Ein_Brennende_Komet и Vata сломали мне пароли для дневника и для почты. Владик очень тщательно прочитал всю мою переписку. Перелопатил все письма. Очень благородно с его стороны. Оч-чень.

Кроме того, он звонил мне, и пытался диктовать "условия" возвращения моего дневника. Очень благородно. Оч-чень.

Далее, мне присылали СМС с анонимного ресурса с описанием того, что сейчас будут удалять мои посты, один за другим. Тоже очень благородно. Оч-чень.

Спасибо Валезу, вернул дневник (но почте всё-таки пиздец). Однако я уже навел справки на предмет того, можно ли купить пистолет ТТ. Оказывается, можно. И я это сделаю.

Вот такие дела, господа.

Быстрая походка и взгляд безумный,
поэтому меня называют чугунный (с)

Перевожу Стратегию Национальной Безопасности США.

* * *

Чугунный Скороход — Быстрая походка.

Encephalitis Lethargica — болезнь, когда люди вроде бы живые, даже могут отвечать и реагировать, но при этом полностью лишаются воли: могут часами сидеть на одном месте, смотреть в стену. Или стоять посередине коридора. Их можно пригласить танцевать, и они будут танцевать, но как только музыка затихает, они остаются на том месте, где закончили танец, и стоят. Могут стоят два, три, четыре часа. И смотреть в пространство. Их можно попросить спеть, и они споют — чётко, грамотно, правильно. И умолкнут. И будут дальше смотреть в пустоту. Эпидемия этой болезни была в Европе после Первой мировой войны.

Итак, у моего бывшего БФ новый БФ. Как романтичненько и умилительно! *смахивает слезу*. Кто бы сомневался. Я вот всегда сомневался, что все эти вопли "я люблю тебя!" — не более чем фигура речи. И, как всегда, оказался прав. Не прошло и полгода. А ведь изначально не верил. И сейчас не верю. И не жалею, что тогда не поверил, потому что интуитивно чувствовал гнилотцу. Не верю и не поверю. У нас тут не Ватикан ни разу. Интересно будет отследить последующий бег зайца по полям. Наверняка, большая часть маршрута будет пролегать по лирушечке.

Желаю я ли ему добра, как добрый христианин — не уверен. Но и зла не желаю. Кошка бросила котят, пусть ебутся, как хотят. Что-то в таком духе.

И, новая пассия, не позволяй ему жрать в Макдональдсе — ему нельзя, у него больной желудок. А его, как истинного идиота, хлебом не корми, так и тянет схомячить какой-нибудь роял-чизбургер. И готовить ему не позволяй, а то он отравит и тебя, и себя, и всех окружающих каким-нибудь овощным сотэ, известным как "Здравствуй, гастрит". Будь осторожен, и не пускай его к сковородкам.

А в остальном наслаждайся этим чудом природы.
Мне только интересно, надолго ли тебя хватит.

Без перевода, потому что слишком сильно ржу, чтоб удержать мышку. Кто понимает, тот понимает, остальным — срочно учить английский. И не забыть прикупить чувство юмора.

Корней Чуковский с женой однажды зашёл в гости к друзьям, к чете писателей, у которых было двое детей — девочка и мальчик. Жена писателя страдала от страшных мигреней, а муж её утешал. Приходит Чуковский, они с женой пьют чай, и он говорит детям, "дети, давайте поорём?". Дети кричат, ААААА!!!! — "Дети, чё так слабо? Давайте громче!" — Дети орут, ААААААААААААА!!!!!!!!!!!!! — "Ну что вы, дети, кто же так пискляво кричит?" — Дети орут, ААААААААААААААААААААААААААААААААА
ААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Жена хозяина дома падает в обморок.
Дети носятся и продолжают вопить.

Корней Чуковский поворачивается к своей жене, и говорит,
— А пошли из этого сумасшедшего дома?

(с) цитата из чьих-то мемуаров, по памяти.

Сан-Франциско, землетрясение/пожар 1906 года.

А ещё, мне постоянно твердят — "подумай о будущем!". Да ебал я ваше будущее. Чем больше о нём думаешь, тем больше хочется незамедлительно застрелиться. Потому что там, в будущем, всё плохо, непредсказуемо, неприемлемо и невыносимо. Я постарею, и все постареют. Иран сделает ядерную бомбу. Кончится нефть. На месте Петербурга устроят тематический парк. Умрут все те, кого я люблю, и народятся все те, кого я ненавижу. Уничтожат искусство и книжки и литературный язык. Отрежут интернет, наконец. Я с ужасом думаю о будущем, и предпочитаю напиваться. — *отпивает пива* — Уф, так немного легче.

Как я понимаю Воннегута с его трафамаль... как его там... трамафальгорцами? Которые прекрасно путешествуют во времени и пространстве, как мы прогуливаемся по парку. Для них время и пространство — как книжка Пруста, которую можно открыть в любом месте, и с удовольствием читать, и на любом месте захлопнуть. А у нас — ощущение, как на падающем самолёте, который падает, падает, но никак уже наконец не упадёт.

Ебал я это ваше будущее. Дайте мне лучше прошлое.
Можно, я сбегу в девятнадцатый век? — А вот хуй.

Глядя на мир, нельзя не удивляться. Я никогда особенно не интересовался вопросом девственности, хм, девушек, но вот — читаю рецензию на книжку в The Financial Times Magazine, и оказывается, что девственная плева, or lack thereof, это далеко не всегда показатель — оказывается, многие девочки ещё в детстве себе её нечаянно разрушают. А у некоторых её вообще изначально нет.

So far, so good.

Чем дальше в лес, тем интереснее чудеса. Обнаруживается что, в 13-м веке признаком девственности считалась моча, похожая на шампанское — цитирую, "яркая и прозрачная, иногда шипучая". Хорошо хоть, не ожидали, чтобы с треском пробка вылетала известно-откуда, каждый раз когда девушка решала пописать.

Другим признаком девственности считалось шипение при испускании мочи. Так и представляется картина — перед свадьбой все эти кавалеры в шляпах с плюмажем и дамы в кринолинах просят невесту пописать, и с трепетом прислушиваются, шипит или не шипит; а потом исследуют продукт на предмет — похоже на шампанское или нет. Взбалтывают в хрустальном бокале, считают пузырьки. Задумчиво качают головами.

Вспоминается анекдот: В первую брачную ночь граф обнаруживает, что графиня не девственница. "Я спасу вашу честь!", пылко восклицает граф, надрезывает себе палец, и мажет кровью постель. "А я — вашу!", отвечает графиня и сморкается в простыню.

В маршрутке на сиденье напротив сидят два парня лет 20. Один вменяемый, в бейсболке, даже симпатичный. Другой немного расторможенный, немного пьяный, и по речи видно, что познакомились они недавно, потому что расторможенный без конца повторяет наполовину умоляющим, наполовину нарочно жизнерадостным тоном: "Мы ведь увидимся, да? Созвонимся обязательно. Обязательно." Парень в бейсболке кивает, и чувствуется, что это его подзаебало. Расторможенный продолжает, "Одноклассники.ру — это вещь! А то даже поговорить не с кем. Один умер, другой женился, третий скололся. Вокруг пустыня, пустыня". Парень в бейсболке ничего не отвечает. Маршрутка подъезжает к метро. "А может, хряпнем по баночке Ягуара?" — озаряется расторможенный. Парень в бейсболке вздыхает, и говорит, "Это можно". Вместе выходят и направляются к магазину. Московское время 23.15.

Спать нельзя — но если очень хочется, то можно. Как это водится в России. Подростки, как павшие на поле боя — парень слева улёгся виском на правую руку. Над его головой на экране мигает рекламный баннер mail.ru. Он спит, а баннер мелькает, перемигивается, как заводная игрушка.

Парень справа просто уткнулся лбом в клавиатуру. На экране — сборище смайликов с неведомо-какого-сайта.

Посапывают, бедняжечки. Семь утра по Москве.

У древних греков не было слов типа "трахаться" или "ебаться". У них были только слова — "быть вместе", "любоваться", "восхищаться". Хотя, может быть, такие грубые слова и были, но до нас они не дошли.

Взять, опять же, порнографию в современности обязательно большие розовые сиськи и громадные члены. Эстетический фаст-фуд. В английских газетах пишут, что постоянный просмотр порнографии приводит к угасанию желания и возможности, то есть, к импотенции. Потому что порнографические образы замещают реальные, и человек, со своим члеником, замыкается в виртуальном цикле цифровых картинок и видео.

Что было по-другому у греков и римлян, так это эстетика порнографии — картинки и скульптуры просто "предполагали" возможность секса, тем самым разжигая воображение похотливого зрителя. Они стимулировали не столько член, сколько воображение. Настоящий секс — это возможность плюс красота. Современная порнография даёт только секс. Сугубый, тупой, безмозглый секс — член входит и выходит, входит и выходит. Конечно, в эстетике Urban Gothic и этому есть место, но только потому что мы не можем себе этого позволить, и, опять же, всё равно включается воображение — при условии, что сделано красиво. Иначе — в помойку.

Лучшее — это когда дразнят. Предположение возможности секса. Беззащитность и скрытая угроза одновременно. Опять же, оказывается, что самое сексуальное — в голове. В воображении. Оно распаляется не хуже члена; или даже лучше. Вот построить сейчас передо мною роту живых голых солдат. Я подопру щёку рукой, и недовольно скажу — "и что дальше?" — а одна греческая скульптура порождает такую бурю эмоций, что впору газеткой прикрывать пах на людях, чтобы не смущать барышень.

Кстати, у меня такое было в реале, когда мне было лет 13, в фойе Пушкинского музея, где стоит копия статуи микельанджеловского Давида.

Когда просыпаюсь и выхожу на кухню, мама всегда спрашивает — "Ты ел?". Это не традиционное сингапурское приветствие. Просто она поит меня некоей святой водой, которую можно только натощак. После 12 часов сна, хмурый, я бурчу, что нет, ничего не ел, и ставлю чайник на плиту, чтобы сделать чай. Мама уходит, потом возвращается. И приносит маленькую фигурную фарфоровую чашечку с водичкой, и требует, чтобы я перекрестился. Я крещусь, half-heartedly, думая больше о чашечке, чем о Боге, потому что чашечка действительно смешная. У каждого свои игрушки. Но водичка чувствуется приятно — как если щенок лижет в щёку. А потом чай, английские газеты, пиво, сигареты, годы-реки-люди-пароходы, и я снова сам по себе.

Кстати, из газет: guerrilla marketing — маркетинг с использованием образов контр-культуры. Что-то типа Кока-Колы с Че Геварой. Ещё хорошее выражение: Alert the media. В ответ на очевидную псевдо-умную банальность, с издёвкой. Типа:

— I think lots of people die in wars.
— Oh, really? Alert the media.

Гектор ехал в автобусе? В в маршрутке? В чём-то среднем между тем и этим, неизвестного производства, неизвестной марки, с окнами, заклеенными тысячей объявлений типа "Тариф 15 рублей", "Льгот нет", "Автово-Невский", "Проездные недействительны", и еще тысячей самых разнообразных и бесполезных уведомлений. За окном, заклеенным всеми этими объявлениями, шёл дождь, и было мерзко. Гектора тошнило от сосиски в тесте, которую он сдуру съел на ст.м. Нарвская. Зазвонил телефон.

— Гектор, привет, как ты там?
— Магда, мне хуёво и меня тошнит и я ненавижу этот город.
— Ну зачем же так категорично? Там есть Русский музей и Эрмитаж и ещё чего-то, не вспомню навскидку.
— А я и без вскидки не вспомню. Меня тошнит от этой погоды, от этого города, от этих людей, которым самое место в Аушвице или Бухенвальде или вообще в амазонской сельве. Культурная, блятть, столица, блятть, нахуй, блятть, неебаться, блятть.
— Смотри, тебя там Слава Волков линчует за такие слова. И кто там у них ещё есть? Даже и не вспомню.
— Ой, бляддддь!!!
— Что?
— На повороте головой хлебнул пиздюлей о стекло.
— Что, там и правда так ужасно?
— Ужасно, это не то слово. На Невском обваливается лепнина, историческую застройку уничтожают, и всё время дует ужасный ветер. Как хорошо, что мы с тобой москвичи.
— Мы с тобой не москвичи ни разу, если ты забыл.
— Но теперь-то уже да, куда деваться с ёбаной подводной лодки.
— Перестань ругаться матом.
— Хочу и буду. Ой, подожди, мне тут в морду хотят дать.
— Гы-гы, допизделся. Как освободишься, звони.

Бритоголовый парень в хрусткой кожаной куртке поманил Гектора — "Пойдем, выйдем". Гектор нажал отбой, спрятал мобильник в карман джинсов, и с готовностью поднялся с сиденья, вопросительно посмотрел на его лицо, больше похожее на скукоженный египетский кулак после неудачной попытки бальзамирования — "Ну, и?"

Полуавтобус-полумаршрутка остановился. Вышли. Египетский кулак-лицо размахнулся и ударил Гектора в лоб, отчего Гектор упал, запутавшись в полах пальто, в некоторой растерянности; кулак-лицо пару раз пнул его ногой, с презрением, сплюнул, "понаехали тут", харкнул, сказал, "вставай".

— Щас, секунду, мне пальто мешает! — ответил Гектор, действительно запутавшийся в полах пальто, подёргал плечами, выскользнул из рукавов, и присел на корточки, пытаясь обрести равновесие.

— Ну чё, москвич, струсил?

— Извините, мне нехорошо. Голова кружится. — Покрутил головой. И резко вскочил, стремительным движением выбросив костяшки кулака всем весом своего тела против носа петербуржца, который упал, ударившись головой о поребрик. Потекла кровь. Гектор выпрямился, презрительно потыкал носком ботинка ногу поверженного противника — "Видите ли, милостивый государь, в атаке главное — неожиданность. Как житель Петербурга, пережившего блокаду, вы должны были бы это знать." — Гектор попытался остановить прохожего, который спешно проходил мимо, но прохожий упорно отказывался видеть что-либо, кроме мостовой под ногами. С третьей попытки, остановилась женщина средних лет.

— Вызовите, пожалуйста, скорую помощь. Тут человек упал. А я не знаю, как называется улица, и как номер этого дома. Я из Москвы, приехал, решил погулять, и вижу, что здесь такое творится, а никто не хочет связываться.

Женщина вытащила мобильник и стала звонить, и склонилась над окровавленным.
Гектор перекрестил её издалека, подобрал своё пальто, и пошёл вдаль по проспекту.

Как назовешь корабль, так он и поплывёт.

Ничего особенного в последнее время не случается — ни тебе ОВД "Алексеевский", ни свар с таксистами (ибо на них денег нет), ни даже матушки, пытающейся запихнуть меня на отчитку от бесов, которые, якобы, меня обуревают. Тишь и гладь. Курица с рисом и горошком. Британские газеты. Переполненные пепельницы. Преддверие новой войны.

Интересно и опасно.

Сегодня пили пиво в Му-Му.
Потом пили пиво во дворике.

Из Му-Му хочется скорее уйти.
Из дворика уходить совсем не хочется.

Из Му-Му выгоняет охрана в 23-00.
Из дворика никто никогда не выгоняет.

В Му-Му шумно, гамно, и бедный выбор сортов пива.
Во дворике тихо, спокойно, и всегда можно купить
то что нравится, заранее, и значительно дешевле.

В Му-Му приходится почти кричать, чтобы тебя услышали.
И постоянно переспрашивать, что тебе сказали.
Во дворике всё очень хорошо слышно,
понятно, и хочется говорить ещё и ещё.

Разумеется, всё это — ночью.

Но, по-любому, дворик выигрывает hands down.

Почему все ко мне подписываются днём, а отписываются ночью? Прихожу вечером, вижу — ого, сколько народа подписалось — не то что бы это важно, а как-то приятно. А часов с двух ночи начинается "вас удалили", "вас удалили". С периодичностью раз в час, как по расписанию. Хорошо хоть, что не физически удалили.

Господа, имейте совесть, отписывайтесь в дневное время по Москве.

Я всегда был уверен, что СССР падёт. По одной простой причине — "уверен" или "падёт", неважно — потому что он был уродлив. Уродлив и бесчеловечен. В нём не было красоты. Даже той диковатой красоты безумных биллбордов, над которыми сейчас смеёмся. Даже тошнотной красоты манга. Даже уёбищной эстетики упаковок со стиральным порошком Тайд. В СССР всё было одинаково: костляво, коряво, безжизненно. И поэтому он должен был уйти.

Нахуй ракеты, нахуй порнографию, нахуй политбюро — СССР пал просто потому что он был страшненький. Уродливенький. Бесцветненький. Гадостненький и пошленький. Достаточно посмотреть на это панно из одного заброшенного пионерлагеря, чтобы понять, почему СССР пал.

И сейчас всё наше правительство, вся эта кровавая гэбня™ — точно так же уныла, безжизненна, схематична, и бесцветна.

Пробка болталась в бутылке, как узник замка Иф; Гектор отхлёбывал сухое красное вино, улыбался мыслям и воспоминаниям, и предавался излюбленному занятию русских интеллигентов — воображаемому диалогу. Мысленно победив очередного оппонента, он незамедлительно и щедро отпивал от бутылки, и с несколько неуместной радостью рассматривал поток транспорта по Тверской улице. "Ага, это, кажется, Ягуар... А это Лянча!" — и тут же спохватывался, вспомнив давно прочитанный роман Пелевина, где говорилось, что приличные люди не распознают марок автомобилей и часов. Обозлившись на себя и на Пелевина, он начал: — "Видете ли, дорогой Виктор, знание марок автомобилей и часов вовсе не так скверно, как Вы это изволите представлять. К примеру, при раскрытии преступления по горячим следам, важно сразу же сообщить правоохранительным органам марку и серию автомобиля, на котором скрылись злоумы..." — "Гектор, вы идиот," — ответил воображаемый Пелевин — "Преступники не скрываются на Ягуарах. Они на них ездят. А правоохранительные органы — тем более. А вы чересчур серьёзно воспринимаете мои книжки." Гектор сплюнул, задумался. Очень хотелось уесть воображаемого Пелевина, но не было ясности, как: пробка в бутылке уже села на винную мель на самом донышке, и, при переворачивании бутылки, первой бросалась в горлышко, не давая дороги остаткам такого вкусного, такого желанного продукта то ли французской, то ли осетинской промышленности.

— Гектор.
— А-а, это ты.
— Ты трезвый? Удивительно.
— Если честно, относительно.
— Относительно что чего?
— Трезвость и удивительность. Чем трезвее, тем удивительнее. Чем нетрезвее, тем неудивительнее. Прямая зависимость. Неуклонная и каменная и непоколебимая зависимость — как всё в нашем мерзком бездушном предательском мире.
— Ну, насчёт предательского мира не знаю, но мы пойдём сейчас в кафе Пушкин.

— Магда, ты ёбу далась? — Гектор выронил бутылку с пленной пробкой внутри, и она покатилась по панели — нас же туда не пустят! И там страшно дорого.

— Не бойся, со мной пустят. Главное, забудь свои каменные зависимости и думай о Пастернаке и ризеншнауцере... Или как его... О Шопенгауэре. Когда швейцар откроет дверь, пропусти меня вперёд и дай ему на чай 20 рублей. На лестнице начинай разговаривать со мной о творчестве кого-нибудь там Дантеса. Или Вальмонта. Или Бельмонта? Тебе видней. У меня сегодня праздник, так что заканчивай плакать.

— Бальмонта. "Я в этот мир пришёл, чтоб видеть солнце!"
— Гектор, не пизди. Пошли уже, а?
— Это ведь Серебряный век, как ты не понимаешь?
— Вот-вот, давай дальше в таком духе. И перестань спотыкаться.

* * *

— Так вот, Валерий Брюсов оказался редкой сволочью, хоть и написал самое скандальное стихотворение императорского Петербурга начала века, — рассказывал Гектор, снимая с Магды куртку, и передавая её гардеробщику — вся Российская империя была чрезвычайно скандализирована! — с некоторым трудом он снял своё пальто — несмотря на то что — ой, рукав — несмотря на то, что оно состояло всего лишь из одной строки. — Гектор забрал оба номерка — "О, закрой свои бледные ноги!"

— Что-о-о!? — рявкнула Магда. Охранники обернулись.
— Магда, это не я сказал, это Брюсов. Тогда тоже все так как ты сказали. Несмотря на то что у них у всех были действительно бледные ноги, варикозное расширение вен, плоскостопие и вросшие ногти на всех пальцах.

Охранники напряглись.

Магда и Гектор уже входили в зал, похожий на вокзальный зал ожидания; под шестиметровым потолком отдавался гул сотен голосов; к ним подошла девушка в переднике а-ля "барышня-крестьянка": Столик на двоих, господа?

— Да, наверное, — ответила Магда, нарочно скептически оглядев Гектора: чёрные ботинки, чёрные классические брюки, салатовая рубашка с расстёгнутым воротом. — В курительной зоне.

— Курительная зона — это как-то не по-пушкински.
— Гектор, дорогой, ты уже так быстро и фантастически меня заебал, — ответила Магда — что я тебя сейчас придушу нахуй. Ты же понимаешь, что сейчас не 1827 год; это всего лишь игра для тупых придурков.

"Барышня-крестьянка", которая вела их к столику, едва заметно передёрнула плечами.

* * *

— Мартини, телячью отбивную с грибами.
— Мартини. Два. Два Мартини.
— Белых.
— Два Мартини Бьянко и телячью отбивную?
— Нет, раз да два, итого получается три. Три белых Мартини. И телячью отбивную с грибами. Гектор, ты не будешь кушать?
— Нет, спасибо, я уже покушал. И что же у тебя за праздник?
— Сейчас принесут Мартини, расскажу.

* * *

— Здесь ужасно шумно.
— Да. Вон тот парень нарочно кричит в мобильник, что он в кафе Пушкин, и несколько раз переспрашивает в трубку, "Ты в Нью-Йорке?"
— Наверное, он специально для этого сюда пришёл.
— Наверное. Иначе зачем так орать.
— Ты читала Пелевина?
— Нет, но слышала.
— Он как раз вот про таких пишет.
— Гектор, не порти мне настроение, а?
— Если хочешь, дам почитать.
— Нет, не хочу.
— Там всё апокалиптично.
— Мне апокалипсиса и так хватает.

— Ваше Мартини.

— Мартини мужского рода, потому что это вермутЪ!
— Прошу прощения?
— Гектор, не мучай девушку.

* * *

— Так в чём праздник-то?
— Семь лет назад я избавилась от страшной опасности. От любовника.
— От мужа? У которого ты всех рыбок зверски убила и растерзала и спустила в унитаз?
— Хорош ёрничать. Нет, это было до мужа.

Гектор замолчал, отпил Мартини, и впился взглядом в пепельницу; и, вдруг, как будто вспомнив что-то, вытащил сигареты и закурил. Магда тоже достала сигарету; Гектор галантно чиркнул спичкой.

— Он был мусульманин. Жаркий, горячий мальчик моего возраста. Умный мальчик. Богатый мальчик — через семью. Знаешь, как у них принято семьёй дорожить? — Гектор кивнул и снова отпил Мартини. — Так вот, у нас всё было прекрасно. Он коллекционировал бабочек, спал со мной, и кричал что Америка это великий шайтан. Мне посрать на Америку, главное что он был со мной. У него было такое горячее, гладкое, податливое, текучее тело, и неустанный язык, и громадные шоколадные глаза. А я была ещё маленькая.
— Все мы были маленькими.

Магда помахала рукой девушке и показала пальцем, чтобы повторили Мартини.

— У него была такая манера: он разговаривал, не глядя на меня. Он аккуратно накалывал бабочку на булавку, и в то же время говорил, как меня любит, и что мы всегда будем вместе, и будем счастливы навсегда, но при этом смотрел только на булавку, чтобы остриё точно проткнуло самое брюшко ещё трепыхавшейся бабочки, и навсегда пришпилило её к пробковой доске под стеклом в тяжёлой полированной раме. Я ему верила.
— Почему верила?
— Потому что лежала на размётанной постели после секса и смотрела в потолок.
— Так откуда же ты знаешь про бабочек?
— Дурак ты, Гектор. Во-первых, я слышала как открываются рамы, и как скрипят булавки, входившие в пробковую доску. Проткнув брюшко бабочке. Увеличив его коллекцию. Во-вторых...

Магда задумалась и взболтала Мартини в бокале, чуть не расплескав его на скатерть.

— Знаешь, у него голос менялся, когда он говорил, не глядя на меня. Либо приторно-сладкий, либо какой-то... отстранённый. Тогда я этого не понимала, а сейчас понимаю. Если он смотрел на дальнее дерево, или на приближающийся автобус, или на своих бабочек, у него был чуть-чуть, совсем чуть-чуть, другой голос.

— А когда он на тебя смотрел?

— А он не смотрел на меня. Только в темноте, в постели, пока родителей не было дома, голос был его, его настоящий голос. Понимаешь, Гек... Тишина. Ночь. Темнота. Крахмальные простыни. Жаркое тело. И его голос. Неужели ты не понимаешь? Неужели у тебя такого никогда не было? Скажешь "нет", не поверю.

— Нет, Магда, я не скажу "нет".

Гектор задумчиво смотрел в окно на траффик Тверского бульвара; в левой руке — сигарета, дотлевшая до фильтра. Официантка принесла телятину; деликатно поменяла пепельницу; Гектор затоптал окурок.

— Так в чём же праздник?

— В том, Гектор, что я избавилась ото лжи. Я просто сбежала.
— ?
— Выскочила из постели, оделась наспех поскорее, и побежала по улице. Было поздно, и, надеюсь — знаю — что никто меня не видел. А он мне с тех пор никогда не звонил, не писал, не искал встречи. Потому что сам понял, что врал. Может, себе; может, мне; неважно. Скорее всего, по обеим сторонам улицы одновременно.
— И как же ты это поняла?
— Да я всегда понимала. Просто признаться себе не могла.
— Но вот так, сбежать, без объяснений...
— Объяснения — кому они нужны? Разве что тем, кто объясняется.

— И то верно.

* * *

Поднимался рассвет над Тверским бульваром; пара тысяч рублей остались в окрестных магазинах; начали свиристеть птички. Гектор и Магда всё не могли наговориться, выкуривая одну за одной, отпивая снова и снова; по Тверскому бульвару неслись автомобили; прогундел первый троллейбус. Обнялись крепко, поцеловались. И пожали руки так, как только друзья умеют — чтоб от силы сжатия ладонь свернулась в трубочку, и заболели пальцы.

* * *

— Ты ведь не предашь.
— Не предам.

В 1960-е японский фотограф Kohei Yoshiyuki гулял по парку глубокой ночью, и вдруг заметил, что в кустах какая-то пара занимается сексом. Он хотел было отвернуться, но вдруг заметил, что в кустах прячутся другие люди, которые подсматривали — более того, убедившись, что их не заметили, они постепенно подбирались всё ближе и ближе к парочке — иногда на расстояние метра.

Фотограф приобрел специальную камеру ночного видения (с чем-то там инфра- или ультракрасным, я в этом не разбираюсь), и принялся подглядывать за подглядывателями; за несколько лет он снял несколько сот снимков гомо- и гетеросексуальных актов, за которыми кто-то подглядывал. В силу несовершенства технологии, фигуры в ночном парке выглядят как привидения из фильма ужасов.

Представляется картина ночного токийского парка: шелестит листва, издалека доносится гул транспорта, и шныряют люди — одни ищут уединения чтобы заняться сексом, другие ищут первых, чтобы за ними подсмотреть, и, в свою очередь, Кохеи Йошиуки постерегает и тех и других — и всё это на цыпочках, под прикрытием кустов, чутко прислушиваясь... Просто отдельная ночная страна.


view

Сегодня занимался только один студент. Сидел за своим рабочим столом, на фоне окна. И пока объяснял ему особенности порядка слов, пока разбирали текст, и пока я громко стонал оттого что он сонный и ничего не помнит, и поправлял ему произношение, небо за его спиной становилось всё розовее, розовее, потом совсем потемнело; зажглись огни. Абсолютно пустое офисное здание. Тишина. Я объясняю ему ироническое значение выражения "How lovely".

И густой, почти зимний закат.

А как же бешено хочется секса: и так, и обратно, и с подвывертом слева, и с перегибом справа, и вдоль и поперёк, и каждый раз в промежутке яростно целоваться, почти откусывая губы и рискуя запутаться языками, и по-декадентски отпивая Мартини, чтобы с новыми силами броситься в бой; нагло пыхтеть, хрипеть, стонать на зависть соседям, брыкаться босыми пятками в дээспэшную стенку советского ещё дивана, вжиматься в тело, пытаться слиться вместе, воедино, ощущать дрожь тела в губах, нарошно трогать те самые места где сладче и больнее всего; резко переменить тактику, с агрессии на тонкие, едва заметные ласки, в самых правильных местах — дразниловка, заманиловка, и ему кажется, что вот-вот... но — хуй! И продолжать гестаповские мучения, пока он сам не взбеленится и не сграбастает тебя в адское пекло, и тогда ещё немножко подразнить, помучить... и, когда перестанет звенеть посуда в буфете, и обмякнет скелет и мясо в руках, и губы испустят облегчительный вздох после яростного вопля, обнять за плечи, уткнуться носом в ключицу, и сказать, "А знаешь, я люблю тебя".

Кудрявый брюнет со следами явного генетического вырождения на лице. Молодой, 20 лет, от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног весь поросший тоненькими волосиками, как средняя полоса России — берёзками. Постоянно немного растерянный взгляд, как у человека, проснувшегося с похмельем и в незнакомом городе. Запинающаяся, спотыкающаяся речь. Хуй огромный, обвитый выпуклыми синюшными венами, как реками на карте притоков Амазонки. Когда кончает, кричит очень тонким голосом, как ребёнок при виде новогоднего подарка. Постоянно ищет чего-то, но никак не может решить, чего же именно он хочет, отчего запутывается ещё больше. Папа и мама считают его слегка ненормальным и украдкой подсыпают ему в чай измельчённый паркопан и галоперидол. Учится на юриста, но зачёты ему ставят исключительно из жалости. Один раз переспал по пьяни с толстой щекастой девушкой, которую ненавидел и презирал весь курс; когда девушка наутро проснулась и увидела его рядом, долго визжала от ужаса.

Имени не заслуживает.

Гектор вроде бы натурал, так что надо бы мне создать персонажа-гея, чтобы можно было немного отвлечься.

Дима, 24 года. Белобрысый скейтер с идеальным телом греческого атлета. Папа — офицер, ездил по всей стране; мама где-то по дороге проебалась. Папа не хочет об этом говорить, и Дима не настаивает. От мамы осталось старинное пианино, на котором его в детстве учили играть, отчего у него тонкие и чуткие пальцы, но он играет очень редко, потому что живёт в пятиэтажке с тонкими стенами на окраине Москвы — по природе он деликатен и не любит доставлять другим людям неудобства. Кроме того, папа терпеть не может, если он начинает играть, но инструмент почему-то не выбрасывает и не продаёт.

У него много друзей, в основном из тех, с кем он вместе катается на скейтборде, на сноуборде, на роликах и на велосипедах. Зимними вечерами они рисуют граффити на бетонных заборах, а вечерами иногда собираются у Димы слушать рэп, пить чай и рассматривать американские журналы. Дима безупречен в общении, носит спортивные костюмы хороших марок, бейсболку и кроссовки, не пьёт и не курит, но то что он гей, это его секрет. Никто не догадывается, и многие девушки ненавязчиво намекают на интимные отношения, и Дима уже стал первоклассным дипломатом в умении отклонять такие намёки без того чтобы обидеть девушку. И, как это принято в России, за секретом прячется тайна — у него не очень большой член. Красивый, складный, пропорциональный, но не очень большой — гораздо меньше, чем у жеребцов-гигантов из порножурналов, которые он прячет под матрасом.

Дима предпочитает секс в темноте, на зассанной и вонючей лестничной площадке какой-нибудь местной шестнадцатиэтажки, потому что ему это напоминает зассанные и вонючие гетто европейских и американских городов, где он побывал. В сексе он не раскрывается, хоть попробовал всё и давно; всегда остаётся "в кавычках", и никогда не говорит то что правда думает. Когда его обнимают после секса и говорят, что любят его, он молчит и смотрит мимо — в окно лестничной площадки, на московское небо, будь там снег или дождь или летний закат или полная луна.

Дима всегда отвечает после некоторой паузы. Некоторым кажется, что он заторможенный. Но он всего лишь прислушивается к себе изнутри, чтобы услышать то, что будет верно сказать, в отличие от обычной отговорки или стандартного клише из фильмов Эльдара Рязанова. По его глазам никогда нельзя сказать, что он думает, и ведёт он себя абсолютно нормально — именно так, как от него ожидают, как "нужно", как "правильно", и в этом отчасти похож на танкиста, который форсирует реку на глубине. Ил клубится, но он просто нажимает рычаги. И никому ещё не удавалось выковырять его из этой брони, хотя некоторые любовники замечали лёгкую тоску в его взгляде сквозь окно лестничной площадки после секса — в особенности когда заходит солнце.

Давайте грязно поругаемся, что ли.
Без правил и ограничений.
Чур, пленных не брать.

У меня прям пальцы уже чешутся.

ГУВХ опять отличился. Послал свои фото на какой-то совершенно левый адрес, вместо того чтобы послать на правильный адрес. Подите все нахуй! Отъебитесь в пизду!!! У меня красные глаза и помутнённый мозг и агрессивное сознание. Вот щас пойду на улицу и с кем-нибудь подерусь, и вы будете виноваты.

Хотел интеллигентно побеседовать, оттопырыв мизинчики над чайными блюдечками, вкушая кексики и разжёвывая изюминки, как в рассказах Вудхауза, а получилась хуйня-хуйнёй. Вот студенты у меня завтра поплачут.

Хотел написать классическое "Меня никто не любит и все ненавидят", но это я сейчас не люблю никого и ненавижу всех. Гр-р-р-р-р-р-ррррр!!!!! Пулемётов, гаубиц, расстрелов, костров инквизиции! Аааааргххх!

Есть в Москве интернет-кафе, в подвале. Где страшно и темно. Где водятся подростки-геймеры. Страшно и темно потому что подростки-геймеры регулярно выкручивают лампочки. И под утро их клонит в сон, а спать нельзя.

Так вот, в этом интернет-кафе работает охранник, настоящий мачо. Его тело состоит из семи шаров — две грудные мышцы, два бицепса, две ягодицы, и одна голова среднестатистического россиянина, как всегда, забитая НТВ, американскими беовиками, водкой с пивом и армейскими воспоминаниями. Но, почему я о нём пишу — он особенный. Он живой и светится.

Когда он вымогает банку пива за то, чтобы пустить в интернет после полуночи, он подходит близко-близко. Его небритая ряха испускает пивной перегар. А его мускулистое тело — жар. Да, из-под хлопковой майки и чёрных джинсов ощутимо исходит тепло — как от горячего водопровода в холодном подъезде.

Он груб и нагл. И в то же время очень нежен. Спускаясь под утро в подвал, чтобы разбудить подростков-геймеров, он не развешивает им подзатыльники, как другие охранники, а обнимает спящих за плечи, почти стискивая их, и шепчет им в ушко, что, согласно правилам заведения, спать здесь нельзя. Наверное, они просыпаются не от его слов, а от жара, который от него исходит. Это как если бы на вас напала доменная печь.

Подростки-геймеры не чувствуют, но я-то чувствую, как он весь просто сочится сексом. Он животное — огромное, хорошо сложенное, наглое, но добродушное животное. У меня такой был один, так что я знаю. И эти его глаза, в которых читается: пиво, водка, секс. Всё. Нет, он даже не животное — он Годзилла секса, он Распутин секса, он... Он, сука, не дает мне спать — не в том смысле, что будит, а в том смысле, что я постоянно про него думаю, и уже дома, под одеялкой, и не могу заснуть!

Магда сидела и ждала Гектора, читая газету. Шелестели страницы, булькало пиво, щёлкала зажигалка. Наверное, в уголке притаились тараканы и с трепетом ждали, пока этот огромный дымный гигант наконец выключит свет и даст им порезвиться в очередном пакете из Макдональдса на кухонном столе. Но их ждало разочарование: пришёл Гектор.

Не снимая обуви, он прошёл на кухню, грохнул пакет с пивными банками на пол, ни слова ни говоря, вернулся к двери, где переобулся в тапочки, оставшиеся ещё от прежних жильцов — клетчатые, матерчатые, и до отвращения засаленные. Магда профессионально осведомилась:

— Много взяли?
— 250.
— Чё злой такой?
— У меня Хиросима вместо мозга. Водитель всю дорогу пиздоболил про то как у его мамы врос ноготь на ноге, как его детей обижают в школе, как его папа наблевал на новый ковёр и как его дедушка умер под айвовым деревом, которое посадил ещё его прадедушка во времена генерала Ермолова.

Гектор брякнулся на стул и нервно закурил.

— Есть будешь?
— Магда, меня всё бесит. Я сам себя бешу. Это, блятть, весеннее обострение пополам с полнолунием и пополам с этим пра-прадедушкиным деревом. Это ужасно, кошмарно, чудовищно, отвратительно, невыносимо, и душераздирающе. И неизлечимо. И неотвратимо. И не... не... В общем, гадость.
— Остался чизбургер. Могу разогреть.

Гектор издал протяжный сдавленный стон, исполненный первобытной ненависти.

— Знаешь, Гектор, одна моя знакомая завела рыбок и мужа.
— Ебал и рыбок, и мужа, и подругу, и Эрнеста Хемингуэя.
— Нет, это не про то. Просто муж оказался гадом. Он напивался и ругался матом совсем как ты. Его вечно всё бесило, и не только в весеннее полнолуние.
— И что? — Гектор затоптал окурок — рыбки дохли, муж блевал, подруга плакала?

— Нет, — очень тихо сказала Магда — муж был ужасен. Он не блевал, но напивался, буянил, и — обожал рыбок. А подруга — да, плакала. Она плакала и плакала и плакала. Потом в один будний день — кажется, вторник — она выловила всех рыбок и спустила в унитаз. Потом она вылила воду из аквариума в ведро, которое... э-э-э... переполнилось. И вода вылилась на ковёр. А вместе с водой водоросли и улитки.

— Бедные улитки, бедные рыбки, бедные водоросли, бедная подруга, блятть я щас повешусь нахуй, а-а-аа!!!

— Она опять заплакала. А потом она выбросила аквариум в окно. Аквариум красиво рассыпался морем осколков и гравия с остатками водорослей по крыше "Жигулей", припаркованных у подъезда. Потом она пошла на кухню и выбросила из холодильника всю еду, включая каперсы, пельмени и замороженную брокколи. И сыр, и масло, и даже картошку и лук.

— Какая типичная тупая безумная бешеная баба.

— А ты сейчас чем лучше?
— Ну, я хотя бы не бросаю вещи из окон. И тем более еду.
— А она выбросила. И рыбок, и сыр, и аквариум. Хорошо что у них кошки не было.

— И что потом? Муж её убил и расстрелял и растерзал и сбросил в пропасть?
— Нет. Она села в свой автомобиль, протёрла глаза, завела двигатель, и уехала в Москву до того как он пришёл с работы.
— Только не говори мне, что эта "подруга" — ты.
— Я.

Гектор подавился пивом, закашлялся, спешно закурил.

— Магда, извини за "бешеную бабу"... Кхх!
— Да ладно, чего там. Так будешь чизбургер?
— Угу. Только чай я заварю сам.

Магда включила микроволновку.

— Только объясни мне, чем рыбки-то провинились?
— Они меня заебали. И он меня заебал. И то, и другое я выбросила.
— Но рыбок-то за что?
— Ни за что. Просто в тот момент, когда вода из аквариума полилась на ковёр — зелёная, жирная вода с водорослями — я поняла, что мне нужно было именно это. Я стояла с шваброй и плакала. Тогда я всё поняла. Мне нужно было всё разломать и жить налегке. Что я всегда этого хотела. Я поняла, что я свободна и теперь я точно уеду, и пусть дьявол откусит себе хуй.

Микроволновая печь пискнула.

— Вот твой чизбургер.
— Спасибо. Я постараюсь это съесть.

Гектор попытался не состроить гримасу, разрезая чизбургер.
Разрезав его, принялся с подозрением ковыряться вилкой в начинке.

— И тебе хорошо сейчас?
— Не знаю. Ешь.

Однажды в одном городе появился живой крокодил. Город впал в панику.

— Я задавлю его КАМАЗом! — прорычал начальник автобазы.
— Гореть ему в аду! — кричал священник, забравшийся от ужаса на колокольню.
— Какая качественная кожа! Как раз для новой сумочки! — пропищала светская львица, кровожадно посверкивая глазиками и стразиками.
— Это всё из-за глобального потепления! — промурлыкал хиппи, запивая морковный пирог зелёным чаем в позе лотоса на своей тибетской циновке на 16-м этаже.
— Был бы крокодил, а статья найдётся... — недобро пробурчал начальник ОВД, позвякивая наручниками из-за тюремной решётки.
— Это невиданный теракт чеченских террористов! — ответил начальник ФСБ с самой верхушки фонарного столба.
— Слышь, крокодил, ты с какого района? — прогундели пацаны, лузгая семечки.
— Успокойтесь, граждане, крокодил будет ликвидирован в ближайшее время! — ответственно заявил мэр города местному журналисту, с которым они вместе совершенно случайно оказались на крыше газетного киоска.
— Крокодил, крокодил, а ты правда солнце проглотил? — поинтересовался маленький мальчик в коротких штанишках, который уже второй час подряд мучил помойную кошку.

Крокодил сел на углу центральной площади, поджал хвост, и заплакал крупными, и вовсе не крокодильими слезами, потому что он сам не знал, как оказался в этом зоопарке. Тут все разом на него набросились и со зверским рычанием разорвали его на куски.

А на следующий день светская львица, сидя в паршивеньком, но очень модном кафе, жеманно отпивала очень модный, хоть и невкусный, коктейль, радостно улыбалась, и хвасталась подружкам новой сумочкой: — Да, да. Настоящая кожа крокодила. Я проверяла. Доставили только вчера. То ли из Новой Зеландии, то ли из Калифорнии. Я не помню точно... — и осторожно надкусывала слегка зачерствевший чизкейк.

Приснилась огромная телестудия, чёрная и страшная, где стояло огромное пластмассовое дерево наподобие эвкалипта. На ветке дерева было пластмассовое гнездо размером с автобусную остановку, где гнездился страус (страусы не живут на деревьях — прим. внутреннего голоса). И в этом гнезде оказался Валерий Сюткин из группы "Браво", который выглядел наполовину как один мальчик, которого я видел на Третьяковке, и наполовину как один из юзеров лиру, не будем говорить кто, хоть он и ругался на меня неоднократно в последнее время. Для удобства будем его далее называть Сюткиным.

И Сюткин принялся выбрасывать из гнезда страусиные яйца, которые падали и бились, испуская кокосовое молочко. И тут появилась то ли Ксения Собчак, то ли Волочкова в костюме страуса, страшно разозлилась и полезла наверх, в гнездо, вешать пиздюлей Сюткину. Я испугался, что сейчас будет убийство, и полез за птицей страусом-Собчак спасать Сюткина, который к тому времени уже выбросил все яйца и вёл себя невменяемо.

В итоге страус-Собчак предложила секс втроём, на что мы с невменяемым Сюткиным согласились, и занялись сексом. Внутри страуса-Собчак оказалось очень мокро, холодно, скользко и липко, да и изначально меня больше интересовал Сюткин. Страус-Собчак очень злилась и запрещала мне трогать Сюткина за пипиську, а потом плюнула, сказала "пошли нахуй, пидорасы", и полезла вон из гнезда.

Причём всё это время меня очень волновало, не обрушится из-за наших копаний и ласок и бурного секса ветка пластмассового дерева, на которой было гнездо, потому что ветка ощутимо раскачивалась, и не появится ли какая-нибудь съёмочная группа снимать какой-нибудь клип или рекламный ролик (присутствие страуса-Собчак наводило на мысль, что здесь что-то не так). После того как она ушла, Сюткин был весь мой. Я удивился, как он молодо выглядит — он всё ещё был помесью парня с Третьяковки и парня с лиру — показал ему несколько интимных приёмов, и секретных ласок, и он их освоил, и улыбался от радости.

А потом ветка обрушилась и я проснулся.