Алекс (это не тот Алекс, это другой Алекс) недавно съебался, и оставил мне Умберто Эко "Маятник Фуко" на английском. Два раза перечитывал на русском, почему бы не перечитать в третий раз на английском?

Real, real sugar... А грустно.

Просто, понимаете, господа, грустно — как в начале "Покровских ворот", когда экскаватор крушит старый дом, и там в комнате включается патефон, только вот в реале патефон ни разу не включается, и кирпичи рушатся, как рушатся, и рушатся. Третья пачка сигарет, двенадцатая банка пива (ау, благородная Саля Катем? И Олег?). Вы что, хотите отдать меня на растерзание этому гнусному миру??? А ещё "друзья" называются. Или пятнадцатая? Где-то так, короче. Грустно. "Не смей пить пиво, гад!" — впору сменять вас на мою maman. Обоих сразу.

Блятть, меня бесит: какого хуя все вокруг такие больные? Людям по 23-25 лет, и уже трупный цвет лица, и нескончаемая литания всевозможных заболеваний, от печени до надпочечников. Ау, ахтунг, ахтунг, новое поколение, вы чё, все дружно ёбу дались? Или это зловещий заговор кровавой гэбни?

Тёма, кстати, я скоро тебя буду мучить на предмет греческого. Я знаю слова типа "Эвхаристия" или "Эпифания", но я хочу знать, что они дословно значат. Типа, харизма = божья искра, в таком духе. Про харизму я знаю, а вот эвхаристия и прочая кошмарная греческая хуйня меня крайне озадачивает и ускользает понимания. Даже та же епитрахиль — я знаю, что что такая тряпочка, которую кладут на лоб, но почему она именно так называется? Почему -епи- и почему -трахиль-? Хочу маленький словарик, чтобы заучивать семы dans le métro. Мур. Только не говори, что ты не знаешь, что такое семы.

Отчаянно грустно.

Вообще я в последнее время пизжу слишком много. Как Ксана_Сурай постит бесконечные картинки, так и у меня абзацы, абзацы, блятть, абзацы. И это ещё только то, о чём хочется вкратце прокричаться.

Пойду-ка я домой, заберусь под одеялку, и буду с ненавистью смотреть на солнечный свет и мечтать, чтобы солнце проебалось куда-нибудь, и чтобы наступила вечная отрадная благодатная тьма.

Maman долго подозревала, что я сатанист — если честно, то на это рогатое чучело мне так же поебать, как и на бородатого дедушку на облачке — just give-me-give-me real-real sugar.

И вообще, пускай Бог сам разбирается со своими падшими ангелами. Я тут с какого припёку? Это их еврейские разборки двухтысячелетней давности, пусть сами и разбираются. Будь моя воля, я бы и бога и дьявола обоих взял бы за шкирку, и стукнул бы их лбами, как в американских боях без правил, чтоб у обоих из глаз звёзды посыпались, и рявкнул бы, "Обоим низачот! Заебали, господа!".

А чё? Правда, они оба заебали. Мерзавцы и склочники. Хуже бабок на базаре. Сцепились, как дворовые псы. Ненавижу обоих. Заебали.

Обидно: чем больше пишешь, тем меньше читают. Стараешься, подбираешь выражения, обороты, вспоминаешь латынь, а никто даже не комментирует. Нет чтобы сказать, "молодец, Вова, давай ещё!" — они и так знают, что Вова, как исправный батрак, обязательно ещё чего-нибудь напишет.

Хотя, с другой стороны, кому всё это хозяйство-то нужно? Мне, конечно. Мне здесь приятно, хорошо, уютно, опрятно, и здесь больше нету дохлых владиков. Тот редкий случай, когда батраку борозду пахать в охоту. Ну, что поделать, если не представляю себе жизни без буковок на светящемся экране; да и вообще без буковок.

Пусть у меня тропическая лихорадка, СПИД, грипп (слово подозрительное), рак и эмфизема и хронический бронхит, но я буду стремиться интересно прожить день, и здесь про это написать. Жить — для себя; писать — а просто так. Так проще. И интереснее. Мне нравится себя отдавать. Берите, не жалко.

Скучные люди попрекают: "Как же ты мог сосать хуй гастарбайтеру в ОВД Алексеевский"? Да вот так, господа, вот так. С удовольствием, угу. Дохлые владики и иже с ними ещё возмущались, как святые папы римские: "Да как ты мог?" — а потом дохлый владик в постели специально тщательно выведывал у меня все графические подробности — видимо, конструировал в уме очередной порнофильм, до которых он столь охоч. "А он брал тебя за затылок и насильно тыркал свой член тебе в рот?" — В таком духе. Нет, дохлый владик, извини, всё было по обоюдному согласию, без столь любимого тобой насилия, и, разумеется, в settings — мечта любого порнографа — тёмный туалет за ментовской решёткой. Давай, повозмущайся. Повозбуждайся. А почему? А потому что ты себе этого не можешь позволить. Хотелось бы, да не получается. Только и остаётся тебе делать, что дрочить на скачанную с тырнета порнушечку. И какая у тебя порнушечка! От Берлина до Марокко. Смотри, волосы на ладонях вырастут. (хотя у тебя и так хуй не стоит — прим. внутреннего голоса — ой, извини, нечаянно вырвалось).

Ладно, хуй с ними, с дохлыми владиками; просто на самом деле обидно, что пишешь, стараешься, а всем насрать. Хотя по-любому, конечно, буду стараться. Хотя бы для друзей. Они — дороже всего на свете =) Люблю гадов! =))

Вообще, с весны ещё много любви осталось — приходите, черпайте, мне не жалко. Любовь жёлтая, зелёная, синяя; вязкая, гибкая, жидкая, текучая; благовонная, нейтральная, тошнотворная, гнойная; временная, преходящая, неважная, мимоходная; аппетитная, соблазнительная, умеренная, яйцо-в-майонезе; а в отдельной глиняной плошечке у меня очень маленькая порция любви вечной, непреходящей, бесконечной и святой, но я её не отдам: чтоб её добыть, придётся меня убить нахуй. А у меня пушки и контрэскарпы. Так что не стоит и пытаться.
В колонках играет - Найк Борзов - Последняя Песня.

Опять кручу одну и ту же песню по кругу. Семь лет назад, знойным июньским днем? нет, ночью — ехал в центр с какого-то уёбищного юга города, с балагуром-таксистом с Кавказа, ещё торговался с ним, даже помню, сколько заплатил — 150 рублей — и часа в три ночи приехал на Третьяковку, захожу в интернет-кафе, в огромный гулкий зал, и кого вижу? Правильно, Алекса, моего тогда ещё не совсем бывшего. И в динамиках как раз ревела та самая песня, которую я щас слушаю без остановки. Real Sugar! Да, те годы были реальным сахаром. Горьким, терпким, но настоящим сахаром. Липкий пот летних ночей, смятые простыни, задыхающееся лёгкие. Как там писал Бунин? Лёгкое дыханье? Он не был в Москве 2001 года. И не любил так, как любил я? как бы нескромно это ни звучало. Real sugar, give-me-give-me real-real sugar!

Вот так вот один МР3-файл и старые добрые постройки Пятницкой купеческой улицы возвращают в прошлое, в то сладкое, потерянное прошлое.

В одной из книжек про Римскую империю была фотография остатков римского лагеря где-то на Аравийском полуострове, с подписью: Lovely, lost Satala.

Какое превосходное сочетание слов: lovely, lost. Прекрасная, потерянная. О, вечная сила аллитерации. Даже само слово "аллитерация" аллитерируется с "Алекс". Помню, как его пальцы сжимали мышку. Помню все трещинки на его пальцах. Помню его удивлённый стальной взгляд.

Я вообще много чего помню, чего он не помнит. У него тоже пизда носилась по кочкам по-всякому. Последнему мальчику, в которого он влюбился, позавчера городской суд Санкт-Петербурга дал семь лет колонии строгого режима. Real sugar, give-me-give-me real-real sugar.

И при всём при том Алекс — порядочный человек; по крайней мере, на три уровня выше не-будем-говорить-кого. На этого шпендрика, который два года сидел в петербургских Крестах, он угробил 74.000 рублей, притом что они (Алекс со шпендриком, а не с 74.000 рублей) даже ни разу не ебались. Что поделать? Это ведь Алекс. Он такой. Похож на гувхов. А гувхи, они такие. Они не сдаются. А почему не сдаются? Потому что не сдаётся Алекс. И потому что гувхи смотрят на Алекса, как на бога.

Нахуй мне сдались полчища преподобных-святителей-угодников-и-прочей-пиздобратии, если есть Алекс? Я его любил все эти годы, и буду любить всегда. Плевать я хотел на какого-нибудь ёбнутого урода, которого сожрали львы на арене Колоссеума 1700 лет назад, и теперь он "Преподобный Такой-то". Это всё было давно. А Алекс — он вот, здесь, живой и светится. И, самое главное, он это знает. Что бы там ни было, что бы ни случилось, я буду любить его всегда. Могут идти недели, месяцы, годы; могут щериться морщинки, выпадать волосы, терять гибкость суставы, но я всё равно буду любить его всегда, потому что гувхи никогда не врут.

Surprise, surprise! Я люблю тебя, Алекс.
С 2001 et ad infinitum.

* * *

Правда, возникает некая путаница с именами, потому что у меня человек восемь знакомых Алексеев — так вот, это написано для того, единственного, чьи инициалы А.Л.В. Да, Лёша, это про тебя. Семь лет уже про тебя. И потом будет ещё семь лет, и ещё семь лет, и ещё семь, и так до крематорной печки.

Подольше бы.

* * *

Bye, bye, baby, bye, baby, bye bye,
...
Real sugar, give-me-give-me real-real sugar.

Следует признать, что нельзя привязывать ощущение полноценности к материальным благам, будь то Бентли или велосипед. На самом деле всё проще — ставишь себе условия самодостаточности, и в них живёшь. Мне вот для счастья нужно тырнет, книжки, ящик пива и три пачки сигарет. И я счастлив. И пусть весь мир подождёт. Не в последнюю очередь потому что есть замечательные друзья. А Бентли? Чё ты будешь делать с Бентли? Целовать в радиатор?

Кстати, в британских таблоидах было недавно сообщение, что власти Таиланда оштрафовали английского туриста, который занимался сексом как раз с велосипедом. "Я зашла в номер, чтобы прибраться," — рассказала горничная, — "и увидела, как этот полностью обнажённый мужчина совершал непристойные движения со своим велосипедом. Я незамедлительно вызвала полицию".

Вот видите.

А в детстве я больше всего злился на себя, потому что все чудесные игрушки, которые мне дарили, я сам растерзывал на кусочки, а эти кусочки потом куда-то автоматически проёбывались. До сих пор не могу себе простить, что в лесу посеял железную модельку автомобиля Мазерати. У неё открывались дверки и капот. Добрая бабушка мне потом потом купила другую, но та уже была пластмассовая, а не железная. Типа, СССР, дефицит, не всем продают маленькие железные Мазерати. Как я плакал. Но я же знаю, что виноват сам. А вы: Бентли, Бентли... Хы.

Теперь прячу от всех адрес своей почты... Да и телефонный номер новый.
Адрес моей новой почты: название вот этого корабля @ gmail.com
(UPD: тот адрес больше не доступен — прим. 2012 г.)



А это он же, в лучшие годы.

А если вспоминать, то двадцать лет назад я был трогательным пацанёнком в советской школьной форме, с идиотским пионерским галстуком, вытянувшись по струнке у доски перед всем классом, наизусть читал Лермонтова "На смерть поэта" — кстати, до сих пор помню наизусть.

Помню и что я писал в сочинениях. Аркаша со своими "И тут чудовище, дружно хохоча, объело жертву с трёх сторон" просто отдыхает. Я, помнится, писал, "Мама повела меня в Большой театр. Тяжеловесные колонны портика дружно хохоча стремились ввысь, притягиваемые к земле своим весом, и всё равно вздымались к небу гордыми завитушками волют". Я с детства знаю, чем каннелюр отличается от архитрава. Поэтому за сочинения у меня всегда была пятёрка, красными чернилами на клетчатых страницах.

Меня мама и правда один раз водила в Большой театр, но я больше рассматривал декор и архитектуру, чем глупых тётенек и дяденек, которые занимались на сцене какой-то фантастической хуйнёй; кажется, пели и при этом нарочито заламывали руки. Мама тогда взяла театральные бинокли — прокат, кажется, стоил 20 советских копеек — и я с увлечением рассматривал громадную хрустальную люстру, расписной потолок с двенадцатью музами, которые вокруг оной люстры немо танцевали, и вообще всю лепнину и украшения. Когда упал занавес, я его тоже с интересом рассматривал.

Потом мама увлекла меня в буфет, где были бутерброды с (произносится с придыханием) красной рыбой, с (произносится ещё с большим придыханием) белой рыбой, и, с (полуобморочное состояние) с чёрной икрой! Мелкого меня, признаться, совершенно не ебала ни белая рыба, ни чёрная икра — я больше всего стремился вернуться к архитектурным красотам. В вестибюлях Большого был скрипучий паркет и бронзовые канделябры; очень хотелось верить, что именно по этому паркету, под сенью этихъ канделябров, ходили Пушкин и Лермонтов.

Когда я в одной книжке увидел гравюру, как горит Большой лет уже через 10 или 20 после смерти обоих, кажется, в 1850-е годы, я плакал, как кисейная барышня. Значит, канделябры все сгорели, и всё заново отстроили — а и правда, БТ сейчас по архитектуре страшненький, уёбищненький, и очень диспропорциональненький. Достаточно посмотреть на сторублёвый банкнот, чтобы в этом лично убедиться.

* * *

Примерно в те же годы нас, шпендриков, водили на экскурсию (слово-то мерзкое какое!) в музей декабристов на Басманной. Там колонны по фасаду были куда как более пропорциональные, куда как стройнее и изящнее; внутри хрупкие бабушки-смотрительницы водили нас по залам с лепными потолками, изразцовыми печами по углам, с александровской мебелью — лучшей в мире, если честно — мне так и представлялись барышни в струящихся платьях, собранных в талию под бюстом, и шпористые офицеры в аксельбантах и эполетах — я тогда ещё имел глупость читать Толстого — и всё это казалось до боли благородно и возвышенно.

— Убит поэт, невольник чести,
Пал, оклеветанный молвой...

И вся остальная хуйня.

Непонятно почему, но я сразу узнаю по дневникам жителей Санкт-Петербурга. Даже самому удивительно. Когда приходят уведомления о новых читателях, я сразу захожу на дневник, посмотреть, что за человек, и иногда по записям сразу нутром чую: Петербург. Захожу в личные данные посмотреть — и точно, Петербург. 99% попаданий.

Даже трудно сформулировать, что такого особенного в петербуржцах... Резкость, колкость, как у зимнего ветра. Твёрдость и поэтическая злость. Рубка с плеча. Бескомпромиссность. Невероятная живучесть.

А у нас в Москве всё по-другому. Москва — большая расхлябанная хлебная баба. Тёплая и вкусная, в кокошнике набекрень, которая, рассупонив кофточку, отпивает водки из горла и горланит песни Кадышевой на скамейке в засранном Кузьминском парке, и при этом умудряется выглядеть относительно прилично. Страшненькая, корявенькая; но всё равно неебаться сильная и величественная.

Просто я тут подумываю съебаться в Петербург, в общем, рассматриваю такие опции, но Петербург меня как-то всё-таки пугает. Какой-то он жёсткий и злой, стоит сойти с Невского. С другой стороны, если он жёсткий и злой, то есть повод проверить себя — справишься ли?

В Петербурге, такое ощущение, чувства доводятся до предела, а я так уже на пределе, и оттого ещё заманчивее — а что будет, если предел не выдержит, и лопнет, щёлкнет, как переломанная щёпка?

На одной из спокойных московских улиц — не очень престижной, но и не сильно уёбищной — стоял магазин. Точнее, магазинчик. Кирпичный фундамент, жестяные стены, окна-стеклопакеты, вывеска "Продукты-24". Рядом автобусная остановка, пара заплёванных урн, светофор, небритые синюшные алкаши, торопливые пухлые домохозяйки, агрессивные подростки, все дела.

Магазин держал Махмуд. Что нехарактерно, он был и владельцем, и продавцом. Он в одиночку и принимал товар, и продавал: обычный приезжий кавказец средних лет, с иракской щёточкой усов, немногословный и немного злой. У него была особенность: он никогда не давал покупателям того, что они спрашивали. Он только давал то, что считал нужным.

Приходит человек, просит батон хлеба, пачку Роллтона, кетчуп. А Махмуд ему даёт пачку сигарет Ява, банку килек в томате, и полбуханки Бородинского. Невозмутимо пробивает по кассе, и говорит:

— 28 рублей 50 копеек.
— Но я же просил батон белого, пачку Ролл...
— 28 рублей 50 копеек.
— Ну как же так, так ведь нельзя, я ведь просил бато...
— 28 рублей 50 копеек.

Обычно люди сдавались, и брали, что дают, даже если вообще не курили или принципиально не кушали Роллтон. Из всех жителей окрестных домов ни один не мог вспомнить случая, чтобы, зайдя в магазин Махмуда, смог выйти оттуда с тем, что хотел. Вместо сгущёнки — полкило креветок, вместо грейпфрутового сока — копчёная грудинка; вместо йогурта бутылка текилы.

И, самое удивительное, никто не жаловался. "Пойду к Махмуду" — фраза, вызывавшая безудержный смех в компании, посылавшей гонца за пивом. Потому что в лучшем случае гонец вернётся с клубничным тортом и набором восточных специй. В худшем — с тремя бутылками виски двенадцатилетней выдержки. Старушки на лавочках у подъездов постоянно обсуждали: "А я-то вчера к Махмуду зашла, спрашиваю полкило апельсинов, а он мне кладёт в такой картонной баночке, как это называется, чипсы-хуипсы какие-то!" — "Не иначе, Антихрист!" — "А мне потом эти чипсы-хуипсы понравилось. Под программу "Время" все и съела. Под Сталинградом таких штук не было".

Многие пытались посмеяться над Махмудом, и специально спрашивали не то, что им было нужно, но Махмуд всегда обманывал ожиданья и с невозмутимым видом давал что-то совсем другое. Если человек втайне вожделел зелёного горошка, и нарочно спрашивал сибирские пельмени, то Махмуд давал килограмм берлинского печенья, и невозмутимо говорил: "98 рублей. Пакет нужен?". Когда покупатели пытались возмущаться, он спокойно смотрел в глаза, и спрашивал, "А помнишь, что тебе мама за обедом говорила? Что дают, то и ешь". Покупатели заикались и бледнели.

Многие местные уже гадали по Махмуду, как по картам Таро: что даст, то надо истолковать. Даст овсяное печенье — к невзгодам; водка — к несчастью, макароны — к голоду; изюм — к смерти; пончики — к прибавлению в семействе; докторская колбаса — к долголетию. Иногда в магазин Махмуда заходили проезжие дамы и господа, хлопали дверцами такси, императорскими голосами требовали "Пачку Парламента Экстра-Лайт и банку диетической Кока-Колы", и очень удивлялись, когда Махмуд давал им брикет мороженого и банку горчицы. Дамы и господа пытались кричать, называли Махмуда чуркой, специально показывали ему свои почти пустые пачки Парламента Экстра-Лайт, топали ногами и брызгали слюной, на что он только пожимал плечами, придвигал ближе к разгневанным потребителям брикет мороженого и горчицу, и спокойно повторял, "Сорок три рубля. Сорок три рубля." Местные, которые постоянно приходили играть в махмудову лотерею, тихонечко посмеивались за спинами норковых манто и пиджаков от Армани.

Махмудова Немезида явилась неожиданно. Немного уставшая, в возрасте, женщина, всё ещё очень красивая, но со следами всех мыслимых пороков на лице, одетая в светлый мех, в кожаных сапогах на умопомрачительных шпильках, в чёрных очках в пол-лица, властно вошла и небрежно потребовала Активию-Про-Ультра-Био со вкусом абрикосов, хрустящие хлебцы "Пять злаков" и рукколу. Махмуд покраснел, побледнел, вздрогнул, поперхнулся, бросился в подсобку, споткнулся об ящик пива, упал, выругался на незнакомом языке, скрылся в темноте чулана, откуда послышался грохот и ещё более яростная брань; через минуту Махмуд вынырнул из тьмы, держа на ладони, как величайшее сокровище, слегка зачерствевший пончик в форме сердечка, покрытый розовой глазурью и посыпанный разноцветным сахаром.

— На! Это тебе!

И посмотрел с обожанием.

Вчера славно потусили на Болотной площади. Игорь обнял меня со спины и крутил горящие керосиновые шары у меня перед лицом, почти их не видя. Когда эти огненные кометы со свистом рассекали воздух в пяти сантиметрах от моего носа, в то время как я находился в его железных объятьях, я только и смог сказать, "ой, мааамааа..." — И всё это под стук тамтамов и море пива. Люблю этого человека, он прекрасен.

Потом я попутно влюбился ещё в одного паренька; ну, я постоянно в кого-нибудь влюбляюсь, это образ жизни такой — ничего не требовать взамен, а просто любить =))) Сегодня вот с Чертогоном пили пиво на Третьяковке, и он удивлялся:
— И чё ты в этих людях находишь?
— Ну, как видишь, что-то нахожу.
— А я их ненавижу.
— Я тоже их иногда ненавижу, а в остальное время люблю.

В общем, влюблённость проявилась, как всегда, в том что я начал звонить всем, кого знаю, в 3 часа ночи, с целью пообщаться. Примерно в это время у меня обычно просыпается жестокий недоебит недостаток общения. Прошу прощения у тех, кого разбудил.

А в остальном всё славно.

Кстати, к вопросу об истинно британских интонациях, предлагается рассмотреть следующие восклицания и атрибутировать им соответствующий смысл:

— Yeah, right.
— Oh, really?
— Oh, dear.
— Is that so, now?
— Frankly, my dear...

Кто живёт в Англии, молчите. А то нечестно будет.

Шери Блэр представила принцессе Маргарет (это покойная сестра царствующей королевы) министра культуры Криса Смита, гея, с его партнёром.
— Ваше Высочество, это министр культуры Крис Смит и его партнёр.
— Партнёр в чём? — удивилась принцесса Маргарет.
— В сексе, Ваше Высочество, — ответила Шери.

Я так и представляю, как принцесса Маргарет сказала исконно британское, "Oh."

(c) The Guardian

И это притом что принцесса Маргарет в свои последние годы была известна как "Старая боевая галера" — Old Battleship.

.

Ещё дальше оттолкнуло меня от христианства: что Тёма сказал, что я пьян (ну, это любимая отмазка тех, кому возразить нечего), что Сёма так и не сказала ничего убедительного, а ednu устроила игру в испорченный тео-телефон. Короче, в общем и целом, в итоге всё получилось чрезвычайно неубедительно. В результате я решил пока что ещё не обращаться в христианство. Я пока что так побрыкаюсь, если можно.

Тревожит другое — ни одна из других религий мне тоже ни разу не нравится. Только подумать: восемьсот пятьдесят миллиардов людей жили на этой земле, но ни один так и не придумал подходящей, нормальной, спокойной религии, где можно кушать ветчину, не терзаться над загадкой троицы, и не бухаться пять раз в день на молитвенный коврик, обращая свой взор к чёрному камню.

Может, мне придумать свою религию? Ну, за основу возьмём Яхве: он невидимый, это удобно. Кушать можно всем всё что хотят; хоть амазонцы осьминогов, хоть корейцы собак. Запрещается не высыпаться; недосып, это смертный грех. Вас тогда после смерти придёт и поглотит липкий белый туман. А тех, кто разбудит — сиреневый мокрый туман с зубами.

Не будет ни рая, ни ада, а только роман Стругацких "Град Обречённый". По желанию душу можно будет отправить в традиционное чистилище, и далее по списку. Не будет апокалипсиса. Мир будет длиться вечно, если только не будет войны. На время войны жертвы будут отправляться на традиционное христианское судилище, и приём душ не будет производиться по техническим причинам причине бессмысленности оного.

Души будут сами себя судить, а если будут жульничать, им будет вешать подзатыльники Верховный Ангел в обличье вахтёра Дяди Васи, и требовать справедливого признанья. Потом их всех будут допускать в некое подобие рая/ада, чтобы никому не было холодно и никому не было горячо. Там будет возможность каждой душе построить себе дом под строгим наблюдением умерших архитекторов, и потом ходить друг к другу в гости.

Чтобы душам не было скучно, будет выходить ежедневная газета с загробными новостями, и даже проложат интернет, когда умрёт достаточное количество инженеров с достаточной квалификацией. Призраки умерших компьютеров будут подключаться, виснуть. Души будут ругаться неприличными словами. Дежурная душа инженера будет летать, ругаться, "Ебёныть! В смысле, я хотел сказать, О, Юнона!".

Ругаться там будет нельзя, но если очень хочется, то можно.

В общем, всё будет как у нас, в Москве, только навсегда. И лето навсегда, и классические ордера навсегда, и обязательное поголовное изучение латыни и греческого, тоже навсегда. "Я не могу!" — "Сын мой, у нас впереди вечность!". А ещё там будет очень мило, трогательно, хрупко и неповторимо. Уютно и опрятно.

Внутренняя культура человека сродни осетрине — второй свежести не бывает. Эти качества либо есть, либо их нет. — написал один друг в ЖЖ, и я задумался. Не про дохлых владиков, а про себя.

Если разобраться, то что такое внутренняя культура? Не бросать окурки на пол? Не харкать и не ругаться матом? Это не культура, это хорошие манеры. У нацистов были безупречные манеры, и полное отсутствие культуры. Дисциплина мыслей? А зачем тогда нужны мысли, если им разрешается ходить только по огороженным тропинкам? Или обыкновенное мытье рук перед едой? Но это, опять же, не культура, а привычка, и элементарная мера безопасности от всякой заразы.

Самое скверное, что после истории со Владиком, я, хоть и неспособен определить эту самую "внутреннюю культуру", стремительно её теряю. В дневнике уже две закрытые для всех записи на одну открытую. И, наверное, оттого я тихонечко зверею и продолжаю эту войну, в надежде отвоевать обратно прежнего себя, который жил 32 года, и не встречал такой масштабной подлости. Вот, вот. Что такое культурный шок, я теперь знаю.

Что ж, господа, надо, наверное, зачехлить орудия, а то ведь эта война разрушает и меня тоже. Не дневник, а просто битва на Сомме. (Владик, ты знаешь, что такое битва на Сомме? Конечно, не знаешь. Садись, два). Но внутренне она будет продолжаться. Потому что простить — это значит понять, я понять этоя не могу.

И, самое смешное, что эту войну начал не я. И сдаваться не буду. Иногда, нажравшись, буду палить по вражеским позициям; вы тогда просто не обращайте внимания. Ну, бабахнуло и бабахнуло. Кому нужно, заметят.

Довоенный московский троллейбус.
Кто-нибудь знает, что за улица на первом фото? Я себе уже всю голову сломал.



view

Berlin, 1937.


(с) http://lord-k.livejournal.com/502817.html#cutid1



Интересный дизайн входа в метро.


UPD Chile Haus, Hamburg, 1922.

Прочитал за две ночи "Имя розы" Умберто Эко и напрочь взорвал себе мозг. Всё-таки он садист, этот итальянец. Чертовски обаятельный садист. Идеология в его книжках, как танго — притянет к одной идее, а потом оттолкнёт. Потом снова притянет. Никогда нет ничего однозначного. В данном случае это — христианство и природа знания. В свете моих последних терзаний на эту тему, книжка получилась как обухом по темечку. Подумываю перечитать Апокалипсис. Тогда держитесь.

Как много тайн раскрывает статистика. Оказывается, всё это время у меня в комментах пасётся Владик. Я знаю его ник — я же сам его ему придумал. Очень надеюсь, что у Владика начнётся убийственная депрессия, хотя, конечно, зря надеюсь — таких влюблённых в себя личностей депрессий не бывает. Даже другие люди говорили ему: "Зачем тебе фоточка себя рядом с компьютером?". Ну, если человек влюблён в себя, то что с этим поделать. Интересно, а у Дюши он тоже поставил свою фоточку на столе, в рамочке из Икеи? А то как же без самолюбования. Как же жить без фоточки себя, любимого? Невозможно так жить, господа, невозможно и невыносимо. А то вдруг забудешь, как выглядишь? Глядь в зеркало, а там чмо какое-то тусуется. Ужас, ужас.

Пасёшься, Владик? Ну, пасись, пасись. Удивительно, как ты мою запись с твоей фоточкой в Петербурге не процитировал. Там, где у тебя розовая маечка, потные подмышки, и пузо вываливается за пояс. Удивительно, почему ты не хочешь её распечатать, и поставить в рамочке рядом с компьютером. Интересно, отчего бы это?

Эта война никогда не кончится.

Либо ты сдохнешь, и я сожру крошку-картошку, и специально приду на твою могилу проблеваться; либо я сдохну, но тогда мне уже будет всё равно. Но я рассчитываю на первый вариант, потому что должна же быть в мире справедливость. Тебя предупреждали? Предупреждали. Так что кушай каки, Владик, давись, но кушай. Пошутить захотелось? Ну, думаю, ты нашутился уже. Обхихикался, наверное, весь. А, Владик? Смешно, да? Очень смешно?

Неважно, сколько времени пройдёт. Это война никогда не закончится. Я это лично тебе обещаю, Владик. Потому что подлость должна быть наказана. Предательство должно быть наказано. Ложь должна быть наказана. Шпионство должно быть наказано. Это священная война против подлости, и она никогда не закончится, не надейся.

Говённое пиво рыгается позавчерашним чёрствым хлебом. Не знаю, почему, но это, наверное, знак.

Знаете, когда просыпаетесь, такое промежуточное состояние? Типа полудрёмы. И меня сегодня в этом состоянии мучило чувство какой-то невероятной потери. Я ворочался, и пытался понять, и только потом, проснувшись, понял, что это было про фильм "Покровские Ворота". Помните, как там Козаков в начал едет по Москве, потом сворачивает во двор, и смотрит, как сносят старый дом?

В фильме всё веселее — падает оконная рама, включается патефон, и начинается речитатив, "Москва! Пятидесятые годы!" — и дальше быт этой прелестной коммуналки. А у меня в голове этот дом сносили, сносили, сносили, и было такое ощущение, что отбирают что-то до боли знакомое и родное. А я не отпускаю, и буммм бетонной болванкой, буммм!

Странное ощущение. Все давно уже смирились с тем, что старой Москвы нет, да и не в ней дело, а просто это тянущее чувство утраченного, оно почему-то таки не проходит. Может, Алекс виноват? Он недавно намекал, что хорошо бы съездить в Суздаль. Мы ездили в Суздаль в 2001 году, когда всё только начиналось. Может, погода виновата, или грипп? Или что-то другое? Убывающая луна?

Невыразимая тоска по чему-то ушедшему, далёкому, прекрасному, уже недостижимому.

Видишь ли, Тёма, оскорбить можно, когда хочешь кого-то оскорбить. Вот когда православные сжигают книжку про Гарри Поттера, они хотят оскорбить то что они называют "сатанинской" литературой. А я ничего не сжигаю, не громлю; просто у меня мозг живёт своей жизнью. Его таким сделал Творец.

А если ты угрожаешь порвать все связи и выслать книжки по почте, то это означает, что это ты боишься, а не я. Если бы ты не боялся, ты бы спокойно аргументировал свою позицию. А иначе получается детсадовское "А я с тобой дружить не буду".

Меня вообще удивляет понятие "оскорбить религиозные чувства". Как можно оскорбить чувства? Если ты во что-то веришь, и считаешь, что прав, ты же по-любому будешь в это верить, и считать, что ты прав.

А вот когда начинают вопить, драться, воевать и т.д., то это свидетельствует как раз о слабости веры — дерущиеся и вопящие просто боятся потерять свою жалкую и хрупкую надежду на спасение, и потому пытаются физически устранить эту угрозу. Если кому-то что-то не нравится, просто развернулся и ушёл. При язычниках так и было. И только христианство объявило войну, "Кто не с нами, тот против нас". И добрые христиане крестоносцы разграбили и сожгли христианский Константинополис.

Есть ещё другой аспект — верующие постоянно подсознательно боятся, что Бог их разлюбит, и всячески стараются доказать свою верность — а какой лучший способ доказать свою верность, как не пойти и убить врага Бога? Чтобы потом придти, и сказать, "Вот видишь, хозяин, я убил твоего врага, ты ведь меня теперь не бросишь?". По-русски это называется "выслужиться".

И никакое это не "оскорбление религиозных чувств", а просто здравое размышление. Или думать и размышлять уже запрещается? Кушайте просфору, пейте кагор, бейте поклоны, только не думайте?

Господа, я тут намедни решился обратиться в иудаизм. В этом контексте у меня возникают вопросы: обязательно ли делать обрезание? Или можно оставить всё как есть? А пиво, это кошерно? И какие кошерные сигареты, а какие некошерные? А в шабад можно ли сидеть в лирушечке? А геев принимают в иудеи?

В общем, меня терзают самые разнообразные сомнения.

Грустно. От кого-то рядом пахнет хорошим одеколоном. Я постоянно задираю руки спрягаю их за затылком, любуясь на чей-то аватар; время проходит зря. Сугубый душный воздух, рёв наушников. Вселенную всю трясёт от бессмысленности бытия; а мне в уши орут бабы: осень, осень, ну давай у листьев спросим, где он, май, вечный май? Где, где... В пизде, известно где. Опять сцепляю руки за затылком, сладко потягиваюсь вправо, влево, вправо. Невыносимая лёгкость бытия, и денег почти не осталось. Voir le soleil comme la nuit nous accable. Это всё очень хорошо, только вот без денег всё равно хуёво.

А в Москве сейчас небо цвета индиго, и звенят, ездят трамваи; шепчет листва в полумраке уличных фонарей; пищат девушки, гогочут парни. И воздух славный, сладкий. Искусительный такой, что хочется растирать его между пальцами и нюхать.

Вот, опять. Хотел написать что-нибудь возвышенное, а вот хуй. Ибо Владик. Как жаль, что мы не в Древнем Риме. Пара золотых монет, и нет Владика. Грибочков поел. Или пошёл в лес погулять, нечаянно свалился в овраг. Хуйня случается. Это все знают.

Ты, Владик, испортил мне отношения как минимум с четырьмя людьми, которых я очень давно знал. И деловые, и приятельские отношения. Особенно деловые, заметь. Ты, Владик, лишил меня словарей латинского языка. Ты лишил меня тех нещастных 2-3 фоток меня, что у меня были. Ты лишил меня адресов всех старых друзей, с которыми я поддерживал связь только через почту.

Сегодня мне снился мёртвый Владик. На лафете. Его везли по Красной площади куда-то за реку. Я истово крестился и думал, "О, Боже мой, наконец-то эта гнида сдохла! Спасибо Тебе, о Боже! Спасибо Тебе за Такое Счастье!".

Сегодня на Третьяковке наблюдал человечество. Пидоватого вида мальчик в красном свитере по телефону кричит, "Я у храма!". Красивая красная иномарка разворачивается, прерывая поток пешеходов. Крохотный седой дядечка читает "Советскую Россию" на ходу, останавливается у решётки радиатора припаркованного джипа, и продолжает читать, как будто ожидает там прочитать что-то новое. Девушка в красивом чёрном платье усаживает бабушку в платочке на стульчик, ставит перед нею бадейку для сбора денег, заботливо суёт бабушке в руки баян. Бабушка послушно играет "Море тайги" вперемешку с "Кондуктор, не спеши". Девушка в красивом чёрном платье неспешно уходит по переулку к Пятницкой. Три дядьки — один тощенький, и два жирных, огромных — жрут мороженое. Жирные держат руки в карманах. Дорогие пиджаки топорщатся. Дяденьки нарочно широко расставляют ноги, и вывешивают пуза, чтобы казаться побольше. Поглядывают снисходительно вокруг. Хозяева жизни. Лижут мороженое. Обсуждают аварию, в которую попал тощий. Хоть три костюма надень на варвара, он всё равно варвар. Трое нерусских купили себе пиво, и стоят, гортанно что-то обсуждают. Самый молодой, в спортивном костюме, присел на корточки. Отпивает "Охота Крепкое", которое стоит на асфальте у него между ногами; время от времени что-то изрекает; все неизменно смеются. Четверо подростков поодаль громко обсуждают, как они поедут в Малаховку. Три парня и одна девушка. "Да я жил там, я знаю, нас же там убьют сразу!" — один из парней. "Убьют нахуй!", мысленно дополнил я. Жирные нерусские мужики продолжают жрать мороженое и горестно сочувствовать тощему, горделиво вываливая пуза. "Охота крепкое" буль-буль, ржач за спиной.

Густав пишет, "Как же я Вас ненавижу по утрам, Вас, двух пидорасов," — думаю, всё, пиздец! — я и чудесного Сашу достал своим владиком!, и только потом догоняю, что на самом деле это про Путина и Медведева и пробки на дорогах.

Говорят, что у всех на лице написано: "в жопу не даю", "делаю охуительный минет", и т.д. У мясистых горячих мужиков обычно бегущая строка на лбу "хочу ебаться хоть с кем-нибудь". Я иногда задаюсь вопросом, а что у меня на лбу написано? Наверное, что-то типа "Ну и что Вы мне сегодня расскажете?".

А секс... У меня с ним сложные отношения. Было и вдоль, и поперёк, и так, и сяк. Секс это давно уже давно не самоцель, а аксессуар к более увлекательным приключениям.

Что такое тривиальный секс, я понял лет в 16, когда впервые поймал сифилис. Я тогда впервые дорвался до секса, и после пятнадцатого парня меня засунули в больницу, где в туалете не было кабинок, и срать приходилось, усевшись орлом над жестяной канавкой, притом что любой мог в это время войти. Это было отвратительно и невыносимо.

Я с тоской смотрел с койки в окно больницы, и думал, ну нахуй нужно было так много ебаться?

И я честно потом пытался не ебаться, пока не появился мой первый бывший. Он меня фактически вытащил из пучины мрачного и угрюмого неебания. По иронии судьбы, спустя два года он поймал триппер, и почему-то обвинил меня, хотя я проверился и триппера у меня не нашли. Видимо, у него была своя hidden agenda. Я до сих пор пытаюсь ему иногда позвонить на городской, обычно в 4-5 утра, так что неудивительно, что я его давно не видел.

А потом я открыл прелести безопасного секса, и тогда уже пизда реально понеслась по кочкам, со свистом и улюлюканьями и пританцовываньями в два притопа три прихлопа... Потом пизда набегалась, отдышалась, и решила, что хватит.

И вот сейчас сидит пизда на кочке, подперев рукой щёку малую половую губу, и думает, что ей делать дальше.

(бросай пить-курить, иди в спортзал! — прим. внутреннего голоса).

Владик на пару со своим новым бойфрендом выделывается. Точнее, это его новый БФ выделывается, так же как и я год назад, когда ещё не знал, какие бездны говна скрываются во Владике, так что хуй с ним. Им подпевает пара девочек — подпевает и приплясвает, типа, как всё здорово, давайте замочим Вову, он ведь смеет писать про Владика гадости.

Нездоровая компания, скажу вам. Владик-то ладно, и так все уже знают что он подлец и шпион, но вот эта вся камарилья вокруг него меня немного удивляет. Эти девочки, что, не понимают, что на подлости и предательстве и шпионстве ничего хорошего не прорастает? Или им так просто весело? Ну-ну.

Интересно, что будет в этом лагере, скажем, через год. Или полтора. Пауки в банке всегда пожирают друг друга. Ну-ну. Посмотрим.

Как там было с Кошкой? Кажется, ничего хорошего. И, Владик, можешь заявлять сколько угодно много, что тебя самое важное — это "близкие друзья". Только вот они почему-то меняются у тебя с космической скоростью. И, конечно, всем им ты обещаешь вечную любовь и пожизненную верность. Ты же пиздобол, от которого и Макиавелли стыдно стало бы. Кстати, ты знаешь, кто такой Макиавелли? Разумеется, не знаешь. Зато у тебя всегда есть где жить.

Я к тебе нормально относился, пока ты не попытался применять рукоприкладство. В первый раз, типа, понарошку. Посмотреть, как я отреагирую. Ты знаешь, как я отреагировал. По-хорошему, тогда и надо было выставить тебя на улицу, но ведь нет, я же самый добрый парень к востоку от Бреста. Потом ты попробовал это во второй раз, тоже якобы понарошку. И тогда моё отношение к тебе изменилось навсегда. Ты думаешь, я ничего не помню? Я всё помню.

И потом ты раскрылся во всей красе. И продолжаешь раскрываться в самых неожиданных ракурсах, уже три месяца с тех пор как я тебя бросил. Как ты сломал мою почту и дневники и потом шантажировал меня, про это все знают. А теперь ты и твоя клика пасутся в комментариях у моих друзей, и радостно, припригывая на месте, пишут гадости. Они просто мурлыкают от schadenfreude, печатая гадости про меня, а ты услужливо поддакиваешь. Ты, который хрюкал мне в подмышку, что будешь любить меня всегда. И где твои слова? Лжец.

Плевать на твою камарилью; меня больше всего бесит, что я хоть на момент поверил тебе, лживой ублюдочной твари. Наверное, я был слишком беспечен. Прощёлкал еблищем. Выключил на время свой детектор мошенников, расслабился. А ты этим подленько воспользовался. В подлости ты мог бы давать уроки Калигуле. Недаром у тебя зелёные глаза — зелёный, это цвет предательства.

Жаль, у меня есть множество других дел. Повстречать друзей. Написать в дневнике что-нибудь красивое. Навешать пиздюлей студентам. Но я вынужден — повторяю, именно вынужден — рассказывать тебе, что ты подлец. Как ты тогда по телефону говорил?
— Да, я понимаю, чужие письма читать нехорошо.
— Так признайся, что ты подлец.
— Э-э-э...
Теперь ты на звонки просто не отвечаешь. Не только подлец, так ещё и трус. Накосячил, и в кусты. Ты вызываешь только презрение. И мне очень, очень стыдно, что я имел глупость с тобою связаться.

Видишь, я всех уже заебал владиками. Мне все говорят: "Вова, да ты заебал своим владиком; брось каку, вонять не будет". Но пусть все знают правду. Я не могу себе простить, что сразу не распознал твою подлую ложь. Что сразу не распознал в тебе гнусного подлеца. И пусть все знают, что ты гнусный подлец, без кавычек.

И эта война никогда не кончится.

Как выяснилось, опять нажрался и буянил в лирушечке. И нажрался-то как-то интересно — 36 часов на ногах, из них 24 — в лирушечке; 10 литров пива, а вменяемый, ходил ровно, говорил внятно и писал грамотно.

Что сказать в своё оправдание: как в природе куриц переходить улицу, так в природе гувхов буянить. Ну не могу я так просто жить — тихо, спокойно, тапки-яишница-телевизор. Да и телевизора-то у меня нет, и яишницу я ненавижу.

В своё обвинение могу сказать, что да, иногда все эти эскапады совершенно излишни, хотя бы ради соблюдения мира в нашей лирушечке. Но, что было, то было. Всё равно ведь все знают, что я не отношусь к жизни со всею полною серьёзностью, скажем так. В том числе и к своей. Так что всё по-честному.

* * *

Таким размышлениям я сегодня предавался, сиду у ограды храма Св. Климента Папы Римского на Третьяковке. А мимо бежали люди. И почему-то им обязательно надо было обернуться. Если бы мне давали по 10 копеек за каждый взгляд, я бы сейчас купил себе коттедж на Рублёвке. Как думаете, господа, бородатый парень в куртке с меховым капюшоном, сидящий на церковной ограде, заложив ногу за ногу, покуривая и беспрестанно пиздя матом в мобильник, отпивая из банки Хольстена, и отпихивая ногой другую банку, уже выпитую, похож на попрошайку? Или что они думали? Странные люди. Ой, странные.

temp.