"Комсомольская правда", 22 января 1987 г.

ПУШКИН погиб молодым, на 38-м году. По-тогдашнему, правда, – это много больше, чем теперь (во всяком случае на последнем писательском съезде 35-40-летних было совсем немного, среди самой «весенней» части делегатов).

Сильнее всего оплаканные писательские смерти – все же Пушкина и Льва Толстого. Первый – молодой, мог бы жить, сочинять; второй – к которому привыкли, что он всегда был, есть и будет.

"Смена", 10 февраля 1987 г.

В СЕРЕДИНЕ тридцатых годов Пушкин оказался фактически во главе русской жизни в самом обширном смысле, становясь синонимом уже не только русской литературы, как сказал когда-то Погодин, но синонимом Рос­сии. Гоголь не единственный, кто сразу после смерти Пуш­кина воскликнул: «Как странно! Боже, как странно: Россия без Пушкина».

Все это вполне соответствовало месту, которое уже занял Пушкин в исторической жизни нации. К этому времени само имя Пушкин в русской жизни — почти миф, живая легенда. В.А. Соллогуб вспоминал о своих впечатлени­ях тогда молодого и, так сказать, «рядового» члена «общества»: «Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности же в воображении очень мо­лодых людей».

"Правда", 5 февраля 1987 г.

В мастерской народного художника РСФСР, члена-корреспондента Академии художеств СССР, лауреа­те Государственной премии СССР Олега Комова я сидел в окружении созданных им скульптур: Пуш­кин и Пущин, Пушкин и Гончарова, Пушкин и Ари­на Родионовна; памятни­ки поэту в Твери, Молда­вии, Болдине, Испании„ Финляндии… Везде Пушкин, и всюду разный –кра­сивый, изящный и таинственный…

–  Для меня Пушкин за­гадочен вдвойне, – говорит О. Комов. – Вам расскажу первому: в детстве я боялся Пушкина. Удивительно?.. А вы представьте себе домик в Марьиной роще, окнами выхо­дящий на Лазаревское кладбище. Там жила моя бабуш­ка, а в комнате стоял... Пуш­кин... Макет памятника А. Опе­кушина, того самого, что сегодня возвышается на Пушкин­ской площади. Макет был в 1/5 натуральней величины. А в деревянном пьедестале ба­бушка сделала полки и ис­пользовала постамент вместо шкафа. Мне – пять лет. Стра­на празднует 100-летие памяти великого русского поэта. 1937 год... Бабушка читает «Сказку о мертвой царевне...», а я наяву вижу в окно лошадей, погребальные катафалки, слышу духовой оркестр – и мне жутко... Высоко же – под самым потолком – Пушкин. Но почему такой мрачный?..

«Советская Россия», 10 февраля 1987 г.

Высший свет, его представители ненавидели поэта и извергли его, как инородное тело, из своей среды. Теперь настало время вывернуть эту пробле­му наизнанку и громко сказать не о том, ЧТО они сделали с ним, а о том,  что ОН сделал с ними».

А. АХМАТОВА.

РАЗМЕН выстрелами за Комендантской дачей состоялся 27 января 1837 года. Домой вернулись в шесть часов вечера. Требовалась безотлага­тельная медицинская помощь. Вскоре К.К. Данзасу, секунданту поэта, удалось сыскать доктора Шольца. Хроника дальнейших событий соткана из важнейших психологических нюансов.

«Литературная Россия», 25 октября 1985 г.

Вот и вышел у Ильи Львовича Фейнберга том «в сафьяне». Огромный, тяжелый, по­смертный. С аппаратом. С иллюстрациями –от старинных гравюр до пушкинских росчерков на полях ру­кописей.

Составитель и комментатор тома — М. И. Фейнберг. Она же – автор иллюстративного «ряда». Страницей дальше – ав­торское посвящение: «Мазли Фейнберг. Без тебя эта книга не была бы написана». Труд же­ны, переходящий в труд вдовы. Еще одна неслышная драма, вплетенная в литературу и в нау­ку.

"Советская Россия", 22 октября 1986 г.

Портрет Н.В. Кочубей-Строгановой в рисунке Пушкина

В 1829 году, работая над продолжением «Онегина», Пушкин начинает восьмую главу лири­ческим вступлением — «В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно расцветал...» и ри­сует здание Лицея, маленькую фигурку в проеме арки...

Лицей – это воспоминания Пушкина, воспоминания о ве­ликой «грозе двенадцатого года» и днях юности, о царско­сельских парках и начале поэтической славы, о первых дру­зьях и первых «трепетных снах сердца»...

* * *

«Известия», 3 ноября 1986 г.

Итак, за годы поисков пушкинского наследия, как известно, обнаружено и опубликовано 78 писем Александра Сергеевича жене – Наталье Николаевне. А сколько обнаружено и опубликовано ее писем к Пушкину? Представьте, всего... од­но – от 14 мая 1834 года. Единственное! Между тем специалисты утверждают: существовало их несколько десятков. Пропали! Или кто-либо уничтожил! Какова их судьба? Можно ли в каких-то случаях предположить, чем делилась с великим поэтом в своих посланиях его избранница?..

Это получилось непреднамеренно: на полке, куда я ставлю принесенную из библиотек «добычу», встретились две книги одного автора – Александры Соколовой. «Автор многочисленных, ныне, увы, забытых исторических романов», ­– сказано о ней в одной из аннотаций.

Дворянка, выпускница Смольного института, Александра Урвановна Денисьева (ее подлинные имя, отчество и фамилия) литературной, скорее – газетной, деятельностью занялась по предложению М.Н. Каткова, а до этого в Москве посещала литературный салон, где видела (милое слово!) Щербину, Погодина и Гоголя… Первую свою повесть опубликовала в 38 лет, и ее беллетристический талант отметил  В.А. Соллогуб.

Уже два года мы лишены встреч с Летним садом – в июне 2009-го он закрылся на масштабную реставрацию. Проходим (или проезжаем) мимо – и пытаемся увидеть, как меняется любимый нами сад, без которого и представить нельзя города на Неве… Скучаем по нему!

Так что же там происходит? Что сделано за два года?

За ответом на эти вопросы отправимся… в библиотеку. Перелистаем подшивки петербургских газет.

*     *     *

В День Военно-Морского флота набережные Невы запружены народом – петербуржцы и гости города любуются парадом военных кораблей. Мощные, торжественные, украшенные флажками, корабли вызывают восхищение и гордость. Как ни менялся неофициальный «титул» нашего города – примеряли ему «корону» культурной столицы, или города банков, или туристской Мекки, - судостроение было и остается одной из ведущих отраслей промышленности Петербурга. Вот почему так празднично возбуждена толпа в этот солнечный июльский день и так много в ней людей, подробно и со знанием дела комментирующих происходящее на Неве.

В наших заочных путешествиях по городу мы подробно рассказывали о многих конных памятниках – Петру I, Николаю I, великому князю Николаю Николаевичу… Можно бы и сменить тему, дабы избежать монотонности, переключившись, скажем, на историю дворцов или… Да мало ли мест в Северной Пальмире, куда мы еще не заходили, мало ли точек на карте, куда не упиралась указка экскурсовода! Но неожиданно (можно даже проще выразиться – ни с того ни с сего) героем многочисленных и довольно бурных обсуждений в минувшие месяц-два стал еще один именитый всадник – и невозможно обойти его вниманием, не сказать о нем хотя бы несколько слов вне круга возникшей дискуссии. Далеко не первой в его жизни. И не самой острой – случалось, летели в его адрес слова и обиднее. Знавал он годы и заточения и, казалось, полного забвения…

Речь о памятнике императору Александру III, установленному некогда на Знаменской площади, рядом с Николаевским вокзалом.

*     *     *

Можете ли вы написать подробную биографию своих родителей? Знаете ли, где жили и чем занимались ваши прадед и прабабушка? Сумеете ли назвать по имени и отчеству всех ваших родственников, включая двоюродных и троюродных братьев и сестер?

Уверена, что большинство ответят на эти вопросы отрицательно. Бурная история нашей страны, чрезвычайно острые политические ситуации, пережитые на памяти всего одного-двух поколений, как-то не располагали к изучению истории своего рода, бережному сохранению и изучению семейного архива. Да к тому же так уж утвердилось в нашем сознании, что родословная – это что-то из «дворянской» жизни, а у нас, советских, собственная гордость, и человек славен вовсе не предками, а своим трудом, исключительно собственными заслугами. И получилось, что мы сами обкрадываем себя и своих детей, не получая поддержки от своих корней, плохо представляя, а то и вовсе не зная, какое психологическое, моральное и иное наследство мы получили от своих предков, чем можем по праву гордиться и какие бесценные уроки можем извлечь из жизни родных нам людей.

«Здоровье в голове, а не в аптеке. Самоисцеление без врачей и лекарств» –  такое длинное название у книги Александра Свияша. Автор мне хорошо знаком, две его книги прописаны в моей личной библиотеке. Оказалось, что и эта, сравнительно новая (2014 года выпуска), не требует «сплошного» чтения – многое я уже знаю из публикаций психолога в разных изданиях. Например, смогу, что называется, своими словами объяснить один из главных тезисов Свияша: наше сознание в виде явных и скрытых мыслей и установок определяет наши поступки, а наши поступки формируют то бытие, которым мы недовольны. Значит, изменив мысли, мы изменим поступки и свою реальность.

Тоже в целом знакомое утверждение о том, что человек сам «заказывает» себе и проблемы, и болезни, в этой книге изложены подробнее и более обоснованно, чем в других источниках и у других авторов. Позволю себе тезисно изложить эту теорию, процитировав «Итоги», которыми автор завершает каждую главу книги. Итак, как же мы сами не позволяем себе быть здоровыми и счастливыми?

Какие имена всплывают у вас в памяти, когда вы в очередной раз любуетесь Медным всадником? Конечно же, Эьтена Фальконе, создавшего этот монумент. Мари Анн Колло, исполнившей голову Петра. Наверное, Екатерины 2, по чьему повелению и был создан памятник. Нам было бы приятно, если бы вы, оказавшись внимательным читателем наших заметок, назвали русского ваятеля Ф.Г. Гордеева, вылепившего по замыслу Фальконе змею, Семена Вишнякова, нашедшего Гром-камень и собравшего людей на строительство судна для его перевозки, галерного мастера Григория Корчебникова, изготовившего чертеж судна, литейщика Емельяна Евстафиевича Хайлова, спасшего статую, когда лопнула труба, по которой тек расплавленный металл, Юрия Матвеевича Фельтена, разработавшего проект реконструкции Сенатской площади и возглавившего работы по завершению памятника после отъезда Фальконе…

М.Ф. Дамам-Демартре. Вид Петровской (Сенатской) площади. 1800-е гг.

В перечне памятников, родившихся или обретших в дни юбилея Санкт-Петербурга вторую жизнь, особого внимания и, соответственно, особого разговора заслуживают два – Константиновский дворец в Стрельне и Михайловский (Инженерный) замок в самом центре города. Первый – потому что в небывалые сроки возрожден буквально из руин, а второй – поскольку вступил в новый этап своей жизни, и не только реставрация, не только восстановление исторического облика этот этап начали и ознаменовали. Но об этом – чуть позже. А пока обратимся к истории, к биографии этого столь мало известного нам памятника.

«Труд», 8 июля 1987 г.

МИЛОСЕРДИЕ… Так получилось, что слово это почти выпало из нашего лексикона. Но сегодня, когда мы общаемся на языке правды и столь явственно ощущаем пробуж­дение личности и человеческого достоинства, когда корчуем такие пороки, как социальная апатия и безразличие, мы стремимся по-новому высветить и общечеловеческие ценно­сти: честность, совесть, сострадание, готовность к добру. И слово «милосердие» вновь обретает дня нас глубокий смысл.

Об этом беседа с писателем Д. Граниным.

- Да, наша страна про­возгласила гуманизм, равенство и братство этическими принципами нашего общест­ва. Мы записали в нравственном кодексе: «Человек человеку – друг, товарищ, брат» А в слу­жении этому правилу оказались непоследовательны. Память под­сказывает факты черствости и равнодушия к чужое боли, к не­мощи стариков, невнимания к тому, кто рядом. Случается, к страданию безучастно даже сердце врача, хотя милосердие – его профессиональный долг. Огорчили два эпизода из писем моих читателей – своего рода свидетельства неприятия мило­сердия. Л. Xанова из Новгоро­да рассказывает, как однажды переводила через дорогу ста­рушку. А та, оказывается, потом объясняла всем, что сопро­вождала ее, наверное, «аферистка», которая хотела ограбить. Татьяна Борисова из Саратова пишет: «Как-то я работала в больнице санитаркой. Бесплат­но, после основной службы. Врач смеялся надо мной и приговаривал: как же, дескать, не смеяться, если бесплатно вка­лываешь? Не пойму, действи­тельно ли всерьез он считал, что помогать больным и обездо­ленным - нелепо?».

Выходит, что равнодушие окружающих многим куда привычней и понятней, чем участие и готовности прийти на помощь.

Почетное место в моих разнообразных бумагах (от записок на отдельных листочках до толстых альбомов большого формата) занимает тетрадь в черной обложке. На титульном листе маминым почерком выведено «Запись прочитанных книг Ю.С.» (то есть мной). Первые записи сделаны в декабре 1955 года – понятно, что мамой, а не мной, поскольку мне в ту пору не исполнилось и пяти лет. Писать я еще не умела, а читать – представьте, могла. По маминым рассказам, братья мои схитрили – им, тоже еще малышам по сути, лень было читать мне сказки, проще показалось (и оказалось!) научить меня читать самостоятельно.

«Ленинградская правда», 4 марта 1988 г.

Любовь, приверженность родному городу… Все чаще, все тревожнее задумываемся мы о проблемах Ленинграда, о проблемах, нанесенных не только войной, но и нашим собственным бездушием, безразличием. И что страшно – мы сетуем, ужасаемся, но и относимся ко многим разрушениям и потерям с фатальной обреченностью: ничего, мол, не можем поделать, не в наших силах

Писатель Даниил Гранин говорил недавно о том, что мы потеряли нравственность общественного сознания. Общественное мнение для отдельного человека нынче не так уж и существенно. А если так, то многое становит­ся дозволенным, и в том числе этот равнодушный, безучастный взгляд на себя как горожанина, гражданина.

Когда Антония Слонимского, польского писателя и остроум­ца, спросили, что ему больше всего понравилось в Ленинграде, он ответил: «Петербург». Это было понятно. Но сегодня огромное кольцо спальных кор­пусов вокруг небольшого старого города назвали Петербур­гом, словно почетным именем стараясь прикрыть грехи недав­них своих дел.

В Санкт-Петербурге новопри­бывшему теперь показывают «Аврору» и Смольный уже как памятники Ленинграда, как сви­детелей его всяческих злоклю­чений. Все остальное составляет наследство, как бы нажитое до революции. Семьдесят лет, про­житых после нее, новых красот, мол, не прибавили. Даже лиши­ли город каких-то дворцов, особняков, монументов.

Санкт-Петербургские ведомости, 28 сентября 1994 г.

«Красота спасет мир» — утверждали и Шиллер, и Достоевский. Мысль эта всегда светила из будущего времени. Никто не спорит с тем, что эстетическое начало возвышает человека, вызывает ответную тягу к прекрасному, делает людей отзывчивей, соединяет их общностью радости, одолевает социальные, национальные и прочие различия. Прежде всего на красоту уповал в своих поисках Достоевский. Она должна спасти человечество от безверия и цинизма. Ленинград во время войны спасла красота.

Мы защищали не географическую точку, не населенный пункт, а красоту неповторимого города. Мы не могли отдать ее на растерзание врагу. Не могли допустить ее уничтожения. Это придавало сил, мужества. Знаменитая формула оказалась живой мыслью, побуждающей к действию.

Но кто спасет красоту?