Я попал в маршевый полк и направлен опять на турецкий фронт. Но на фронт я больше не попал. Когда наш маршевый полк прибыл в Новоросийск, мы высадились на следующий день. К вечеру наш батальон погружался на военный пароход. В шесть часов вечера наш пароход отчалил от берега. Вскоре наш пароход скрылся из виду от Новороссийска и мы очутились в открытом черном море. Мне было все интересно, так как я впервые за всю свою жизнь побывал на пароходе на Черном море. Особенно было интересно наблюдать во время ясную погоду во время восхода солнца. Утром я вставал рано еще до восхода солнца.  Погода стояла тихая без ветерка, день был теплый и я облокотился на борт корабля и наблюдал над тихим морем как рыбы выпрыгивают из воды, а некоторые летят даже на близком расстоянии, огромные дельфины показывают свои жирные спины, чайки кружатся над морем и, тоже ловят себе добычу в море. На небе ни одного облачка не видно, а всё вокруг небо и вода куда ни посмотри, как будто и земли нет. Особенно красиво и даже как-то невероятно, когда из воды выходило солнце.

В два часа дня мы заметили в южной стороне стал вырисовываться горизонт гор, а затем ближе стали вырисовываться ясней, а потом с южно-западной стороны стал вырисовываться город Трапезунд,(это эллинский, греческий город, возникший благодаря греческой колонизации берегов Понта Эвксинского (Гостеприимного моря), называемого нами Черным морем. Он всегда был где-то на краю мира: и когда к нему с греческими наемниками спустился Ксенофонт, возвращавшийся в Элладу, и когда римские полководцы боролись с Митридатом Понтийским, и когда здесь был один из рубежей борьбы Византии с арабами, захватившими Закавказье. Это какой-то вечный край цивилизованного мира, последний рубеж, за которым уже дикость и суровость мира варварского)но ровно в четыре часа вечера мы стали отчаливать от парохода на шлюпках к пристани, пароход к пристани близко не подходил, потому, что около берега было мелко, а пароход был большого водоизмещения. Итак к вечеру мы были все выгружены на берег и строевым порядком направились на пересыльный пункт. И отсюда наш батальон стали рассеивать, в Трапезунде оставили 50 человек. А на другой день нас начали направлять вглубь, итак мы дошли до селения Джевезлик в 45 километров от Трапезунда. В этом селении в большинстве населения были греки. В этом селения я остался, был назначен младшим писарем в комендантской канцелярии. А комендантом здесь был капитан Светлов, он был ярым кадетом. Сын помещика, как-то он сам мне сказал в разговоре, и как то мы с ним скоро сдружились. Он на фронте совершенно нигде не был и ему со мной интересно было вести беседу на тему войны, потому, что я был Георгиевским кавалером и он очень восхищался моими орденами. Говорил мне: - «Такие кресты заслужить, батенька мой, не очень-то легко удаётся, ведб в большинстве ими за храбрость награждают, красный темяк на шашку или 1-ый или 2-ой степени Анны.

И после нашей короткой беседы, он ознакомил меня с нашей комендантской работой. Вскоре яосвоился с этой работой и обязанности стал выполнять хорошо. Работа на меня была возложена не трудная. Я составлял наряды и готовил списки людей для посылки их на работу: строить шоссейную работу и так далее. Здесь на этой дороге работали военнопленные, и большинстве работали вольнонаёмные греки, а также и наши солдаты. Они в основном трудились на заготовке лесоматериалов. Лес находился здесь же рядом. В очень большом количестве здесь были ель и сосна, но попадался и крупный орех. И местность здесь была в основном гористая и вся в зелени, куда ни окинешь взгляд.

 Итак продолжалась моя работа, не трудная вскоре здесь я совсем освоился и ознакомился со всеми своими сослуживцами, а особенно со своим капитаном. Я часто с ним засиживался в его кабинете, т.е. в халупе, в свободное время, и он был любителем слушать мои рассказы, о моих похождениях на фронте. И он меня считал своим товарищем, и я привык к нему и не называл его Господин Капитан, а просто по имени и отчеству. А особенно он был заинтересован моим рассказом – как нас обезоруживали казаки в городе Грозном. Но  и он мне рассказывал откуда он, где учился и как стал офицером. Оказывается отец его был крупным помещиком, и поэтому он не пошел на фронт, а работал по штабам.

 Я здесь прослужил недолго, до декабря 1917 года, и попросил у него отпуск на родину на месяц. И он мне вправду в этом не отказал, и я не думал, чтобы он меня пустил. Но оказывается мне и тут посчастливилось. И я тут же стал собираться в отпуск и, числа 10 декабря я отправился в отпуск.

Полковник наш был грузин Киркулидзе – меньшевик, и он не любил эти комитеты, считая себя представителем Временного Правительства. Он приказал созвать на плацу митинг, и вскоре этот митинг был созван. Пришёл полковник со своим адъютантом и стал читать приказ о выступлении нашего полка. После него стали выступать солдаты и требовали пополнить наш полк кадрами, которые побывали на фронте, и выдать нам обмундирование, тогда мы выступим. Полковник не терпел такие высказывания со стороны солдат и, просто заявил - «Я приказываю!» Солдаты возмутились его грубым высказыванием и пошло волнение среди солдат. И по адресу его некоторые подали свист и гневно закричали. Полковник, видя что дело обретает нежелательный оборот, ушел со своим адъютантом от возмущенных солдат, стал быстро удаляться от толпы, но не прошёл он еще и пол дороги как кто-то из солдат пустился в него  вдогонку и угодил ему мослом. Острие попало ему в правый бок спины и он упал без сознания. Санитары тут же его отнесли а адъютант его убежал.

И что же получилось у нас после этой картины, в общем некрасивая история. А могло бы получиться кровавое последствие, благодаря этим хулиганским провокациям, когда можно было бы иначе сделать. Но кто это сделал не могли найти и пришлось всю вину принимать на весь полк.

А впоследствии получилось следующая картина по истечению трех дней был выстроен наш полк на дворе в семь часов утра. И был объявлен нашему полку ультиматум со сроком к часу дня сдать всё оружие. А по истечению срока в случае не выполнения нами этой команды наши казармы и весь наш полк подлежит бомбандировки со стороны казачьих частей и запаса артиллеристского, которые были подготовлены против нас. Но многие из нас не захотели без боя сдаваться. Я было отдал свое распоряжение выставить пулеметы где нужно и против батареи, которая была направлена против нас. В общем хотели принять бой против Гребено-Волынских Казачих полков, и вообще наш полк был обострен против казаков. А наши солдаты, вернее большинство из них, ни под каким видом не хотели сдавать свое оружие, но благодаря поселений близ лежащих к нашим казармам, прибывшая к нам делегация от них, убедительно просила наш полк пожалеть их очаги и не допускать кровопролития и разрушению близ лежащих зданий, чем могло бы отозваться трагическое последствие этого выступления с обеих сторон.

После этого у нас был созван вторичный митинг. Но тут прибыли ещё солдатские делегации с других частей и тоже просили нас не допускать кровопролития без цели. И в этот было принято трагическое решение, и мы согласились, но не сдавать оружие пошли на уступку жителей. И после митинга наш полк был выстроен как положено без оружия, и отошли недалеко от казармы. Но тут налетела на нас казачья кавалерия и пехота и заняли все выходы и стали вытаскивать из казармы наше оружие. И за два часа они всё оружие у нас забрали, одним словом обезоружили наш полк, а затем разрешили нам войти в казармы. И хотя нам было очень прискорбно, но мы смирились. А по истечении трёх суток наши казармы были оцеплены и мы были лишены допуска в город. Наш полк был назначен в маршевые роты и отправлен в разные направления, как не благонадежных солдат. Они называли нас «Большевистский полк».

Вечер. В одной из живописных рощ, каких немало на границе Курской и Воронежской области, в лагере N-ского артиллерийского дивизиона после учебного дня оживлённо и весело. У палаток взвода управления это оживление чувствуется как-то особенно. Разведчики с телефонистами, не смотря на сумерки, продолжают усердно забивать «козла» на высадку. Их голоса и задорный смех звонко разливаются по роще. У штабной палатки на опушке, на окраине рощи, снуют посыльные, офицеры и старшины. А у курилки собрались топографы, и под дымок ядреного солдатского табачка ведут разговор о сегодняшней глазомерной съёмке местности. Молодой худенький солдат Шевченко, виновато улыбаясь, пытается оправдаться в неудачной привязке, сетуя на то, что у него неважный глазомер и не такое зоркое зрение, как у его товарищей.
– Плохо получается у меня «на глазок». Когда работаешь – кажется, что всё ладно, а закончишь и проверишь - самому тошно становится. А вот с приборами я, товарищ старший сержант, чувствую себя гораздо уверенней.

Действительно, приборами Шевченко владеет в совершенстве, и любые топографические задачи решает в уме. Обожает он математику и мечтает после службы поступить в университет на матмех. В школе, бывало, на контрольных по алгебре или геометрии он первым решал самые трудные задачи и под завистливые взгляды товарищей досрочно сдавал работу. Особенно хорошо ему давались задачи по геометрии с применением элементов тригонометрии. И даже здесь, в армии, он не забывает о своем увлечении, и свободное время посвящает учебнику по аналитической геометрии. Товарищи порой подтрунивают над ним, но все же относятся  к нему с уважением и переживают за маленькие неудачи.
– А ведь товарищ старший сержант говорил, что у нас есть хороший инструмент, и с ним мы и привязку и другие задачи всегда делали без ошибок. И вы еще сами говорили, что на передовой с таким инструментом работали даже под огнём, когда и голову боязно было от земли оторвать.

– Это всё так, Шевченко, я с вами спорить не собираюсь, – рассудительно молвит комвзвода,- А вот глазомер вам всё-таки полезно развивать, и делать это упорно и, по возможности, каждый день.

И, немного подождав, продолжает таким же неспешным тоном:
– Глазомер - это, брат, великое дело. В соё время сам Суворов, да и адмиралы наши Ушаков и Нахимов большое значение придавали этому качеству. И сейчас глазомеру следует уделять немало внимания, особенно нам, артиллеристам. Я вам давно хотел рассказать один весьма поучительный случай из моего фронтового прошлого.

Он замолчал, присел, оперевшись локтем о колено, закурил папироску, и, оглядев нас и убедившись, что все его слушают, начал свой рассказ.

- Как сейчас помню, наша дивизия после форсирования реки Прут вышла за речку Жижиа. Есть такая река в Румынии, летом она почти вся пересыхает. Так вот, за этой рекой на высотах, недалеко от города Яссы, и остановилась наша дивизия и заняла оборону. Немцы, немного оправившись от полученных ударов, попытались снова нас отбросить за Прут.

Стояла жаркая, как говорят фронтовики, лётная погода, и в августовском небе не было ни облачка. Немцы бросили на нас авиацию, свою и румынскую, подтянули свежие танковые эсесовские части и особые румынские полки.

День и ночь мы не смыкали глаз, отбивая атаку за атакой. Батареи зачастую вели огонь прямой наводкой. Мы все, включая разведчиков и связистов, держали оборону вместе с пехотой, а порой и вовсе оставались одни, и вели автоматный огонь вместе с нашими батарейцами. День и ночь горели подбитые немецкие танки, и чёрный дым подолгу висел в  воздухе, слабо разгоняемый редкими дуновениями ленивого южного ветра.

На десятые сутки противник окончательно выдохся и перешёл в оборону. Наступило затишье. Нас отвели на передышку во второй эшелон недалеко от переднего края, и мы занялись повседневной боевой подготовкой.
Командный состав дивизиона был вызван на сборы в распоряжение начальника артиллерии дивизии, и в дивизионе оставался лишь один начальник штаба и замполит.  Каждое подразделение занялось отработкой своих обязанностей согласно боевому расписанию. Мы, топографы, привели в порядок своё хозяйство, и, получив новые карты, приступили к решению различных типовых задач на местности.

В один из дней, после обеда, нас срочно вызывает к себе начальник штаба. Прибываем мы в штабную землянку, располагаемся у  раскладного столика и слушаем начальство.
«Собрал я вас, - говорит он нам - для того, чтобы поставить перед вами серьёзную задачу, от успешного решения которой будет зависеть не только лично ваша репутация, но и честь всего нашего дивизиона».

Мы все насторожились и начинаем внимательно вглядываться в его слегка прищуренные и строгие глаза. Начштаба встает и начинает медленно ходить по утоптанному полу просторной землянки.
«Вчера у офицеров на сборах проходили зачетные учебные стрельбы. В них принимала участие одна из батарей дивизиона, а дивизион наш, вы сами знаете, считается одним из лучших в дивизии. Привязку делали топографы этого дивизиона, вы их тоже прекрасно знаете, топографы неплохие. Стрельбы прошли неважно и, как стало мне известно при разборах,  во многом оказались виновны именно наши «топорики»»

 Он всегда в шутку называл нас так, но сейчас это слово прозвучало как-то укоризненно

- Не справились они с привязкой основной позиции - и, помолчав,  немного, добавил - Такие вот дела.

Не только мне, да и всем нам после этого стало как-то неловко. Будто не топографы дивизионного расчета, а все мы оказались виноваты в плохой работе.
«А теперь – говорит начальник штаба, – очередь за нами. Сейчас на огневую позицию выйдет батарея Макарского, и вам также предстоит  сделать привязку этой батареи и наблюдательного пункта. Я буду надеяться на то, что вы сможете отстоять честь нашего дивизиона.»
– Жильцов, – обратился он к нашему помкомвзвода. – Поскольку командир взвода находится на сборах со всеми офицерами, вы будете его замещать. А теперь смотрите сюда.

Он подозвал нас к раскладному столу, на котором лежала свежая, пахнущая типографской краской глянцевая карта.
– Вот на этом склоне высоты 193,6 - показав на карте карандашом кружок – будет огневая позиция, а вот здесь – показал он левее – наблюдательный пункт. Учтите, что на высоте 193,6  тригонометрического пункта  нет, и вообще нет каких-либо выделяющихся ориентиров. Задача трудная, и нужно постараться. Я думаю, что вы не ударите в грязь лицом.
Прибыв на место, мы сами убедились, что перед нами была поставлена действительно  непростая задача. Чёрные глыбы развороченной земли свидетельствовали о том, что здесь недавно прошли жаркие, ожесточённые бои. Глядя на эту изуродованную местность, трудно было найти  место, где должен был находиться тригонометрический пункт, или тригопункт, как мы говорим. В том месте, где ему, судя по карте, полагалось быть,  возвышались три дзота, и угадать, под которым из них был погребён этот знак, установленный еще задолго до войны, было практически невозможно. А может быть он и вовсе стоял совсем не здесь, а где-то поодаль.

На одном из дзотов торчал какой-то приметный камешек, который, по всей вероятности, служил ориентиром для наших топографов-неудачников, поместивших его туда вместо исчезнувшего тригопункта. Правы были они в своих расчетах, или нет -  гадать было некогда, время уже давно перевалило за полдень, и солнце с каждой минутой все быстрее клонилось к закату. А вокруг, куда ни кинь взгляд, не просматривалось ни одного мало-мальски  примечательного ориентира или знака, по которому можно было бы сделать привязку. К западу от позиции, за рекой Жижиа, различались обгоревшие останки села Типилесчий. Если бы там еще оставалась стоять старая церковь, то это еще могло бы послужить хотя бы каким-то ориентиром. Но и от церкви тоже почти ничего не сохранилось. Немного левее села чернел наполовину вырубленный для дзотов и спаленный  лес. Тоже тот еще ориентир. Признаться, мы здорово приуныли. Один Жильцов, казалось, не потерял бодрости духа. Насвистывая какую-то мелодию, он принялся вымерять шагами высоту вдоль и поперёк, при этом останавливался время от времени и оглядывался по сторонам, что-то подсчитывая в уме. Затем подошел к нам и сказал:
– Нет, хлопцы, боюсь, ничего не выйдет у нас, если мы начнём работу именно здесь. В трёх из пяти случаев мы получим невязку метров до ста, а то и больше.
Глазомер у Жильцова был, прямо всем на диву. Он, бывало, вытянет перед собой руку, держа в ней карандаш или нож, и, сопоставив его с наблюдаемым объектом,  определит расстояние до него с такой изумительной точностью, что нам приходится только поражаться его сноровке и завидовать такому глазомеру. Вдобавок ко всему, шаг у него  всегда был твёрдый и уверенный - идёт ли он строевым, спешит ли куда или прогуливается вразвалочку – поступь не меняется, и знает он ее с точностью до сантиметра. В этом мы сами убедились, несколько раз из интереса замерив его следы и не предупредив его об этом заранее. Сами знаете, есть у нас, топографов, такие профессиональные причуды.  А приборы он уважал не хуже вас, Шевченко. Любили мы его за его весёлость и простоту, завидовали мастерству и смекалке и старались ему  во всём подражать.
- Придётся нам, – говорит он, - возвратиться на огневую позицию и поискать там что-нибудь примечательное.
Через полчаса мы вернулись на  позицию, но и там легче не стало – засечку мы не смогли сделать, как у нас говорят, ни прямую, ни обратную. Тогда решили мы более внимательно изучить прилегающую к позиции окрестность.

Неподалёку от позиции находился небольшой овраг. А метрах в двухстах от него проходила грунтовая дорога, которая в этом месте делала крутой поворот налево. После тщательного обмера местности мы пришли к выводу, что расстояния между этими ориентирами не соответствовали размерам, указанным на карте. Теперь мы сами убедились, что у нас и здесь ничего не получается – ни инструментальный подход (как говорил наш лейтенант – «классический»), который был нами отработан в совершенстве, ни  земная, прямая и обратная съемка. Пора было возвращаться на огневую позицию. Напоследок мы решили провести два шаговых замера, или как мы выражаемся – хода - от позиции до конца обрыва и до поворота дороги. Но как только мы сравнили полученные результаты с картой, то получили такую сильную невязку, что нам совсем стало не по себе.
По одному ходу огневая позиция получалась на одном месте, а по другому - на другом. А расстояние между ними было около полусотни метров, что, сами понимаете, величина немалая. Вот и гадай теперь какая позиция настоящая, а какая ложная. А может и обе они неверные. Почти отчаявшись, мы ещё раз проверили наши ходы. Результат был тот же.

Мы вообще редко когда делали ошибки, только при больших ходах. А тут - такая неудача. Настроение  стало подавленное, чувствовали мы себя не лучше, чем при бомбёжке или как при обстреле. Поставленная задача не выполнена, доверие не оправдано, да еще и в дивизионе перестанут нас уважать разведчики, а связистки проходу не будут давать. У нас с ними вроде соревнования было – кто лучше выполнит свои обязанности, кто больше проявит находчивости и инициативы. Иной раз мы даже держали пари и никогда не проигрывали.

Мы, молча, присели и закурили. Только Жильцов, как ни в чём не бывало, продолжал ходить вдоль обрыва и вымерять его своими шагами, временами останавливаясь и нагибаясь к земле.  Я, признаться, смотрел на эту затею, как на безнадёжную. Наконец он выбрался наверх, посмотрел на наши удрученные лица и улыбнулся. По выражению его веселых глаз было заметно, что он, наконец, разрешил,  казалось бы, несложную и  давно знакомую, но на поверку оказавшуюся довольно каверзной задачу.
-  Хлопцы, – говорит он нам, – а ведь конец обрыва вовсе не там, откуда мы начинали нашу работу.
– Как это конец обрыва не там, где его конец, что-то не понятно – промолвил я.
– Не там, говорю, а вот здесь. – и он резко ударил каблуком сапога по сухой земле.
– Глядите сюда – он отошёл немного в сторону, отломил кусок почвы у обрыва, показал его нам, и спросил:
– Скажите, что это за почва?
Мы с любопытством посмотрели на желтоватого цвета комок сухой земли и пожали плечами. К чему это клонит сержант? А Жильцов, видя наши недоуменные взгляды, растёр на ладони этот комок.  
– Это, братцы мои, настоящий суглинок – и при этом  он прищелкнул языком.
– А теперь – продолжил он – пойдём сюда.

И он зашагал к концу обрыва, где  также отломил кусок грунта и принес его нам Это была настоящая глина.
– Неужели вы и теперь не догадываетесь, в чём здесь секрет? – спросил он, улыбаясь, и его серые глаза задорно заблестели. Но никто из нас четверых не смог ему ответить.
– Эх вы, хлопцы вы мои, взгляните на карту и проверьте, когда  была последняя рекогносцировка местности – аж при царе Малюте!
– Неужели, товарищ сержант, этот обрыв так дождями размыло с тех пор? – спросил Жильцова мой друг Жора Княжко.
– Нет, его не столько дождями размыло, сколько самими румынами. Здесь залегают пласты настоящей строительной глины, которую местные жители с давних пор, по всей вероятности, могли брать для нужд строительства, Только последние три – четыре года, похоже, они перестали это делать, и склон изрядно зарос. Видно туговато румынам пришлось с немцами жить и воевать, так что не до строительства было.
Глядя на этого сержанта, я подивился его находчивости и смекалке, свойственной жителям сельской местности. А  ведь он был коренным москвичом, и всегда гордился этим.
Сделав поправку с учетом высказанного предположения, «на глазок», Жильцов, предложил заново проделать привязку. На этот раз обе огневые на планшете слились в одном месте. Хотя привязка сделана была нами в старых государственных координатах, мы с некоторым облегчением перевели дух и отправились на наблюдательный пункт.
Но в этот день сделать привязку НП нам не удалось, так как по дороге к нему нас застигла ночь. Эту ночь у НП я провёл почти без сна. Мысль о том, что мы могли ошибиться, не покидала меня с самого вечера. Я даже представил себе, как начальник артиллерии выстрелит первым, а разрыва снаряда у цели так и не увидит. Вот думаю, будет позор, так позор. У нас такого случая за всю войну ни разу не было, и даже тогда, когда привязка вовсе осуществлялась «на глазок». Первый снаряд всегда ложился неподалеку от цели.

Помнится, ночью ко мне подошёл Жора Воронко, он стоял «на часах», и спросил тихо, сплю ли я. Я повернулся и слегка привстал. Он и говорит:
– Слышишь, Саша, танки гудят. Я вот уже целый час слушаю эту «музыку». Куда они идут - не пойму.
А я со свой назойливой мыслью в голове не замечал всего этого рокота. А по долине реки Жижиа вот уже вторую ночь шли колонны «тридцатьчетверок» и «самоходок», которые мы называли «зверобоем». Они тянулись куда-то на северо-запад, где, судя по всему, формировался мощный наступательный кулак. Шум их моторов гулко разносился по долине, и порою казалось, что они идут где-то совсем рядом, и если подняться  и посмотреть в ту сторону, то их вполне можно разглядеть.

Немецкие самолёты-разведчики надсадно рыскали над дорогами, «вешали фонари» и изредка сбрасывали бомбы, которые с треском рвались где-то в стороне, никому не принося вреда.
Прислушиваясь к грохоту машин, я почувствовал облегчение и прилег на койку, прикрыв глаза.
После небольшой паузы Воронко, будто почувствовав мои мысли, тихо проговорил:
– Чует моё сердце, ох и зададим мы немцу жару, только держись - тикать будет без оглядки!

Ночь пролетела быстро. Наступающий день был тихим, безоблачным, и к «работе» мы приступили с рассветом. Ещё и не успела растаять утренняя роса, как НП был привязан способом обратной засечки. Затем мы оборудовали боковой НП и решили несколько задач по условным целям. Ещё не успели закончить все приготовления, как из-за бугра выскочил «Виллис», и, подпрыгивая на кочках, подъехал к НП. Это к нам прибыл сам начальник артиллерии дивизии с каким-то майором. Жильцов доложил ему по всей форме, и попросил продолжить работу.
– Нет, не стоит, – сказал он – а связь с батареей есть?
– Так точно, есть – ответил Жильцов.
– Хорошо, а данные вон той цели? – начальник артиллерии указал Жильцову на макет пушки, едва видневшийся неподалёку от еще темневшей рощи.
– Есть – спокойно ответил Жильцов.
– Ну что ж,– полковник повернулся  к стоявшему рядом майору – попробуем, а заодно и проверим вашу привязку. При этом вновь лукаво посмотрел на Жильцова.
Жильцов слегка смутился, но бойко ответил : «Топографы сделали всё, что могли товарищ полковник» – и, уже потупив глаза, добавил – «Будет не хуже, чем в Пеленёнках»
– О, тогда обязательно попробуем – с улыбкой сказал полковник.
– А ведь мы, майор – обращаясь к своему спутнику – тогда на Украине отступали вместе с Жильцовым, и в Пеленёнках такое устроили противнику, что я до сих пор не могу без удовольствия припомнить детали этого боя. А они ведь нас, сволочи, застали можно сказать, врасплох у этих Пеленёнков.

 После изнурительных кровопролитных боев у нас оставалась лишь одна гаубичная батарея, которая во время отступления застряла в одной из лощин близ этого села. Была распутица после проливных дождей. Да и к тому же в машинах кончался бензин, и гаубицы вытянулись цепочкой на выходе из села. С нами отходил остаток от одной стрелковой роты. В ожидании немцев, мы решили принять бой, и, развернув свои орудия, выдвинули остатки этой роты вперед, на высотки по обеим сторонам дороги. Жильцов сделал тогда привязку батареи быстро и «на глазок».

Через какое-то время разведчики доложили, что в нескольких километрах на подходе к селу показалась немецкая моторизованная колонна. Мы открыли огонь из  гаубиц, и, затаив дыхание, ожидали результаты выстрелов. Первый снаряд упал перед головной машиной, а второй – прямо в неё. Колонна остановилась. Мы перевели огонь на хвост колонны, и одним из первых снарядов накрыли концевую машину. Колонна окончательно встала. Немцы не понимали, в чём дело, поскольку не видели, откуда ведется огонь, а податься им было некуда. Вот тут мы и задали им «перцу». Пехота стала «крыть» их из пулемётов, а мы перешли на осколочные. Тогда мало кто из них ушёл целыми. А мы, братец, и бензинчиком разжились, и своих догнали.

Полковник ненадолго замолчал, вспоминая этот бой, а затем, повернувшись к Жильцову запросил у него данные по пушке-мишени. Мы уже все находились в траншеях НП. Телефонисты, которые перед приездом начальства наладили связь, теперь ждали его команды.
Полковник, посмотрев на планшет, а затем на карту и, подсчитав что-то в уме, спокойно распорядился:
– Передать первому орудию – «По местам»!
И, как только орудие было изготовлено к стрельбе, начарт отрывисто скомандовал:
– по орудию,
– гранатой,
– взрыватель осколочный,
– заряд шестой,
– буссоль 05-00,
– прицел 96,
– зарядить и доложить!
Телефонист быстро передавал на огневую команду за командой. Мы все находились на своих местах в окопах и внимательно прислушивались к голосу полковника. Каждое слово гулко отдавалось в моих ушах, сердце билось с удвоенной частотой. Но я старался всем видом не выдавать своих волнений. Мельком поглядывал то на Жильцова, то на начарта. Рядом со мной стоял Жора, усиленное сопение которого также выдавало его волнение. Все пристально смотрели на цель. В этот миг почудилось, что сама природа вокруг замерла, затих утренний ветерок, а воздух, поднимавшийся, от земли, неожиданным жаром обдал грудь и лицо.
– Первое готово! – выкрикнул телефонист.
– Огонь! – скомандовал начарт. Телефонист немедленно передал команду и сразу же выкрикнул:
– Выстрел!
Я непроизвольно затаил дыхание и застыл. А через несколько секунд раздался глухой гаубичный выстрел и, вслед за ним над нами стал быстро нарастать и затем удаляться шуршащий звук тяжело летевшего снаряда. И вдруг звук этот внезапно пропал, как будто его кто-то выключил. Я впился глазами в макет орудия. Сердце еще сильнее заколотилось в груди. Разрыва же нигде не было видно. В голове молниеносно проносились картины нашей привязки. Промазали, подумал я и огорчённо посмотрел на начарта. Внешне он был спокоен и тоже смотрел в сторону цели. Ему, конечно же, тоже было больно за промах, подумалось мне. Вдруг я почувствовал, что все подались вперёд. Я перевел взгляд на Жильцова и увидел, как его напряженные глаза вдруг вспыхнули каким-то особым блеском. Майор выронил планшетку. В тот же миг я посмотрел на цель. Там, где только что стоял макет орудия, медленно расплывалось серовато-чёрное облако дыма. Вслед за этим раздался характерный хрустящий взрыв, и послышалось, как вдалеке в воздухе запели тысячи осколков.
– Ух ты! Вот тебе и Пеленёнки! – многозначительно выдохнул полковник – чистая работа!
– Удивительно – промолвил майор, продолжая глядеть на то место, где чернела свежая воронка – если бы это не было действительностью, то я бы оставался при своём мнении, что такие случаи бывают только в кино.
– А я, между прочим, подумал – не подвох ли это, и не пристреливались ли наши уважаемые топографы до нас – лукаво улыбаясь, проговорил начАрт. Но, заметив обиженный взгляд Жильцова, он поспешно добавил с улыбкой:
- Вы не обижайтесь, Жильцов, это я вам говорю потому, что вы наделали нам делов. Скоро должны прибыть наши офицеры, а куда они будут стрелять, по вашей воронке, что ли? Главной цели то нет!
Мы, топографы, чувствовали себя, как на самом большом празднике, будто одержали какую-то важную победу. И, когда по приказанию начарта мы бодро построились и подтянулись, он объявил нам благодарность за отличную привязку. Мы с небывалым воодушевлением дружно ответили:
– Служим Советскому Союзу!
И ещё долго эти торжественные слова отдавались эхом, сначала от рощи, а затем и в нашем сознании…

Комвзвода замолчал и обвел солдат глазами. Солнце уже коснулось края рощи, и его багровые закатные лучи мягко отражались в десятке пар глаз притихших топографов.

- Так что, товарищ Шевченко, не всегда и во всем надо полагаться на наши приборы. Оно, конечно, дело полезное, знать технику и уметь ею пользоваться, но и она не всесильна. И жизнь порой ставит такие задачи, решить которые помогает смекалка, острый ум и верный глаз солдата.

Наступившую тишину прорезала команда на построение и вечернюю поверку. Заканчивался очередной день, и солдаты, поднявшись со своих мест, молча, потянулись к месту сбора, невольно представляя себе улыбающееся лицо молодого сержанта на фоне коварного оврага,  запах гари и воронку на месте той далекой мишени…

Замечательный пастырь, счастливый дедушка, популярный блогер, любимый писатель, радостный, веселый, остроумный человек. Священник Александр Авдюгин, настоятель храма-часовни святых Богоотец Иоакима и Анны в честь погибших шахтеров города Ровеньки Луганской области, недавно приезжал в Москву, чтобы принять участие в работе форума «Вера и слово»
 

АЛИСА СТРУКОВА | 06 ОКТЯБРЯ 2014 Г.

Источник: http://www.pravmir.ru/protoierey-aleksandr-avdyugi...-eto-eksklyuziv/#ixzz3RGl1oL4N

– Отец Александр, что в Вашей жизни книга, слово, литература?

– Книга? Знаете, когда я слышу слово «книжка», то мне сразу вспоминается «скачет сито по полям, а корыто по лугам» – те стихи, которые мне читали в детстве. Всегда рядом со мной была книжка, и так до сегодняшнего дня, когда все в электронном виде печатают и читают.

Для меня книга есть то, чем я жил и живу. И священником сделала меня именно книга. Однажды на проселочной станции в Белгородской области я встретил «литературного священника». Он был одет в рясу, что было странно в те годы, но в руках он держал журнал «Новый мир». В то время «Новый мир» начал публиковать Солженицына и прочих авторов, имена которых в недавнем прошлом и произносить было опасно, не то что читать. А тут священник с популярным, «диссидентским» журналом! Для меня это было поразительно.

Познакомились мы с батюшкой, и я от него не отставал, спрашивал обо всем. Через некоторое время после нашего знакомства отвез меня этот священник в возрождающуюся Оптину пустынь.

– А можно ли говорить о связи времени и словесных форм? В древности была эпоха эпоса, богословской поэзии, потом – время поэмы, романа, пьесы. Появление интернета, блогов влияет на новые форматы литературы? Когда Вы начали писать, то думали о стилистической форме?

– Я вообще не собирался становиться писателем. Писал то, что мне нравилось, типа дневника личного. Именно эти зарисовки, рассказы и заметки, которые я выкладывал в ЖЖ и на православных форумах, стали основой первой книжки: «Приходские хроники».

Однажды их увидела и прочла Юлия Вознесенская и написала мне: «Отец Александр, это надо публиковать!» Она же отнесла тексты в издательство. Через какое-то время из издательства мне прислали файл, где практически все страницы были украшены красным цветом редактуры и исправлениями, многое было вычеркнуто. Я перепугался, думаю, что тут осталось, как это можно издавать? А оказывается, с текстом работала удивительная редактор – Дарья Болотина!

Когда вгляделся в исправленный текст, стало понятно, что она сохранила и мой стиль, и мою манеру письма. Планов в будущем заниматься литературной работой не было, но все как-то пошло-пошло, а потом стало необходимым, частью жизни.

Я, наверное, один из тех первых священников, которые в интернете начинали работать. В столицах такие инициативы понимали, а в провинциальных епархиях владыки относились к интернету вообще не очень хорошо, с настороженностью. Мало кто знал, что это такое, боялись. Слишком уж радикальное новшество, да и открытость обсуждений, споров и характеристик беспокойство вызывало. Некоторые священники, казалось бы, довольно образованные, не первый год служившие, узнав, что я пишу в интернете, отказывались от общения и совместной службы. И такое бывало!

Потом я понял, что все-таки интернет-публикации – это слишком клипово, невесомо: обсудили и забыли. Тогда я начал более серьезно работать над текстами, стал писать «по заданиям», то есть на те темы, которые интересовали появившиеся сайты и порталы православной тематики.

Недавно, к Рождеству Богородицы, на «Правмире» был опубликован рассказ о рыжем мальчишке. Ситуация интересная и даже часто встречающаяся: пришел в храм молодой человек, по поведению которого сразу видно: будет провокационный вопрос. Стоял и ждал, пока служба закончится. Так и случилось. Спросил: «Почему вы говорите «Пресвятая Богородица, спаси нас», когда спасает только Христос?»

Пока собирался что-то отвечать, тут наша баба Нюра (дежурная по храму), говорит: «Когда гусь за тобой гонялся, за мальчишкой, ты прятался за бабушку свою?» – «Да, прятался!» – «Вот и мы сначала за Богородицу, потому что чувствуем себя недостойными, потом уже к Богу».

Пришла моя очередь обеспокоиться: «Откуда у вас, теть Нюр, такие изыски апологетические?» Она говорит: «Это же Колька рыжий, я его еще мальчишкой помню!»

В приходской жизни, в нормальном православии, а не в православии а-ля Фролов (есть у нас люди, которые православие понимают, как очень жесткую форму), остроумие всегда присутствует. Православие – вера добрая, вера удивительная по своей многогранности. В каждом человеке православие видит эксклюзив, уникальность. Почему Господь идет за одной овечкой? Потому что каждая овечка – это чудо, это эксклюзив.

У нас святых много не для того, чтобы показать огромное множество людей, пришедших к спасению. Их много для того, чтобы мы знали: у каждого из них была своя тропинка к Богу, свой неповторимый путь. Православных было и есть миллиарды, но будучи религиозным мировоззрением для всего этого великого множества, оно остается индивидуальным для каждого.

– А Вам не страшно было выходить в интернет? Ведь сразу появилось столько читателей, столько глаз, душ и сердец к Вам обращенных? У вас хватает душевных сил, чтобы отвечать всем этим людям, чувствовать их взгляд?

– Понимаете, я с сомнением отношусь к словам: «Я вышел в интернет, чтобы нести слово Божье людям». Опасно, когда человек берет на себя такую проповедническую миссионерскую задачу всемирного масштаба. У меня очень много друзей среди священников, работающих в интернете, да и сам я уже 12 или 13 лет веду блог. В большинстве случаев можно сказать, что интернет для каждого из священников проявляется двояко. Священник не только отдает себя, но и берет, причем берет очень прилично.

Например, мне намного проще сейчас готовиться к проповеди благодаря интернету. Я могу элементарно задать вопрос, просто взять и спросить у «своих», и подсказка будет. Нельзя жестко, категорично, не выслушав аргументов, доказывать ищущему, что истинная вера – это только православие, и никак иначе нельзя мыслить, половина читателей тебя забанит сразу!

Спорить можно, вести беседы можно, но навязывать веру ни в коем разе нельзя. Когда же ты своими текстами постоянно находишься в парадигме православия, когда ты христоцентричен, то это начинает людей интересовать. «Он во всем видит Бога. Это не так просто, знаете ли». Нужно быть выдержанным, четким, не бросаться в крайности, хотя, признаюсь, не очень это просто. Православие дает такую возможность. Принцип четкий – не суетись, выслушай и не нервничай.

Интернет открывает громадные возможности обсудить, выверить правильность и обоснованность аргументов. Исключением является полемика с теми, кто откровенным кощунством занимается, говорит и пишет грязные тексты. Тут нет альтернатив – в бан. Есть еще прекрасная возможность и особенность Интернета: можно о молитве попросить, а она, как известно, многое решает и определяет.

 – Да, читая Ваши рассказы, всегда хочется улыбнуться, порадоваться, посмеяться. Но, правда, у смеха, юмора есть противники, которые говорят, что Христос не смеялся.

– Я абсолютно уверен, что Он улыбался! Нельзя говорить о доброте, о любви и не улыбаться. Покажите-ка мне такого человека, который будет говорить о доброте и любви с кислым лицом! Как это Он не улыбался? Просто апостолам даже подчеркивать этого не надо было. Надо ли было писать «Идет улыбающийся Христос», когда Он – Любовь? Когда ты улыбаешься? Когда ты делаешь то, что думаешь. Когда внутреннее соединяется с внешним, когда ты любишь, тогда человек и улыбается. У Христа так было всегда. Конечно, Он улыбался.

– А сколько остроумия было в Его ответах фарисеям!

– Кто-то говорит об остроумии, а кто-то говорит о многогранности… До конца дней все будут думать и гадать, что Господь писал на земле? В каждом поколении будут появляться новые люди, которые станут предполагать, что именно Он тогда написал. Наверное, так и должно быть.

– А сколько остроумия было в Его ответах фарисеям!

– Кто-то говорит об остроумии, а кто-то говорит о многогранности… До конца дней все будут думать и гадать, что Господь писал на земле? В каждом поколении будут появляться новые люди, которые станут предполагать, что именно Он тогда написал. Наверное, так и должно быть.

Так управилось, что я живу в месте, где нынче идет война. Много людей погибло, много осталось без дома, разруха везде, зима предстоит очень тяжелая. Но как-то приезжаю я в село, которое было обстреляно, разбито, почти все, жители оттуда уехали, только несколько бабушек осталось. Одна из них подходит и говорит: «О, отец Александр. Я бесяку видела живого!» Я говорю: «Как живого?»

Оказалось, вот в чем дело: самолет разбомбил кроличью ферму, где жили три страуса. Один «страус-сепаратист» погиб, а еще два остались живы. Бабуля сидела в подвале во время бомбежки, а как все затихло, выходит, смотрит – стоит такой здоровый бес, ноги и шея длинные-длинные с когтями и громадным клювом! И плакать, и смеяться хочется!

Страусы бегали по хутору неделю, мелкой живностью и овощами питались. Люди ведь, когда от обстрелов бежали, все сараи открыли, живность выпустили – кур, уток, цыплят, собак с цепей спустили. Вот страусы и хозяйничали. Слава Богу, поймали этих двух «бесов-сепаратистов».

Даже там, где слезы и горе, но где есть вера, всегда доброе останется, оно уже там заложено. Что бы ни случилось, какой бы трагической ситуация ни была, у православного человека все равно есть вполне реальная надежда.

– Как сохранить радость, доброту, когда тебе больно, когда гнев вскипает? Как сохранить мир душевный, когда вокруг война?

– То не было связи, сейчас нет воды, уже три месяца не платят зарплаты и пенсии. Бабушки наши все равно улыбаются. Они в храм Божий приходят – и здоровье, и силы прибавляются. У нас сейчас храмы полны! Раньше мы на службах столько людей не видели! Я уж не говорю, что все воюющие – хоть с одной стороны, хоть с другой – тоже в храм рвутся.

Сейчас в храмах много молящихся, но приходские финансы на «нуле», ведь у людей нет денег. Держимся на том, что приносят прихожане. Воистину от алтаря и питаемся. Люди из церкви всегда уходят с надеждой. Да и молимся: «О всех в междоусобной брани погибших» или «О всех в междоусобной брани пострадавших», мы не делим никого на «белых» и «красных».

У нас нынче меньше снарядов боятся, чем безобразия, которое творится повсюду. У людей очень много оружия появилось, причем у людей самых разных, от которых не знаешь, чего ожидать можно… Представьте такую ситуацию: садится человек в военной форме в такси, едет, потом спрашивает водителя: «Сколько?» – «50 гривен» – «У меня нет денег, на тебе две гранаты». И это реальность…

Переживая все это – обстрелы, разруху, идут люди в храм, и потому в них постоянно жива надежда. И мира просят у Господа, и говорят, что с Божьими силами они все переживут. И эта надежда приносит уверенность. Приходят благословение брать, исповедоваться, причаститься – и улыбка появляется, потому что есть вера и надежда.

– Сидя в Москве, мы смотрим, читаем репортажи с Украины – переживаем, возмущаемся, во многих нарастает ненависть. Каково же вам там? Что чувствуют люди, когда слышат гул самолета?.. Как тут мир сохранить?

– Во-первых, не надо верить тем, кто говорит, что это не страшно. Это страшно, жутко даже. Я думаю, что наш владыка, епископ Ровеньковский Пантелеимон, не обидится, если я расскажу…

У него как-то перестал работать интернет, а у меня еще работал – разные провайдеры. А ему надо было ехать на конференцию (недавно в Москве была конференция, посвященная семье, где он участвовал), необходимо было срочно проверить почту, подготовить доклад. Его секретарь привез его ко мне домой.

Он сидит у меня за компьютером, а мы с секретарем рядом беседуем. В это время слышим – летит. Потом взрывы – один, второй, третий. Захотелось куда-то в угол зажаться, от окна подальше, а владыка как сидел за компьютером с мышью в руке, так и сидит! Да, мы понимаем, что все может быть, что никто ни от чего не застрахован. А владыка, оказывается, еще и покрепче нашего верит, что не даст Господь просто так погибнуть. Вера – она надежду и силы прибавляет.

Часто спрашивают, чем помочь, как помочь? Самое главное – это молитва! Во-вторых, я знаю, что на Донбассе в громадном дефиците любые лекарства. У бабушек и дедушек нет пенсий. Помочь можно и молитвой, и помощью конкретной. На храм деньги передают, а батюшка уже знает всех своих – распределяет, кому что надо.
Возле автовокзала в Ростове-на-Дону есть хорошая «Донская аптека», так многие наши священники, кто туда добирается, ходят в эту аптеку, покупают самые простые, но необходимые лекарства и везут к себе на приход. Ты знаешь, что у кого болит, кто в чем нуждается, ты уверен, что свои не пойдут перепродавать на рынке.

Вот такая помощь нам на сегодняшний момент необходима. Тем более, скоро зима. Дед Алексей тут приходил…Есть у меня один прекрасный дедушка, я его уже лет двадцать знаю, прихожанин наш, пчеловод. Так он сказал, что пчелы в этом году очень сильно заклеили прополисом свои соты, значит, зима должна быть холодной. Он никогда еще не ошибался.

– А человек имеет право искать счастья в этой жизни? «В мире скорбны будете».

– А вы знаете, что такое счастье? Критерии счастья у всех абсолютно разные. Наверное, есть общее понятие, что счастье – это когда тебе не нужно врать, лукавить, когда то, что ты думаешь, ты и говоришь. Когда в тебе все симфонично. Когда человек достигает этого, то он счастлив. И православие дает такую возможность – достичь симфонии! Миряне часто говорят, что чувствуют счастье после литургии. Знаете, когда причастишься – летишь! Вот это одно из таких моментов, который тоже можно назвать счастьем. Для каждого понятие счастье – это сугубо личное.

ВОТ ТАКИЕ СИТУАЦИИ ВОЗНИКАЮТ НА УКРАИНЕ.

________________________________________________Рассказ 

В храме по вечерам – тихо. Горит лишь одна лампадка у распятия, а в левом углу, где стоит поминальный стол, как всегда скребется церковная мышь, которую отец Федор, после долгих попыток ее извести, признал приходской тварью и приказал «не чипать».
Так было всегда. 
Последние четыре года батюшка, каждый вечер объезжал на своей инвалидной коляске храм, прикладывался к иконам, наизусть вычитывая молитвы на сон грядущий. Дело в том, что он – почетный настоятель прихода, а службу правит и церковным хозяйством занимается уже молодой священник, воспитанник отца Федора. Годы служения у почетного настоятеля не простые были, многое пришлось за веру и верность претерпеть. На здоровье сказались времена, когда священника за человека не считали, издевались, да преследовали. Хотя и сегодня, правая рука у отца Федора, былую силу и крепость помнит, а вот левая, вкупе с ногой, работать и ходить отказали.
Горевал священник изначально, что литургию служить полноценно не может, да прихожане успокоили своей нескончаемой чередой к исповеди, да посоветоваться.
Все было бы к завершению жизненного пути отца Федора благополучно, размеренно и знакомо, да вот беда, война нагрянула. Устроил лукавый пляску в крае шахтерском, да не просто искушениями жизненными, а снарядами, бомбами, ракетами, блокпостами и рьяным озлоблением друг на друга. 
( Свернуть )

Какао оказалось мощным средством против старческого слабоумия, выяснили американские ученые. Флавонолы, содержащиеся в какао-бобах, за несколько месяцев усилили умственные способности пожилых людей. Результаты исследования представлены в журнале Nature Neuroscience, а кратко о нем сообщает The Telegraph.

В исследовании участвовали 37 человек в возрасте 50-69 лет. Их разбили на две группы, и участникам первой в течение трех месяцев предложили часто и много пить какао (900 миллиграммов флавонолов в день — в 90 раз больше, чем представителям второй группы). В конце срока все добровольцы прошли тесты на память: те, кто пил много какао, справились с заданиями значительно быстрее.

Ученые полагают, что флавонолы улучшают кровообращение в одном из участков мозга, с нарушениями в работе которого ранее уже связывали ослабление памяти — в зубчатой извилине медиальной и нижней поверхности полушария большого мозга. «Если в начале исследования у участников была память типичного шестидесятилетнего человека, спустя три месяца — как у обычного тридцати-сорокалетнего», — утверждает один из авторов статьи Скотт Смолл (Scott A. Small). Однако полученные выводы необходимо проверить в более крупномасштабном исследовании, отметил ученый.

Также ученые не советуют запасаться банками с какао и шоколадом. В исследовании применялся специальный напиток, в приготовлении которого, в отличие от обычных технологий обработки какао-бобов, сохранилось большинство флавонолов.

Время летит быстро, уж не горами Великий пост, осталось две недели. На страницах интернета нашел очень актуальный рассказ протоиерея Александра Авдюгина на тему этого великого делания всех Православных христиан.

«Пост есть дело ангельское»

Иоанн Златоуст

Наследием и собственными «трудами» приобретенная особенность человеческой жизни - повседневное наслоение забот и проблем, за которыми трудно отыскать Христа. Даже поговорка по этому поводу появилась. Помните? «До Бога высоко, до царя далеко». 

Мы знаем, что Бог есть, молимся Ему, в храм ходим, но на службе, раз за разом, вынуждены возвращать себя в богослужебную реальность и даже малейшее «не так, как всегда» мешает сосредоточиться на молитве, вызывает раздражение и неприятие.

Да что там в храме! Дома, за укороченным молитвенным правилом, понимаешь, что опять не с Богом, а сам с собою рассуждаешь.

Лишь только тогда, когда припечет, заколет или «достанет» вырывается искреннее: «Господи, дай!»

Он дает и помогает. Мы принимаем очередной дар и забываем сказать «спасибо».

Некогда! Потом!

Но каждый год наступает именно то время, когда это «потом» вполне можно реализовать.

Великий пост. 

Святая Четыредесятница. 

Наша десятина Богу.

Теперь и только теперь, можно и нужно выбросить из головы гордое: «Я хозяин своей жизни» и перестать петь советскую песню: «Нам нет преград ни в море, ни на суше». Пора прекращать смешить Бога своими собственными планами, где алфавит исполнителей начинается с «Я» и этой же буквой заканчивается.

Что «ТЫ»? 

Тебя то и писать надобно с маленькой буквы, просто: «ты».

Вот когда к Богу придешь, не потонув в житейском море оттого, что засмотрелся на смазливые чресла греха, в гавань Света Тихого войдешь, тогда и будешь с заглавной буквы...

А ведь хочется доплыть благополучно. Очень хочется.

И знаете, это сделать можно.

В конце концов, чтобы прожить, достаточно хлеба и воды, а чтобы еще и спастись, надобно добавить к этому скромному набору молитву и любовь. Хлеб и вода в наличии присутствия, молиться умеем, а чтобы любить по-настоящему, изначально простить надобно. 

Всех. Особенно близких. Тех, кто рядом спит, живет и работает.

Трудное это дело: простить всех, кто тебя окружает.

Ведь тогда получается, что никто не виноват в твоих собственных неудачах, ошибках и грехах. И нужно оставить привычное предисловие «Если бы не он (она, они), я бы...»

Опять сложности

Но ведь я христианин. Православный.

И прекрасно знаю, как апостол Христов просил, криком кричал: «Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света» (Рим.13:11-12).

Так неужели мне не под силу сделать хотя бы тысячную долю того, о чем умолял апостол Павел и чему учил Господь?

Давайте в очередной раз попытаемся. 

Постараемся. 

Потрудимся. 

Время то «благоприятное» наступает...

Простите и благословите меня грешного!

АВТОР:http://arhiv.orthodoxy.org.ua/uk/protoierey_aleksandr_avdyugin                Игорь Лышков

Протоиерей Александр Авдюгин

Красивый особняк с дорогой мебелью, продуманной планировкой и оборудованный всем необходимым для комфортной жизни. Особняк украшали практически определившиеся два взрослых чада, солидный хозяин и вполне соответствующая ему хозяйка.

Живут в доме уже не первый год, поэтому, когда после освящения пригласили отобедать, то первое, о чем спросил хозяев в завязавшемся за столом разговоре: что стало причиной освящения дома?

Вопрос вполне естественный, так как среди прихожан я их никогда не видел, а с главой семейства общался лишь в его большом рабочем кабинете.

- Понимаете, батюшка, у нас год назад умер отец, - начала повествование хозяйка. - Все было благополучно, но вот уже прошло почти два месяца, как он стал к нам ночью приходить.

- Ко всем сразу или к кому то конкретно? - встрял я с вопросом.

- Да всех он пугает - вступила в разговор дочь семейства, - вот, только к папе раньше не заходил никогда...

- Что, и вы его видели? - обратился я к главе дома.

- Видел. Как вас вижу, видел - ответил он и продолжил. - Знаете, батюшка, я не верил раньше рассказам ни жены, ни дочек. Думал, это у них женские фантазии какие-то. Фильмов насмотрелись да книжек начитались, вот и чудится несусветное. А здесь, на тебе, просыпаюсь три дня назад - я обычно в своей комнате сплю - от чувства, что на меня кто-то пристально смотрит. Открываю глаза - рядом отец покойный что-то мне говорит. Голос слышу, а слова понять не могу... Я даже испугаться толком не успел. Поднялся переспросить, что ему надо, он тут и пропал, как растворился куда-то. Лишь потом до меня дошло, что отца уже год как похоронили.

- Вы его хорошо рассмотрели? - спросил я.

- Да, как вас вижу, - ответил хозяин.

- Понимаете, я когда отдыхать ложусь, телевизор включаю и засыпаю под его бормотание. Если жена не придет, не выключит, он у меня до утра работает. Вот и в ту ночь, когда отец приходил, телевизор работал...

- Знаете, отец, не страшно, когда его видишь ночью, - вступила в разговор вторая дочь. - Но вот потом, когда он пропадает, такой иногда ужас накатывает... Мы с сестрой раньше по своим комнатам отдельно спали, а теперь вместе. Боимся.

- Действительно испугаешься, - подумал я.

Расспросил, как и отчего умер их дед и отец, отпевали ли. Оказалось, что о смерти своей покойный говорить начал месяца за два, хотя внешне образ его жизни ничем не изменялся. Все думали - чудит дед. А он возьми и умри, прямо в кресле, после обеда с альбомом в руках. Для всех это было столь неожиданно, что и поверить не могли: вот только что с ними говорил за обедом, а тут уже и нет его...

Священника отпеть на кладбище приглашали, но тот отказался ехать, сказал, что там, где трубы с литаврами, ему со своими псалмами делать нечего. Предложил землю с кладбища в храм принести да и отпеть - «заочно». Так они и поступили.

- Не молились больше о нем дома или в храме?

- Да не научены мы молиться, батюшка. Жена ходила на сорок дней, службу заказывала, - начал объясняться хозяин, - да дочки, когда отец начал по комнатам ночью ходить, к вам в храм забегали. Свечи за упокой ставили.  

Рассказал я всем им, как поминать надобно, молиться попросил о благополучии души деда своего, да и поехал на приход.

На поминальную субботу, увидел я в храме всю женскую половину того семейства. Уже после панихиды подошел к ним с мыслью, что опять неблагополучно в их доме и оказалось, что ошибся. Вот, что они мне рассказали.

После моего ухода долго обсуждали в семье происходящее и неожиданно, каждый в отдельности и все вместе, вспомнили, что покойный как-будто что-то об альбоме им говорил. О том альбоме с фотографиями, с которым он в руках и умер. Открыли они этот альбом, а там, среди пожелтевших листов и ветхих снимков с их далекими предками, конвертик лежит, а в том конверте - записка к сыну, невестке и внучкам, чтобы когда он умрет, его обязательно отпели, но только не с именем Григорий, а как Дмитрия. Именно так его когда-то окрестили, но так уж сложилась жизнь, что стал он Григорием...

Отпели мы приснопоминаемого Димитрия, в синодик храмовый его записали, и не беспокоит он больше семью моих новых знакомых, да и в храм они теперь приходят, о нем и о себе молятся...  

Автор: Протоиерей Александр Авдюгин

Дерево Закхея в Иерехоне

Маленький в вере? Залезь на дерево веры. Еще не видя Христа – залезь! Сможешь забраться, и Христос обязательно тебя увидит. Увидев, обрадуется и по имени назовет, а потом обязательно попросит приготовить дом сердца твоего, чтобы прийти в гости.

Долгожданный Гость, дарующий жизнь вечную, войдет не тогда, когда, прежде приглашения ты потребуешь «покажи мне Христа», а когда сделаешь хотя бы что-то чтобы Его увидеть.
Заберись на дерево, иначе толпа греха, суеты и ежедневных бесконечных проблем не даст увидеть даже хитона Спасителя.

Боишься, что дерево ломкое, колючие и крючковатое, что сорвешься с хрупких веток?
Верно. Страшновато.
А разве всякое начинаемое дело не вызывает боязни, что «не смогу», «не справлюсь»? Разве отсутствуют сомнения, не колеблется уверенность? Но поговорка наша «Глаза боятся, а руки делают» на то помнится и повторяется, чтобы убедить, что ты тоже творец. Ты можешь. И ты, в конце концов, «образ и подобие»!
Ссадины будут, ушибы никуда не денутся, колючки вопьются, но чем выше будешь подниматься, тем больше появится сил, и скоро обязательно услышишь: «сегодня надобно Мне быть у тебя в доме» (Лк. 19:5).

Не поднимаются лишь те, кто закипел, заматерел, зациклился в своем материальном. Кому жалко вернуть «четверицею»…
Впрочем, это их дело.
Я же пойду снова и снова искать местную смоковницу.
Они и у нас растут.
Многочисленно.

А после окончании отпуска я прибыл в военкомат, здесь меня отправили в свою часть. Оказалось, что наша часть находилась на отдыхе в городе Грозном. И вообще я узнал, что вся наша 6-я Кавказская дивизия находилась в расположении Кавазаза, но наш 21 полк находился в Грозном. И тут же вскорости мне опять приходиться расставаться с родными и друзьями, на неопределённое время.

И опять пошли мои военные скитания. Засвистел паровоз, затарахтели колеса по рельсам, и помчал меня поезд неведомо куда. Приезжаю я в Грозный и направился искать свою часть, но я раньше знал где находятся наши казармы, и я прямо направился в штаб полка. И уже по дороге меня встретили мои друзья по службе. Захожу я в канцелярию и меня приветствуют знакомые штабисты писари, и здесь же я встретился со своим начальником поручиком Муниным, и он мне предложил, чтобы я принял под своё командование пулемётную команду,  с повышением тебя согласно приказа в старшие унтер-офицеры, и пожал мне руку.

На следующий день, то есть в начале июля 1917 года я принял всю пулеметную команду. Эта команда составляла 24 пулемёта системы «Максим» с обслуживающей командой двести человек с конюхами и ездовыми, а всего 210 солдат. И после принятия вверенной мне команды, я производил ежедневно занятия по расписанию, согласно графика, по уставу военного времени. Но к сожалению нам долго отдыхать в городе Грозном не пришлось. Время было какое-то напряженное, и в нашу часть иногда прибывали агитаторы и устраивали митинги разных партий и разных уклонов. Я в то время плохо в политике разбирался и многие из солдат тоже так же понимали, как и я. Складывалось впечатление как будто все выступающие ораторы и говорят хорошо, но кому верить, это трудно сказать. Но вообще большинство из солдат придерживались партии большевиков, за Ленинскую политику. Но меньшевики старались более сагитировать в свою сторону, потом что временное правительство состояло из меньшевиков и эсеров, и в это время командующего занимал пост Керенский. Но наш полк целиком и полностью перешел на сторону большевиков. Был создан свой большевистский комитет. И в это комитет я вошел от своей команды, были у нас свои совещания с участием большевистских агитаторов. Он нас знакомили с состоянием политики и т. д. Но в это время положение было натянутое, но временное правительство чувствовало под собой нетвердую почву, но некоторые части поддерживали и подчинялись временному правительству и выполняли их приказы. Особенно казачьи части были преданы. Как-то в июле месяце, числа 10 или 15-го 1917 года пришел в наш полк приказ от Высшего командования Временного Правительства – по истечении трёх дней выступить 21 Кавказскому полку в боевом снаряжении на станцию, а куда будут отправлять неизвестно. И после этого приказа был созван наш Солдатский Комитет и мы решали на каких условиях мы будем выступать, согласно приказа и постановления Временного Правительства считаться с полковым Солдатским Комитетом или нет.

Немного вернусь назад, когда нас сменили с Эрдзержанского направления, мы пошли на переформирование в город Эрдзержан на короткий отдых. И к подходу наших частей к штабу дивизии нас встретил военный оркестр штаба Дивизии и наши части были выстроены около штаба, и простояли около часа, а затем была дана команда: - «Смирно!» заиграл оркестр и стали выходить из штаба начальство: генерал Калитин и ещё два генерала, фамилии не помню, и полковник. Они прошли все части, поздоровались и поздравили нас с героической победой и за выносливость русского солдата, за героическое преодоление трудностей в горных условиях и по снежным заносам и за воинственный двухсот верстный переход, и за взятие города Эрдзержана. И поздравляю вас с наградой и переформированием ваших героических частей в Кавказские стрелковые полки 6-ой Дивизии. «Урааа!» прокатилось по частям. И после его речи, стали производить награды. Наша разведочная команда вся была награждена. Я был награжден второй наградой - Георгиевский крест третьей степени. И по окончании этой церемонии, наши части направились в бывшие турецкие казармы. А при уходе наших полков с этой позиции по направлению Маманатум мы сильно были истощены, идти нам было тяжело идти и наш переход занял целые сутки, некоторые из солдат были очень слабые, не могли идти и останавливались сидеть на призвол судьбы, но к счастью некоторые солдаты  были спасены, а часть погибали не дождавшись своевременной помощи. И тут были высланы санитарные двухколки, для оказания помощи больным.                                         

По приходу наших частей, нас встретили с оркестром и с красными знаменами. Мы этому были удивлены. А посреди плаца была установлена трибуна и наша часть стала подходить к этой трибуне, и здесь же были ораторы от большевистской партии. Когда подошли все наши части оратор выступил с речью. Говорил по отношении отречении царя и т.д. и вообще его речь была в политическом тоне. Что такое большевитская  партия и т.д. В заключении он сказал: - «Вы солдаты должны целиком присоединиться и поддержать большевитскую партию - партию Ленина. И на этом митинг был закончен. Мы разошлись по землянкам и для нас был устроен хороший ужин и тут уж мы ожили.

На следующий день с утра наши части стали выстраиваться на плацу и после этого был произведён медицинский осмотр всех солдат поголовно, в том числе и я попал на мед осмотр. И у нас были в большинстве заболевания цингой. Я был слаб от истощения, но не чувствовал себя больным. И когда подошёл к врачу, он выслушал меня все как будто нет подозрения, что я болен. Но когда он осмотрел мой рот сказал, что десны мои сини и зубы шатаются и сказал что у меня цинга. Мы направляем вас в госпиталь в глубокий тыл на лечение. И тут же я был записан в госпитальный список, и очень был в душе в восторге, подумал вот теперь я отдохну от фронтовой жизни. На следующий день я покинул турецкий фронт и больше не возвращался в свою часть. И я попал в город Баку в госпиталь, потому, что во время моей поездки в санитарном поезде в пути у меня температура стала подыматься. По приезде в Баку со мной было ещё несколько товарищей по службе, и они тоже были слабые. Нас на автомашинах отправили в ближайший госпиталь. А здесь меня помимо цинги прихватил брюшной тиф, а после этого ещё приключился и возвратный тиф. Ну вот тут-то мне пришлось очень тяжело – бороться со смертью. Но всё же благодаря моему крепкому организму в то время я переборол смерть и пролежал в госпитале около двух месяцев. А по выздоровлении мне был дан полуторамесячный отпуск на родину. И я был очень рад побывать на Родине, увидеть своих родных и знакомых, друзей и своих барышень после двухлетней разлуки. И я выехал из Баку в середине мая 1917 года.

Во Владикавказ я прибыл рано утром, часов в семь. Погода стояла ясная и тёплая, и в этот момент мне не верилось, что я прибыл на Родину. Вышел со станции и направился пешком через город по бульвару. Мне было очень интересно пройти, воздух был чистый, весенний. Деревья покрылись молодыми листьями, горы предо мной озаряли красоту природы. И как мне было радостно на душе, посмотреть на свою Родину, от которой я был оторван войной на два с половиной года.

Я был одет в военную форму, но бледность выдавала меня мою слабость, ведь я только что выписался из госпиталя. А на левой стороне груди были приколоты мои награды: два Георгиевских креста, что было привлекательно для публики, особенно на меня обращали внимание барышни. Но я этим гордился, когда до моих ушей доходил слух, что это брат Георгиевский кавалер идет не простой солдат. Я прошёл по бульвару, а затем в парк отдохнуть, но на этот раз мне никто из знакомых не встретился. Присел я в парке на скамейку, солнышко пригревало, весенний легкий ветерок. Я не много призадумался, кто меня встретит, ведь обо мне никто не знает, что я приеду. Явлюсь как нежданный гость, матери у меня нет, отец мало о нас беспокоился, потому что он был «горьким» пьяницей, брат тоже был мобилизован, но не знаю где он и что с ним, и о сестрах тоже ничего не знаю, только бабушка и тётя мои родные, они меня только должны встретить.

Но не долго я был в раздумье, и, не заметил, как около меня появились две барышни, мои старые друзья, эта первая моя встреча тёплая была. Они с радостью ко мне подошли и, сперва, как они мне говорили, когда я шёл побульвару и свернул в парк и они сразу подозревали, что этот Кавалер наш. Но лица моего пока не видели. А когда я сел на скамейку они издали стали на меня приглядывать и угадали меня и смело подошли. И вот действительно, какая неожиданная встреча. Они так сильно пожали мне руку и сели рядом со мной. И тут пошла моя беседа, но в начале не знали с чего начать и, с такой жалостью смотрели на меня, а мне как-то радостно было слушать их слова, и мы около часу просидели за рассказами в парке, но разве за этот час всё расскажешь? И решили в следующий раз встретиться обязательно.

- «А теперь мы пойдём тебя проводим до твоей родной бабушки.» И одна из них взяла мой вещмешок с моими пожитками, и мы пошли тут по дороге. Уже многие мне стали встречаться по дороге мои знакомые. И с каждым нужно было остановиться и при первой встречи поговорить несколько слов. Но я долго не задерживался и торопился идти, с каждым будешь стоять и до вечера домой не доберешься. А тут мои провожатые меня поторапливали и, кое как мы дошли до своей улицы. От угла во втором доме жили Мастюгины – моя тётя Маня и сестра Катя. Барышни мои постучали в окно, она была дома и увидела меня, узнала. И выбежала на улицу прямо ко мне  и обняла меня и поцеловала, и взяла меня под руки и повела прямо к бабушке и говорит мне, а вот мама сейчас придет. И тут мне пришлось расстаться со своими провожатыми. При входе во двор меня окружает вся детвора и соседи, но Катя меня ведёт не останавливаясь прямо к бабушке. А бабушке уже сообщили и она в дверях меня встретила, обняла крепко и расцеловала меня. И тут же вскорости все мои тети  и сёстры меня встретили и, до самого темна у нас продолжалась беседа, но все таки  за это время я не смог им всё рассказать. После этого для меня был приготовлен хороший ужин и чай. И после всей этой процедуры все стали расходиться. Бабушка приготовила мне постель и я сладко заснул.

Итак быстро прошёл мой отпуск и я за это время успел хорошо поправиться, повидал своих товарищей и вообще провёл время лучше некуда.