуйня случается. Аня, извини.

.

Меня страшно выбешивает в chertogon его привычка говорить "ай-ай-ай" снисходительно-неодобрительным тоном. Типа, "эх, ну как же ты мог так облажаться?" притом что он, типа, остаётся неким безгрешным божеством. Нахуй я не могу его послать, потому что, во-первых, я ему должен RR10К, а во вторых, я его люблю. Так что, if you can't kill'em, join'em. Ай-ай-ай. Я, правда, не уверен на предмет написания — "айя-яй" было бы уместнее, но недостаточно спектакулярно в буквенном выражении.

Ещё когда учились в университете, заметили с друзьями, что перенимаем друг у друга манеру выражаться, особые сочетания слов, и т.д. "Женя, ты теперь часть меня! — Да, а ты часть меня". (Хоть никому не пожелаю счастья сейчас быть частью меня, ибо это пиздец). Так вот, Алекс, я официально украдываю у тебя это самое "ай-ай-ай". Бедные мои друзья. Они теперь все будут регулярно слышать это самое "ай-ай-ай". Сдохла любимая собачка? Ай-ай-ай! Поставили низачот? Ай-ай-ай. Ушёл муж, сгорел дом, угнали машину? Ай-ай-ай.

chertogon? Ай-ай-ай!

Кстати, нет нужды обижаться, если я иногда чересчур резок — сегодня утром, оказывается, я очень сильно нахамил Алексу (моему Алексу) по телефону. То что у него сегодня день рождения, не очень облегчает ситуацию. И, самое обидное — я об этом не помнил. Об его дне рождения. Только сейчас вспомнил. И подарить ему нечего. И на мобильнике сейчас минус 83 рубля. Разве что подарить ему себя. Перевязать ленточкой с бантиком, и преподнести — на, пользуйся! Типа, тамагочи. Спереди палочка, сзади дырочка, сверху кепка. Кормить хольстеном; ящика хватает на два дня. Не оставлять на солнце. Не подвергать воздействию ТВ. Не давать впадать в депрессию. Любимая игрушка — книжки на английском. Время от времени давать немножко секса. Гладить по головке, и говорить, какой хороший.

Бля, в пизду такие подарки! — скажет Алекс. И будет отчасти прав.

За последние дни ничего не происходит, так что напишу из памяти — самые выдающиеся таксисты, с которыми приходилось ездить.

Авто: ГАЗ-21
Водитель: Рокер в техасской шляпе, который слушал Чака Берри.
Куда: от Савёловского вокзала на Речной Вокзал.
Когда: когда началась война в Ираке. Семь утра.
Сколько: 150 рублей.
Примечания: Какие-то уебаны поймали его перед мной, долго торговались. Я стоял, смотрел а эту старую глазастую Волгу с оленем на капоте, и, хотя я ждал 72-го автобуса, про себя решил, что если они не сойдутся, то возьму его я, и не буду торговаться. Они не сошлись. Он спросил 150 рублей; я согласился и залез на огромное, как диван, переднее сиденье. Над Москвой был рассвет и туман, на колдобинах Дмитровского шоссе Волга подпрыгивала; я подпрыгивал с нею, и потом долго качался, как желе, потому что в этих диванах были настоящие пружины.

Авто: Мерседес представительского класса.
Водитель: Хмурый дядька.
Куда: с Третьяковки на Речной Вокзал.
Когда: 2001 год, семь утра.
Сколько: 170 рублей.
Примечания: Это не автомобиль; это пароход. Полная звукоизоляция, инкрустация деревом, абсолютная тишина, колдобины не ощущаются совсем. Ощущение, что сел не в авто, а в барокамеру.

Авто: ГАЗ-24.
Водитель: Обычный русский мужик.
Куда: с Черноморского бульвара на Новослободскую.
Когда: 2006, около полуночи.
Сколько: 200 рублей.
Примечания: Снаружи обычная старая советская Волга, а внутри самолётные сиденья, и двенадцать динамиков там и сям, из которых ревёт техно. И так хорошо ревёт, что внешних звуков совсем не слышно. "Система подавляет посторонние шумы", пояснил водитель, "я в это дело десять тонн баксов вложил". Впрочем, Волга всё равно оказалась малоуправляемой, потому что на Садовом кольце мы чуть не врезались в шахид-такси.

Авто: какая-то японская спортивная иномарка голубого цвета.
Водитель: белобрысая тощая баба, которая слушала Ночных Снайперов.
Куда: с Речного на Третьяковку.
Когда: в прошлом месяце.
Сколько: 300 рублей.
Примечания: До неё все шахид-такси слали меня нахуй со своими сраными тремястами рублями, а эта сразу взяла. Позволила курить, но только в люк на крыше. Первый раз, когда мне пришлось стряхивать пепел через крышу, а не через окно. Жаль, что Ночные Снайперы играли так громко, что не удалось с нею поговорить.

Авто: красная ВАЗ-2106
Водитель: Рубаха-парень.
Куда: с Новослободской на Речной Вокзал.
Когда: 2003, в семь утра.
Сколько: 150 рублей.
Примечания: Я открыл дверцу, и охуел: внутри ничего не было. То есть, что-то было — например, руль — а в остальном просто скелет и всюду железо. "Только садись на заднее сиденье", посоветовал водитель, что было излишне, потому что переднего сиденья тоже не было, а на его месте ржавое железо. Я захлопнул переднюю дверцу, открыл заднюю, и сел. "Понимаешь, у меня эту машину угнали подростки две недели назад. Менты, что удивительно, отыскали — но видишь, что от неё осталось", объяснил водитель. Кода приехали, задняя дверь упрямо не открывалась. Пришлось идти пешком, согнувшись вопросительным знаком, и выходить наружу через переднюю. Единственный случай, когда пришлось сесть в автомобиль сзади, а выйти спереди.

Авто: ВАЗ-2104 гнусного цвета.
Водитель: ХЗ кто.
Куда: с Войковской на Речной Вокзал.
Когда: 2005, восемь утра.
Сколько: 100 рублей.
Примечания: "Только пристегнись, а то я пиздец какой пьяный" — предупредил водитель. И погнал по Академической, поминутно оборачиваясь, шарахаясь, вздрагивая. Зачем-то высадил меня на мосту, не доехав несколько кварталов до моего дома. Объяснил это тем, что не желает мне смерти. Остаток пути до дома пришлось преодолеть на автобусе.

Это так, только самый топ-5 нашего хит-парада.

Иногда так хочется выложить всё как есть — но ведь нельзя. Как-то не комильфо. Как я ебался с таксистом на автостоянке у МосМарта на Ярославке — это пожалуйста. Как он иногда замирал, и тревожно оглядывался — "Кажется, кто-то идёт!" — Слюшай, таксист-джан, кому придёт в голову шароёбиться по стоянке у МосМарта в три часа ночи? — "Шаро... что?", и даже не понимает моего нарочитого акцента, а пиписька, твёрдая, наполовину всунутая, замирает в трепетном и тревожном ожидании.

А про другое я не расскажу, и не хочу рассказывать, и не буду рассказывать. Это моя жизнь, про которую просто глупо рассказывать в общем доступе. А про секс — сколько угодно. Секс это секс; ерунда, плюнуть и растереть.

В остальном, должны же быть границы приличий.

Так вот, про когнитивный диссонанс. Разумеется, вы не знаете, что это такое. Двоешники. Голубятники. Шпана. Когнитивный диссонанс расшифровывает просто: диссонанс = несоответствие; когнитивный — от слова cognitiones, которое означает "понятия, мнения, образы".

Суть в том, что все мы считаем себя хорошими, и хотим поддерживать этот образ в своём сознании. Но, поскольку нам досталось несчастье родиться людьми, а не хомячками, все мы иногда делаем хуйню. Кто не мучил в детстве кошку или собачку, поднимите руки. Кто не хамил родным и близким людям, кто ни разу не поступал вообще, в целом, неприглядно, шаг вперёд.

Так вот, суть в том, что все мы внутри себя верим, что мы хорошие, — но, когда сделаем хуйню, пытаемся себя оправдать, свести в одно уравнение сделанную хуйню и образ себя, хорошего. Что характерно, это лучше всего получается и подлецов. И что ещё более характерно, у порядочных людей это уравнение не сходится. И возникает несовпадение этих самых образов — себя хорошего и себя, который сделал хуйню.

Разумно-то можно любую хуйню объяснить, только это разумное объяснение по сути не работает — работает только у подлецов, про которых пословица "плюнь в глаза, ему божья роса", — и тогда... а что тогда? Случается когнитивный диссонанс. Мы ведь все всегда хотим хорошими в своих глазах, иначе лучше застрелиться. А застреливаться нехорошо. Лучше помучаться, но выжить. Но всё равно мучаться этим самым паскудным когнитивным диссонансом.

И, кстати, если кто подумал, это не про дохлых владиков. Дохлым владикам-то что, они же подлецы. В плане когнитивных диссонансов, я его давно уже в эти диссонансы просто потыкал мордочкой, как котёнка в лужу. Надеюсь, он усвоил, и в других домах будет вести себя прилично.

Короче, в пизду дохлых владиков. Есть ещё выводы на предмет христианства, но это я оставлю Семерка_Бубён, ибо она сведуща в логике, и, хм, в христианстве. Ибо связь совершенно точно есть, я кишками чую.

Д*, пришли мне, пожалуйста, фото где я лежу в позе звёздочки среди цветов на главной клумбе Болотной площади. Я помню, ты фотографировала.

Мне, конечно, очень жаль эти бедненькие цветочечки (Тёму Милованова щас совершенно точно хватит апоплексический удар, а то он мне запрещает бросать окурки на мостовую, не то что в клумбах валяться), но так уж исторически сложилось.

Кстати, господа, всем советую часа этак в три ночи залезть в крупную, очень красивую клумбу, раскинуть руки и ноги, задрать еблище к небу, и втыкать в музыку сфер. Снимает стресс на счёт раз. И расслабляет. И даёт волю к жизни. А то вот мифический Антей, к примеру, припадал к земле, чтобы набраться сил — греки, они не дураки были — но на обычном газоне есть риск вляпаться в собачьи какашки (хорошо ещё, если собачьи — прим. внутр. голоса). А на клумбе такого риска нет, тем более на Болотной площади. И клумб там много, всем хватит.

Лежишь, а вокруг цветуёчки, под твоим телом хрустят их стебельки, а сверху охуительное небо, и там плывут едва различимые облака, и справа цветуёчки, и слева цветуёчки, а за спиной Кремль, и вообще, прекрасное ощущение полёта. Это прекрасно, господа. Наверное, для того клумбы и придумали, разве нет?

Сбрил бороду. Совсем. Началось всё с того, что ванной комнате я постелил на раковину газету МК и принялся подстригать её (бороду) канцелярскими ножницами. Доподстригался до того, что даже даже дохлым владикам стало бы ясно — с таким лицом по Москве ходить нельзя.

Набрал ванну горячей воды, разыскал в ящике стола дедовскую ещё бритву Жилетт года этак 1961, поставил туда новое лезвие, и со вздохом полез в ванную, потому что стоя я бы этого не вынес, ибо лёгкое похмелье и руки трястись изволят. Того и гляди отрежешь себе полторы щеки. А так — положил локоть на край ванны, и вроде ничего.

Ебался с бородой я примерно час. Волосы у меня чёрные, жёсткие — раз двинул бритвой, и она уже забилась. Как же я ругался — так я даже на глупых девочек в комментариях не ругаюсь. Сказать "блятть" — это ничего не сказать. Впрочем, в бороде ничего особенного не обнаружилось — я уже почти ожидал обнаружить там пару дохлых котят, проездной на метро за 2006 год и несколько тысяч рублей, которые были бы особенно кстати. Обнаружились только только три прыща, которые там укоренились и укрепились, как поляки под Смоленском, ещё когда Путин был президентом.

Самое тревожное — оказалось, что под бородой кожа белая и нежная, а в остальной области лица она немного другая — чуть-чуть загорелая. У меня же солярофобия, я шарахаюсь от солнца как чёрт от ладана, а вот ведь, блятть, успела загореть. Когда-а-а??? Я-то раньше думал, что это просто цирроз начался. Короче, от бороды на коже остался бледный призрак — как на брандмауэре от снесённого соседнего дома.

Сука, солнце, как же я тебя ненавижу, чтоб ты сдохло, говно сияющее.

В пятницу на Болотной мы тусовались с другими геями с лирушечки — не буду палить ники — и, в числе прочего, имел место примерно следующий диалог:

— Кстати, иду я тут по Тверской в районе площади Маяковского, и, представляете себе, что же я вижу?
— Что? Что? — все взволновались.
— Мне навстречу идёт дохлый владик!
— Как? Настоящий дохлый владик? — пришёл в ужас я.
— Да-да, самый настоящий. Я помню его с той фотки в розовой майке с потными подмышками. Самый настоящий дохлый владик. Совсем как живой.
— А он с тобой не поздоровался?
— Ну, он же меня не знает!

И правильно. Дети, запомните: никогда не общайтесь с дохлыми владиками! Даже если они предлагают вам конфетку и поиграться на компьютере в лирушечку!

Я всегда это подозревал. Пипкус — провокатор и диверсант. В мобильнике, который она мне подарила ещё в мае, оказывается, есть радио. Я это обнаружил в пятницу, и, voila — ГУВХ кивает головой в такт Сплину и Раммштайну; всё равно что исстрадавшегося жаждой бросить в озеро Байкал. Тем стыднее, что всё это время я тупо не знал про радио в телефоне — ну да, я же самый сообразительный мальчик в городе, приз в студию.

Взять, к примеру, пятницу, когда тусили на Болотной площади. Уже когда совсем рассвело, и совсем наступила суббота; все разбежались, и мы остались втроём, я счастливо вкрутил себе в уши наушники и опять вёл себя как фанат Токио Хотеля, хотя рядом два юзера лирушечки предавалось всяческим непотребствам (гнусные похотливые твари! — прим. внутр. голоса). А мне хорошо — я слушаю радио Максимум.

Удивительно, что за все эти годы РМ мало изменилось — всё такой же ХПДС, всё тот же Alexandre Noujdine, с французским прононсом, жаль только что Скачкова и Митрофанова куда-то проебались. Но музыка в корне примерно та же самая. А у меня от этого ностальгия, и я становлюсь невменяемым.

Пипкус, Пипкус, что ж ты наделала, диверсантка исламских террористов? Ты перевернула мне жизнь!