Зря забыл старую забаву: создавать персонажей.

Гитарист. Зовут Макс или Андрей. Молод, прекрасно сложен; арийский контур лица — то что в Голливуде зовут babyface, и за что платят миллионы. Он вообще весь очень правильный, сладкий и приятный — как кусочки фруктов, которые медленно падают в йогурт в рекламном ролике. Он не пьёт и не курит. У него прекрасный цвет лица и очень гладкая кожа с оттенком лёгкого загара, который он подчёркивает тем, что носит только чёрное; особенно любит чёрные грубые хлопковые майки и кожаные перчатки с отрезанными пальцами, чтобы подчеркнуть прекрасную линию мускулов от плеча до запястья, и всегда носит чёрную бейсболку.

Садясь, он всегда широко расставляет колени, чтобы казаться настоящим мужчиной. Все действия руками — открыть банку шпрот, отпить кока-колы, вытащить чайный пакетик из стакана — он совершает, широко расставив локти, чтобы плечи казались ещё шире, чем они есть. Он беспрестанно жуёт жвачку, чтобы развить желваки. По утрам, запершись в ванной, он становится задом к зеркалу, и играет ягодицами, вывернув свою грациозную шею, чтобы получше рассмотреть отражение. И каждое утро удовлетворён результатом.

Потом он говорит "пока" маме и папе, и отправляется в свой институт Трым-Прым-Шурум-Бурум-Бизнеса-Экономики-И-Права, после чего отправляется в Макдональдс перекусить (разумеется, Роял Чизбургер и картошка и большая Кола), и далее с друзьями на Третьяковку или Пушку или Манежку, сводить с ума провинциальных девчонок. Ему очень нравится, когда его любят. Иногда, когда родители в выходные на даче, он занимается сексом с восторженными девчонками на широком подоконнике большого окна в гостиной, чтобы все видели; потом заказывает девчонке такси и стирает её номер из памяти телефона. Он свято уверен, что всегда прав, и что это будет продолжаться вечно.

Как думаете, господа, оставить нам этого персонажа, или побыстрее прописать ему рак простаты, рассеянный склероз и мучительную смерть?

Кто-то недавно спрашивал, как будет по-английски "взрывать мозг" — так вот, отвечаю: to do one's head in. Взято из беседы убийц в британской тюрьме, изложенной в The Week.

— Blah-blah-blah. Blah. Blah.
— Man, you're doing my head in.

Если есть американские варианты, буду признателен.

В 1999 году у меня был друг, который искал себе кого-нибудь. Выглядело это не очень привлекательно: мы вместе читали письма, которые приходили в ответ на мои объявления в газетах, и делили их по сугубо географическому признаку, распознавая район по первым трём цифрам в номерах городских телефонов.

Один раз мне попался симпатичный парень, но как-то интуитивно не понравился. Я отдал письмо тому другу, и у них понеслось. Кажется, они вместе пробыли около года. И этот мой друг рассказывал, как тот хочет, чтобы всё было "бохато" (с нарочным украинским прононсом), чтобы побольше позолоты и завитушек; и рассказывал про его rise to power начиная с супермаркетов, где он, работая, воровал икру, и заканчивая полным разложением, когда тот парень заказал себе визитки с позолотой, и подбрасывал их в карманы понравившихся парней в метро и поездах, снабжая их надписанными "трепетными" призывами. Позолота и завитушки. Извечный комплекс неполноценности тех, кто не понимает, что видит. И чем больше у него становилось денег, тем неудержимее он становился, лепя позолоту и завитушки на всё подряд. Интересно, где этот парень с завитушками и позолотой сейчас. Не иначе как в сумасшедшем доме.

Вот про тот дом, что поcтом ниже — та же страсть к завитушкам. Чем больше тем лучше, — а вот у соседа больше — а у меня будет ещё больше. Тупик.

И как же это всё невыносимо глупо.

.

Кто и какого хуя удалил мою запись с отповедью дохлым владикам? Видимо, правда глаза колет. Глядите, ещё правда — или, скорее, стилистический анекдот. Вот дохлый владик, например, пишет:

И вот, читая сегодня Чехова, озарило.

А Чехов писал, в числе прочего: "Проезжая сегодня мимо станции N., у меня слетела шляпа". И публика смеялась. Потому что образованная публика понимала, что причастный оборот неуместен без подлежащего в именительном падеже.

А теперешняя публика, читая Чехова, тут же, незамедлительно, с третьей космической скоростью делает те же самые ошибки, над которыми Чехов и смеялся. И при этом эта "публика" пытается изобразить весьма глубокомысленный вид, как обезьянка в полосатой майке, которая читает газету вверх тормашками, для солидности нацепив три пары очков.

Да, это очередная отповедь дохлым владикам, которые и написали приведенную выше фразу.
Хотите удаляйте, хотите не удаляйте. Мне — плевать.

И так всё ясно.

Дорогой Бог, сделай как-нибудь так, чтобы мне хватало денег, и нашли сто тысяч египетских казней на тех, кто меня заебал. Из этого количества извлеки маму, которую отправь куда-нибудь в Иерусалим; пусть порадуется. И дохлого владика не трогай — пусть помучается, мерзавец. И пошли много лет благоденствия тем, кого я люблю. Аминь.

Сначала было "celebrities".
Потом сократили до "celebs".
Теперь совсем уже предельно
кратко — "slebs".

Вот и вся пропаганда.

Чисто гипотетически пропустил дедлайн
для входа на ст. м. "Новокузнецкая".

* * *



view

Как всегда по утрам, прихожу к выводу, что жить нехорошо, неприятно, нежелательно, отвратительно, невыносимо и душе-, блятть, -раздирающе. Каждое утро, как забор на пути у жабы: высоко, но прыгать надо. Прыг! Шлёп... Прыг! Шлёп... Прыг, блятть... копошатся лапки, вытаращиваются глазки, жабка обсирается, но перелезает и шлёпается с другой стороны, и с ужасом вспоминает весь этот чудовищный кошмар, который приходится переживать снова и снова.

Остальные сводки с фронтов завтра,
если жабка опять выживет.

Хотя, конечно, она выживет.
Вытаращив глазки и растопырив лапки.
И немножечко обосравшись. Но выживет.

Всем привет и доброе утро.

Бесит понятие "пропаганда гомосексуализма". Что это вообще такое? Вот приду я к вам домой, и начну плясать с плакатами, показывать мультики и видео-презентации, и петь гимны во славу "гомосексуализма". Что вы подумаете? "Мальчик ёбу дался". И будете правы.

Если кто-то настолько глуп, туп, пассивен и податлив, чтобы поддаваться пропаганде любого рода — будь то секс, политика, религия или насилие или что там ещё — так пусть уж тогда правительство изобретает вакцину, чтобы никто не поддавался никакой пропаганде. Пусть вставит всем искусственные мозги.

А то — ахи, вопли, — пропаганда того, пропаганда сего. Сами-то на себя, смотрели, господа ревнители? И за кого ревнуете, посмотрите. Поезжайте часа этак в два ночи в Кузьминки, или на Три Вокзала, и поагитируйте за Единую Россию, или, ещё лучше, в какую-нибудь тоталитарную секту, чьи пустоглазые адепты собирают с прохожих по 10 рублей "в пользу борьбы против наркотиков и секса до брака", а на самом деле в пользу "великого" гуру. Хотя, скорее всего, именно там вы и сами проходили стажировку.

Девушка дала Гектору книжку. На обложке было два названия, но Гектор запомнил только немецкое: Die Welt ist Gross und Rettung Lauert Uberall. Мир огромен, и спасение прячется повсюду. Гектор проверил тираж в выходных данных, потому что принципиально не читал книжки с тиражом более 5.000, но тираж оказался вдвое меньше; похмельным вечером он углубился в чтение. Девушка сказала Гектору, что она ничего не поняла в книжке, и, может быть, он поймёт. Гектору книжка понравилась. Но это было уже в конце их знакомства.

Девушка была влюблена в Гектора. Он не сразу это понял, потому что в него никто никогда не влюблялся, кроме жирных вульгарных геев из подмосковных городков, которые более всего напоминали ему квохчущих растрёпанных куриц при приближении грозы. Паузы, смайлики, и её нежелание уезжать из интернета при приближении полуночи, всё так странно — а жила она на другом конце Москвы. В аське Гектор кричал на неё, чтобы она ехала домой, по мере того как тикали секунды до последнего поезда метро. Наверное, понадобилось не одно божественное вмешательство, чтобы она всегда успевала добраться на дальнюю окраину, где толпились огромные страшные многоэтажки, и где она тогда жила.

Однажды они встретились лично, а не на форумах, как раз накануне Нового года, и Гектор ужаснулся, как такая хрупкая девушка ездит в громадных пустых грохочущих вагонах метро, она смотрела на него сквозь линзы очков, а вокруг валялся мусор и объедки предпраздничной толпы. Они ещё несколько раз встречались; не могли избежать друг друга на перекрёстках форумов, созванивались и даже гуляли по дальним, никому не известным и таинственным переулкам, держались за руки, и предавались ещё тысяче невинных маленьких развлечений, прежде чем Гектор понял, что кто-то его полюбил.

Гектор впал в панику. Он незамедлительно обнаружил в себе зверя, и стал демонстративно игнорировать девочку, сказал ей "нам не стоит больше встречаться" и нарочно не отвечал на её комментарии, даже когда она сидела за соседним компьютером, и с увлечением обсуждал сравнительные достоинства дорического и коринфского ордера в то время как девочка постила себе в дневник картинки с воющими на луну волчицами.

Она заболела. Гектор, в 4 утра, преодолев сопротивление трёх таксистов и одного милицейского патруля, привёз ей лекарство в огромную грязную многоэтажку на окраине, из тех что подпирают небо и делают город великим; девушка выпила лекарство от сердца и немедленно закурила. Гектор прислушался к бурчанью в животе и заказал пиццу. Постель в квартире была одна, и незримо витала в воздухе вперемешку с табачным дымом, как неизбежная реальность, потому что ещё трёх таксистов и один милицейский патруль на обратном пути Гектор, по собственному признанию, не одолел бы.

Настало серенькое зимнее утро, из окна виднелись бесконечные геометрические узоры крыш советского домостроя, и в постели Гектор и девушка обменялись своими секретами. Так дети меняются: давай я тебе перочинный ножик, а ты мне майского жука? Давай. Только с усталостью и досадой. С удивлением, отчасти. И с облегчением. И завернулись каждый в свой краешек одеяла.

А потом, не совсем проснувшиеся, поехали каждый в свой институт. Одного таксиста Гектор всё-таки одолел, и всю дорогу ему хамил. Девушка смотрела в окно. Они потом ещё много раз встречались, но Гектор обычно был пьян, а девушка думала о своём. А потом вышла замуж. И подарила ему книжку про то, что мир большой и спасение за каждым углом. Там, в книжке, история про то, как старика носило по всему миру, но спасением ему была какая-то игра. То есть, смысл в том, что спасение может быть в чём угодно, главное в это верить. И мы с нею разыграли партию, и там, тогда, в постели, предложили друг другу ничью. Ты слушаешь, Магда?

— Меня страшно раздражает твоя манера говорить о себе в третьем лице.
— Это просто такой инструмент речи. Знаешь анекдот, что где-то в Одессе на стене была надпись краской, "Там за углом продаются решётки стальные", и кто-то снизу приписал, "Их для дворца своего покупал шлемоблещущий Гектор"?
— Это ты про себя или про Гомера?
— Про Гомера. У меня пока что нет ни дворца, ни шлема.
— Оно заметно. И подотри вон ту слюнку на своём инструменте речи.
— Так нормально? Кстати, а пива разве не осталось?
— Извини, дорогой, я всё выпила, пока ты разворачивал свой эпохальный устный народный эпос. Официант! Повторите.

Магда постучала мускулистым мизинчиком по краешкам двух пустых бокалов.

— И, в числе прочего, я надеюсь, ты не надеешься на постель и обмен секретиками?
— Магда, ты прекрасно знаешь, что у меня давно нет секретиков. И тем более перочинных ножичков и майских жуков.
— Что, Гек, выдохся, как позавчерашнее пиво?
— Кажется, да. Но майского жука ещё могу поймать.
— Жуков не надо, а вот книжку дай почитать.
— Извини, я её куда-то проебал. Как и всю свою жизнь.

Официант принёс пиво.

Что раздражает в жизни, так это постоянная необходимость сражаться с каждым новым днём. В чём я завидую римлянам, так в том что это у них само собою подразумевалось. Лёгонькое такое отношение к смерти, типа как чихнуть.

По-другому завидую жителям СССР: у них жизнь была настолько неизменна и стабильна (хоть и кошмарна), что в плане смерти им даже и не хотелось чихать — "А то милицию вызову!". Смешные люди, жители СССР. Им вообще не приходилось сражаться с новыми днями, не считая карточек на сахар и того что за колбасой нужно было ездить в другой город.

Меня вот мучает ощущение, что я чего-то не понимаю: кажется, вот-вот высплюсь, вот-вот денег заработаю, вот что-то ещё изменю, вот возьму и стану чище и добрее, а в итоге всё равно получается говно: денег нужно больше и больше, любви всё меньше и меньше, всё вокруг злее и непонятнее, а новые дни, суки такие, всё наступают и наступают и наступают с пугающей периодичностью, как фашистские орды.

Это страшит.

Когда мне было лет 16, я однажды познакомился с мужчиной. Он работал в правительстве Москвы, едва-едва после падения СССР, имел казённую Волгу и квартиру на Новослободской, всё обшарпанное, ещё по "цэковским" понятиям. Сам он был жилистый, мускулистый, и постоянно пьяный. В квартире была потрёпанная мебель, мятые простыни, пустой холодильник и вечный запах водочного перегара.

Помню, как-то смотрел из окна кухни на очень престижный тогда квартал домов золотистого кирпича; по стенам разметался предзакатный свет; думал о том, какие здесь раньше были дома и почему их снесли и что за люди в них жили; он вошёл в кухню, и спросил, хочу ли есть. Я сказал что хочу. Он открыл холодильник, и сказал, что есть только "язык".

— Какой "язык"?
— Говяжий. Холодная закуска. Будешь?

И достал действительно язык от коровы, целиком, на тарелке, как отрезали на бойне и сварили на мясокомбинате. Вслед языку посмотрели грязные пластмассовые стенки абсолютно пустого холодильника Rosenlew. Действительно, цельный язык. С пупырышками и присосочками. С потёками холодного жира на фарфоре. Я поежился.

— Нет, спасибо, я как-нибудь так.
— Ну, смотри. Это ведь только для нас, бар. Всё равно ничего больше нету.

И, дыхнув перегаром, принялся резать язык ножом
и подцеплять ломтики вилкой, и с аппетитом кушать.

Мятые простыни, ржавая Волга, и коровий язык.

Sic transit gloria mundi, сказал бы я сейчас,
но тогда я ещё не знал латыни, не знал и слова "декаданс".

На обратном пути пути выбросил бумажки с телефонами,
тогда ещё городскими, куда звонить "если что",
как он выразился, когда диктовал номера.

— Понимаешь, времена неспокойные, а здесь тебе всегда ответят.

Но этот декаданс, чёткое ощущение ухода старой эпохи, и запах вчерашней водки, это да. Вспомнил лишь потому что в какой-то английской газете наткнулся на описание именно такого варёного коровьего языка, с присосочками, целиком.

Не то что бы он был неприятен, этот мужик — он был по своему ОК, но — уходящая натура. Как если бы таял в воздухе на глазах, как призрак. Этот упадок был в запахе, в мебели, в перегаре.

Вот ведь забыл же я про него, и не вспомнил бы, если бы не газета.

Вообще, если Бог есть, и есть вера, то я просто верю в то что всё будет хорошо. Несмотря на то что в глубине души ожидаю, что всё будет ужасно, кошмарно, чудовищно, невыносимо и отвратительно. Но вот этот маленький момент веры у меня есть, что всё будет хорошо.

А они пристают с тем, что нельзя есть мясо по пятницам, и обязательно надо слушать службы по радио. Я бы сказал всё что думаю про службы по радио и мясо по пятницам, только вот вот боюсь спугнуть этот малюсенький момент веры.

Что всё будет хорошо.

Ведь всё и правда будет хорошо, разве нет?

А вообще, грустно, господа. Почему никто не понимает, что всё, что мне нужно от жизни — британские газеты, немного пива и сигарет и чтобы никто не трогал. Ну, и лирушечка иногда, побурчать.

Но меня трогает мама своими идиотскими истериками. Папа тоже от меня чего-то хочет. Кажется, каких-то сраных вонючих идиотских детей. Меня трогают идиотские менты со своими идиотскими законами. До меня доёбываются какие-то тупые администраторы вонючих засранных интернет-кафе, что я не хочу жрать их болотную жижу, которую они называют "пивом" по 100 рублей.

Стоит проснуться, кто-то обязательно начинает доёбываться, домогаться, чего-то требовать, на чём-то настаивать, чего-то втирать, и вообще ебать мозг тупым колючим шершавым хуем.

Меня трогает какое-то отдалённое вонючее гадское мерзкое продажное правительство, которое постоянно хочет от меня вонючих сраных налогов, вонючих сраных платежей за ЖКХ, вонючих сраных голосований, и вонючего сраного восхищения его, вонючего сраного правительства, гениальными достижениями, которым цена фальшивый рубль в блокадном Ленинграде.

И, самое мерзкое, вонючее, гадкое, сраное и отвратительное — что никуда от этого не деться, кроме как убиться нахуй. Но и после смерти, если верить тем, кто доёбывается, трогает, сверлит мозг, кто-то до меня тоже обязательно доебётся, и устроит гранд-шоу из мамы-папы-правительства-администраторов-киберкафе-налоговой-инспекции-и-всех-остальных-сраных-вонючих-уебанов-вместе-взятых.

Это заговор, не иначе.

Нравятся маленькие эпизоды в истории — что-то, от чего давно ничего не осталось, но что само по себе удивительно и неповторимо, хоть и не так монументально, как сталинские репрессии или Британская империя.

Вот, к примеру, был такой негр, Маркус Гарви (Marcus Garvey). Родился на Ямайке, жил в Америке, умер в Англии. Всю жизнь устраивал какие-то Ассоциации, Союзы и прочая и прочая, на благо чернокожих. Даже газету издавал. Провозгласил себя Временным Президентом Всей Африки, хоть ни разу так там и не побывал. Устраивал парады в Гарлеме, красуясь в огромной шляпе с перьями и в мундире собственного изобретения (на фото).

Погорел на пароходах — в пику компании White Star Line, известную всем по "Титанику", которая специализировалась на крайней роскоши, основал пароходную компанию Black Star Line, только для негров. Неудивительно, что три подержанных парохода этой компании прогорели. Он попытался завести четвёртый — и попал под статью о мошенничестве.

Умер в Лондоне, в нищете. Оставил после себя только память о шляпе с перьями, и какую-то маленькую религиозную секту, которая почитает его как пророка.

Это я всё рассказываю к тому, что чем ярче мундиры и красивее шляпы, тем меньше мысли внутри, и тем менее можно им доверять. Заметили, как непомерно разрослись фуражки российских генералов после крушения СССР? Иногда удивительно, что их не сносит ветром.

А Гарви, что Гарви. Обычный городской сумасшедший, сделавший цвет своей кожи главным козырем. А это как-то и не принято сейчас, и вообще не комильфо. Просто ещё одна занятная завитушка в исторических кудряшках человечества.

view.

Оно паршивое. Maman сегодня битый час бегала по всей квартире, и кричала, "Вот зачем я бегаю по всей квартире? А ему плевать!" — "Действительно, зачем?" думал я, молча перелистывая страницы журнала Ships Monthly за запертой дверью и пытаясь сосредоточиться на судьбе парохода "Берлин" (это не тот, который потом "Адмирал Нахимов", а другой, бывший шведский "Кунгсхольм"). Моя вина? Отказался слушать по радио какую-то православную службу.

Потом приготовил салат из крабовых палочек, выслушал одно чрезвычайно длинное предложение, куда уместились, в порядке следования: 1) засор в канализации 2) какая-то старушка, которая поскользнулась на улице 3) скрытый смысл Великого Поста. Оделся, сбежал. Хотел по дороге броситься под поезд, но решил пока подождать.

Вот лучшее поздравление, и особенно той девушке,
которая довезла меня из Твери. Жаль, имя забыл.
И вообще всем девушкам за рулём =)))

"Наши демократические писаки и оппозиционеры поливают нашу страну грязью, отрабатывая деньги, которые им платит Запад. Эти оппозиционеры существуют на деньги США и являются послушными псами своих заокеанских хозяев; не секрет, что все так называемые "оппозиционеры" — враги нашего народа — финансируются плутократическим Западом, живут на его подачки".

Глеб Павловский? Владимир Путин?
Нет! Это сказал доктор Йозеф Геббельс, 12 марта 1933 года.

А как до боли похоже.

Когда вчера в Твери мне позвонил Алекс, сердечко подпрыгнуло, шмякнулось где-то в районе печени, и замерло. Я ведь понял, что 8 марта, праздники — у него никого дома нет, и можно было бы, если бы, чисто гипотетически... Сейчас уже поздняк метаться.

Напишу ему стих, про его крохотную задницу, про его широкие плечи, про его морщинки, которых с каждым годом становится всё больше в уголках его стальных серых глаз, про его большие пролетарские руки, про его сдержанный бас, когда он про себя смеётся, и бурчит, "Ну, знаешь, ты даёшь!" и напишу про то что он тоже меня любит, только по-своему.

Ни с кем другим нам нет столько всего вспомнить, как с Алексом.

И стих напишу только на бумаге, и только ему покажу, потому что стих только про него, и ни про кого больше. Он тоже пишет стихи, только никому никогда не показывает. Разве что мне.

Потому что знает, что я его люблю и буду любить всегда. Я обещал.

Когда я оказываюсь за пределами Москвы, я твёрдо знаю, что у меня есть враги. Обычно это не совсем русские мужчины лет 35-40, с тоскливым выражением в глазах и семейным бизнесом, которым они руководят сами.

Давно, ещё когда я ездил в Иваново, пришлось пообедать во Владимире, на главной улице. И такой вот, не совсем русский владелец кафе пришёл, сел рядом, и начал показывать мне на кусочек пепла, который случайно выпал из пепельницы, и, что, типа, так делать нельзя. Разумеется, он мог бы с таким же успехом беседовать с верстовым столбом.

В Твери вот был хозяин интернет-кафе, откуда я писал все прошлые посты. Жирненькие масляные щёчки, загнанные глаза, жиденькие волосики, зачёсанные на уже весьма обильно полысевшую макушку. Почему-то сразу меня возненавидел. В глазах страх и ненависть, и в то же время приседает, как евнух при дворе персидских шахов. Как он меня ненавидел, как ненавидел, это нужно было видеть. И вроде придраться не к чему, но нужно придраться обязательно, он в итоге просто отрубил мне сеть в 2 ночи — и злорадный огонёк горел в его глазах — я просто пожал плечами и вышел на улицу, хоть собирался вернуться в МСК утренним поездом.

Не знаю, почему, но все мужчины среднего возраста во всех городах России почему-то меня страшно ненавидят — может, потому что чувствуют, что у них нет такой свободы, и завидуют, или, может, просто они замученные собственными семействами задроты. Но я знаю точно — в любом городе России меня обязательно будет ненавидеть такой вот "мужчинка".

Впрочем, мне что? — плевать =)))

Проснулся. Дочитал книжку про Катулла (Gaius Valerius Catullus, если кому интересно). С тревогой прислушался: мама носилась по всей квартире, что-то спешно прибирая, устраивая всё комильфо. Перепугался, думаю: "Что случилось-то?".

Оказалась, пока я тусовался в Твери, мама съела весь мой "Парфянский" салат. Целиком. Всю бадейку. И даже сказала спасибо — впервые за леть пять.

— И что ты делал в Твери?
— Я же сказал, рассматривал историческую застройку.
— А как ты туда вообще попал?
— Какая-то муха меня в жопу укусила, вот и попал Не помню.
— Пьяненький был?
— А где салат?
— Ой, я его съела.
— Весь?
— Весь. Спасибо, сыночек.

(я в полуобмороке)

* * *

— А как ты обратно вернулся?
— Пьяный, с сигаретой наперевес, и с мешком пива, голосовал на какой-то площади, где страшно и темно, пугая водителей хриплым рявком, "Москва, две тысячи". Не помню, кажется, на поезде.
— И как поезд? Ты ведь не любишь поезда.
— Это была девушка в очках, похожая на молодую Хакамаду, за рулём чёрной девятки. Она хихикала всю дорогу и запрещала мне курить. Ну, поезд как поезд.

Мама смотрела скептически.
Я дрожащими руками наливал себе чай.
Если бы не Парфянский салат, она бы точно родила меня обратно.

* * *

Где-то между Тверью и Москвой остановили гаишники. Я и девушка быстро обменялись именами, чтобы покрыть друг друга — как таксист она не имела права выезжать из Твери. Гаишный домик на другом краю дороги. Это вам не Колпачный переулок и не улица Ляпидевского — там проносятся огромные страшные грузовики. Не выдержал, перебежал дорогу, вбежал в гаишный домик, рявкнул, зачем вы мою жену, ой, блятть, точнее, невесту, мучаете?

— Да тут вот нестыковка в страховке.

— Немедленно, ик, отпустите нас в, ик, медовый месяц!

Тут уже девушка встала, говорит, "Пойдем, дорогой, я отведу тебя в машинку, ты там подождешь меня, как хороший мальчик".

— Если что, господин офицер, то я вас в лицо запомнил!

Тут она меня тихонечко вытолкала из гаишного домика, перевела через дорогу, где как раз проносился очередной ужасный и страшный грузовик, и усадила на пассажирское сиденье.

Через несколько минут вернулась.

— Сколько взяли? — спросил.
— Да нисколько. Давно не видела, чтобы мужик так ржал.

А что? Главное — не бояться.

Здесь еще есть типа свой Арбат. Туда привез меня таксист, которому я удивлялся: а почему у вас в городе пятиэтажки вперемежку с особняками девятнадцатого века? К вам что, фашисты наведывались? И он ответил, да, были фашисты. Я замолчал. А он после этого меня "браткой" звал. Хотел бы я такого братку, ОВД "Алексеевский" описался бы в портки.

Далее, на Тверском Арбате вижу вывеску: интернет-центр. Почему у них всегда "центры", "дворики" — выше моего понимания. Я бы эти все "дворики" запихал бы в самый центрик этих "центров". И стоит девушка, кокетливо выставив бедрышко. Захожу внутрь — темно, страшно, и стреляют пьют пиво. Разворот, подхожу к девушке с бёдрышком: А где тут интернет? Моментально образуется маленькая толпа сутенеров, ухмыляются, лыбятся.

"Закрыт", отвечает девушка. Я смотрю на сутенеров, как будто их мама ни разу не родила, и иду дальше по "Арбату". Подростки резвятся на велосипедах. Совсем как в Москве. "Господа," говорю им, "Вы совершенно случайно не знаете, где сейчас здесь интернет?" — А вон там, за углом, машут они руками, "как повернёте, так увидите". И правда, вот я сейчас здесь.

Жаль, не увижу исторической застройки. Надо в Москву.

Маленький смешной город. Местные тоже смешные. Когда пытался поселиться в гостиницу, требовали паспорт. Посылал нахуй. Какой-то администраторше пообещал сожрать пизду. Наконец в какой-то привокзальной гостинице дали комнату, поверив на слово, что я точно помню свои паспортные данные. Наверное, я сделал особенно жалостливые глаза. Или пообещал умереть прямо у них в вестибюле. Не помню.

Проснулся от телефонного звонка — звонил Алекс, чтобы поздравить с тем что мы уже семь лет как познакомились. Потом позвонила Цепундра, потом я позвонил синей_лампе. Потом деньги на счету кончились, потому что роуминг блятть.

Когда проснулся окончательно, увидел страшную и темную комнату. За стенкой протекал унитаз. За окном ездили такси и просто автомобили. Оделся, разлил пиво (за 1.400 рублей можно было бы устроить и шампанское-парти, но я об этом потом подумал), вышел на улицу. Поднял руку.

— Мне в ближайшее интернет-кафе, где можно курить.
Маленький, просто крохотный кавказец, ни хуя не понимающий по-русски.
— Кафе? Курить? Что курить?
— Сигареты, блятть!
— Игровые автоматы?
— И-н-т-е-р-н-е-т, Блятть!!!
— А что это такое?
— К-о-м-п-ь-ю-т-е-р-ы.
— Ладно, до центра я тебя довезу.
— 100 рублей.
— 150.
— поди нахуй незамедлительно.
— незаме... что?
— останови вот тут.
— дай ещё 50 рублей.
— нет.
— ну хоть 20.
— поди нахуй.

Потом пугал прохожих: — Вы совершенно случайно не знаете, где здесь историческая застройка конца XVIII века? Я её видел на планах в монографиях, и вот решил впервые лично посмотреть. — Бедные тверичи пугались и шарахались от меня, угу.

Все, мне пиздец. За несколько сот километров, в чужом городе, среди диких и безумных людей. То ли Калуга, то ли Киржач. И без паспорта.

С другой стороны, интересно выжить.

Гр-р-р.

Нет ничего омерзительнее, чем советские ковры и хрусталь. Да и в целом СССР пал из-за своего эстетического убожества. У бабушки было множество того самого корявого хрусталя, который постоянно бился, потому что на него прыгали кошки. Скверная отрыжка викторианской Англии в советской интерпретации. Вместо дубовых панелей и изящных бокалов — ковры и громоздкие, никому нахуй не нужные хрустальные вазы. Неудивительно, что на них прыгали кошки. Наверное, им тоже было противно видеть это убожество, достойное времен упадка Римской империи.

А ещё эта мерзкая привычка — выставлять этот уродливый хрусталь в сервантах, за стеклом, аккуратно расставленным, чтобы собирать пыль — римляне хоть заводили золотую и серебряную и хрустальную посуду, чтобы ею пользоваться на пирах и оргиях — а в советских квартирах это было нечто вроде языческого святилища, и имело такой же священный статус, как у римлян лары — боги дома. Какая мерзость, какая гадость.

Новые времена, новые боги. Теперь IKEA. Мерзотные, отвратительные стеклянные тарелки в виде листьев. Идиотские, неудобные фаянсовые кружки. Дикие формы, нечеловеческие пропорции — современное искусство, ебать его. Унитазный фаянс повсюду. Вилки и ложки штампуют — они гнутся, они неровные, их противно даже в руки брать. Мама выбросила прекрасные нержавеющие ложки, которыми я ел с детства, пока меня не было, и купила взамен какую-то кошмарную мелкую паршивую хуйню, которой место на самой дальней вонючей помойке.

Я принес с собой дореволюционную серебряную вилку. Она хотела её тоже выбросить. Вилку пришлось отстаивать угрозой самоубийства. Никогда не думал, что придётся отстаивать столовые приборы такой ценой.

Куда катится этот ёбаный икеевский мир?

Девчонки, поздравляю вас, чмаки-лаффки.

А ещё сегодня 7 лет, как я познакомился с Алексом. Сколько сходились-расходились, а в этот день всегда созваниваемся. И сколько лет прошло, и сколько всего было. Глупо, конечно, что 8 марта, а не 19 июля и не 27 сентября, но как получилось, так получилось. Значит, так угодно было богам (ага, всегда лучше свалить ответственность куда-нибудь вбок, чтобы не было обидно).

А тогда, в 2001, я чапал, как чебурашка, в промокших сапогах, по слякоти и гадости, не надеясь ни на что; пил мерзкое Москворецкое пиво, и казалось, что жизнь кончена, и что лучше сдохнуть в какой-нибудь подворотне.

За что люблю жизнь — за то, что у неё всегда в запасе есть неожиданные сюрпризы. Не всегда сладкие — но горечь всегда можно смыть щедрой кружкой Хольстена.

Ведь главное — помнить только хорошее.

Сделал шикарный салат. Значится так:

Говядина варится на медленном огне 4 часа. На две порции: кусок этого мяса размером с детский кулак; два маленьких крутых яйца, половина среднего размера огурца, совсем немного красного болгарского перца, половина очень кислого зеленого яблока, три ломтика сыра, горсть укропа — но только вершки, без стебельков. Все это очень мелко порубить, кроме мяса. Мясо порезать. Посолить, щедро заправить майонезом-провансаль.

Няма-няма.

Как бы этот салат назвать? Марк Аврелий?
Кушать и размышлять о смысле жизни.

Хотя римляне вроде бы не знали огурцов.
Тогда пусть будет "Парфянский".

Зверски хочется спать. Только во сне есть покой. Иногда кажется, что из сна просыпаешься только для того чтобы напортачить, screw everything up, устроить маленький ад на земле, и снова заснуть, забыться, спрятаться. Но я ведь не со зла, просто так получается. И, не выспавшись, даже врагов пытать неинтересно. Да и какие враги у меня — мелкота одна неинтересная.

Вот наглажу крахмальную сорочку, повяжу галстук, надену английский пиджак, начищу ботинки, и сяду среди ночи смотреть на воду и луну и пить пиво. Будут пищать летучие мышки, будут шелестеть ивы, будут вопить пьяные подростки.

Зато я верю, что тогда я во всем разберусь, всё пойму, всё приму.

А пока что — спать, спать, скорее...

15 августа 1961 года, на третий день возведения Берлинской стены 19-летний полицейский из Восточного Берлина Ханс Конрад Шуман совершил самый важный поступок в своей жизни. В новенькой отглаженной форме и до блеска начищенных сапогах он стоял в на посту на углу Риппенерштрассе и Бернауэрштрассе, охраняя то, что очень скоро должно будет стать стеной, на десятилетия разделившей Берлин. Вдруг с западной стороны ему закричали: "Давай к нам!" Парень, не долго думая, перепрыгнул через проволочное ограждение и оказался в Западном Берлине. В момент прыжка он выбросил автомат, чтобы по нему не открыли огонь. Случайно оказавшийся рядом фотограф Петер Ляйбинг заснял этот момент.
view