Минута молчания

Петербург – город маленький, и вести с «Адмиралтейских верфей» распространяются моментально. А вот эта, горестная, как на грех запоздала. Не стало Якова Ивановича Александрова. Уже месяц тому…

Он ушел от нас в один из дней новогодней суматохи, ушел, не привлекая  особого внимания, как и жил…

…К 40-летию Победы заводская газета опубликовала большой отрывок из военного дневника Я.И. Александрова – «Четыре месяца войны». Четыре месяца войны, увиденные глазами 26-летнего адмиралтейца, гвардии старшего лейтенанта, комиссара стрелковой роты. Отвоевав, он вернулся на завод и с годами приобрел новые регалии – председатель совета по атеизму при парткоме, лектор общества «Знание», внештатный корреспондент многотиражки.

Не очень-то престижные по нынешним меркам должности. Но ведь очень спорно, что в нашей жизни вечно, а что преходяще. Фронтовики эту дилемму решили для себя раз и навсегда – и это знание, эта жизненная мудрость избавили их от суесловия и мнимой многозначительности, сохранили живой интерес ко всему и чувство юмора. Разговаривать с ними, иметь общие дела, дружить – радость и счастье, выпавшее нам. Счастье, которое, увы, не может длиться долго. Уходят солдаты…

«Ленинской правде» – 65 лет

Наконец-то маленький и очень тряский, как автобус, ЛИ-2 приземлился, заглушил мотор. По раскисшему от недавнего дождя летному полю (вот причина нашего суточного мучения в Тюменском аэропорту!) немногочисленные его пассажиры потянулись к двухэтажному зданию с крупными буквами на крыше - Ханты-Мансийск. Немного придя в себя от пережитых в воздухе страданий, направилась туда и я – сделала первый шаг в Большую Журналистику, о которой мы столько говорили и спорили на факультете.

Час спустя в редакцию «Ленинской правды» вошла усталая и взъерошенная барышня с большим чемоданом. Появление ее не вызвало в коллективе никакого оживления – мало ли разных людей приходит в редакцию по своим делам! Тем более редакция располагалась в одном здании с окружным военкоматом, и люди часто ошибались дверью, так что и «чужих» посетителей газетчикам хватало... Конечно, барышня с чемоданом всего этого знать не могла, и отсутствие всякого интереса к ее особе несколько озадачило и даже напугало. Но, к счастью, первое впечатление оказалось ошибочным – очень скоро выяснилось, что новую сотрудницу ждали, даже посылали за ней машину в аэропорт, но поскольку рейс очень задержался...

Вот так мы и встретились – автор этих строк и газета «Ленинская правда», выпускница Ленинградского государственного университета и... Впрочем, чем именно станет для меня окружная газета, мне еще предстояло узнать...

* * *

«Потянуло, потянуло

холодком осенних писем…»

Если ваша студенческая пора, уважаемый читатель, пришлась на 60-е или 70-е годы, от этих строк повеет на вас дымком костра и запахом леса. Вы услышите звон гитары и ощутите на плечах шероховатость штормовки.

«Ну, поедем со мной, ну, поехали

В край далекого детского сна.

Белка ждет с золотыми орехами,

Белоснежка сидит у окна».

Или вот это:

«Кончилось лето жаркое,

Шхельда белым-бела…»

Кукин, Клячкин, Городницкий…

Их песен хватало на всю ночь. Или на длинную дорогу в тряском грузовике. Их песен хватает на всю жизнь, хотя мы и позволяем себе забыть об этом на время. И не перекричать их никакому року, не забить разного возраста эстрадным мальчикам с бородами и без, в модных майках и стилизованных гимнастерках…

«И опять лицом в подушку –

Ждать пока утихнут мысли.

Что же делать?

Надо, надо

Продержаться как-нибудь…»

«Невское зеркало», 1995

Раз в неделю я работаю чиновником: сижу за столом в кабинете и принимаю посетителей. Оформляю подписку на нашу газету. Народ идет не очень густо, очереди не наблюдается. Человека (а приходят в основном люди пожилые, пенсионеры «со стажем») не поторапливают, не дышат ему в затылок, не ворчат, если задержится. И в такой вот непривычной и даже комфортной по нашим понятиям обстановке многих тянет поговорить...

*     *    *

В 1965 ГОДУ мы, наконец, переехали в отдельную квартиру, и сразу возобновились разговоры, которые раньше братья мои заводили изредка, намекая на далекую перспективу, - разговоры о собаке. Размах трехкомнатной квартиры позволял говорить о собаке крупной и, конечно, породистой. Может быть, об овчарке. Или доге. В этом вопросе у моих братьев были кое-какие разногласия, и потому обсуждение проблемы грозило затянуться надолго.

Но когда мужчины спорят, женщина действует… По какой-то своей надобности мама ездила на Кондратьевский рынок и попутно купила там щенка финской лайки. Всего-то за 10 рублей.

Щенок был совсем еще маленький и очень симпатичный. Хвост колечком, уши торчком, весь черный, а грудь белая. Мальчики нашли в нем отдаленное сходство с гималайским медведем и потому решили назвать Мишкой. Мы согласились, и только папа избрал свой вариант, попроще – Миха.

Мишка быстро привык к обоим именам и охотно откликался на зов, ожидая чего-нибудь вкусненького или предложения погулять.

Выхожу из метро и не сразу понимаю, почему так посветлело вокруг, откуда это ощущение праздника. Музыка, духовой оркестр! Я замедляю шаг, вслушиваюсь, я почти не дышу.

…Дома наши – близнецы-братья с высокими потолками, имеющие наглухо заколоченные парадные и вполне приличные «черные» входы, украшенные ажурными балконами и несколько облегченным вариантом колонн,  –  дома наши были «военными», то есть принадлежали Военно – воздушной академии им. Можайского. 30 коммунальных квартир населяли семьи преподавателей и работников академии, более богатые детьми, нежели деньгами,  –  двор наш был переполнен детворой разных возрастов.

Начало марта на Севере – еще глубокая зима безо всяких намеков на ручьи и букетики мимозы. Но городок наш, укутанный снегом, вовсю готовится к первому весеннему празднику, и не заметить этого невозможно.

В домах с резным  наличниками – большая уборка, ковры и половики выносятся во двор, выбиваются, вычищаются. В отделе подарков универмага прибывает покупателей. В музыкальной школе репетируют традиционный праздничный концерт. Женщины распределяют, кто что приготовит к чаю, обсуждают новые, из летнего отпуска привезенные наряды. Обговаривается «программа» на 8 Марта – к кому сходить в гости, кого принять у себя.

Деловая жизнь словно замирает на время, командировки откладываются, и в аэропорт я еду в полупустом автобусе.

Какие чувства вызывает инвалид у здорового человека? Жалость. Сострадание…

Может быть, и это, но не в первую очередь.

…Девушка в красной куртке вышла из вагона и направилась к эскалатору. Не знаю, как называется эта болезнь, при которой ноги едва слушаются, – человек ходит без костылей, но каждый шаг стоит огромных усилий. Прежде чем переставить ногу, девушка заводила руку вперед и словно делала гребок. Рывок рукой – шаг, рывок рукой – шаг. Вся фигурка ее была в напряжении, и, казалось, ей ни за что не пройти эти проклятые метры. Но, видать, цель путешествия была очень важна – эскалатор неуклонно приближался, и девушка не так уж и отстала от основной толпы пассажиров.

Рывок рукой – шаг, рывок рукой – шаг…

После продолжительного размена квартиры у Вадима осталась привычка – просматривать рекламные издания. Сегодня он купил незнакомую ему доселе «Экспресс-рекламу» и намеревался пробежать ее за вечерним чаем. Тем более что ничего другого к чаю не предвиделось.

Вадим быстро пролистал страницы, отданные рекламе оргтехники и автомобилей (не про нас!), и погрузился в чтение частных объявлений. Эти разделы, он знал, можно читать вместо художественной литературы.

Рабочий день подходил к концу, когда в редакцию вошел рослый молодой человек в куртке с «молниями».

– Здравствуйте, – просто, но с достоинством сказал он. – Я принес вам стихи.

Мы оживились. Нашу газету давно поругивали за отсутствие литературной страницы, но все наши попытки разыскать на заводе поэтов и прозаиков были пока бесплодными. И вот – первая ласточка

Между разведенными ленинградскими мостами и горбатыми улицами Владивостока было семнадцать часов полета, показавшихся мне бесконечностью. А еще через шесть часов я, вконец измученный и измятый, покинул автобус «Владивосток – Находка» и походкой, потерявшей даже намеки на юношескую упругость, направился на конечный пункт назначения – поселок Рыбак. Пока я дошел, стемнело. Ночь была черная, как воронье крыло, а звезды очень высокие и маленькие, как чьи-то веснушки.

Будущее строительство раскинулось в низинке, к нему вплотную подступало что-то темное, огромное. «Сопки», – определил я и попытался оглядеться. Но эта нагрузка была уже не под силу моему вестибулярному аппарату. Я поставил на землю свой бывалый чемоданчик и совершил вынужденную посадку…

«Дорогие мои читатели!

Наверное, название этой книжки (так и задумано!) вызовет у вас ассоциации с песней нашей юности: «Трое суток шагать, трое суток не спать …» Да,  так и приходится с самого начала: и шагать (и ездить, и летать, и плавать!), и не спать, и спорить, и ругаться с «консерваторами» и «зажимщиками»… А потом неизбежно приходит вопрос: а «несколько строчек» - ради чего? А постоянно быть привязанным к листу бумаги, до предела урезать досуг, вникать в непонятные проблемы, переживать чужие судьбы и испытывать тягостное недовольство собой – зачем?

Ответ на эти вопросы ищется долгие годы. И вот проходят десятилетия, ты перелистываешь «собрание» своих сочинений – и счастлив, если обнаруживаешь несколько строчек, которые  не потеряли сиюминутного значения и которые не стыдно дать прочесть друзьям.

И кажется, что несколько строчек – это не так уж мало. Даже за 30 лет…

В «Нескольких строчках» – моя биография. И личная, и творческая. Вы были ее «соавторами», так что эта книжка – и о вас. И это несколько оправдывает мою авторскую нескромность…»

Вот такое предисловие было в книжке «Несколько строчек», которую я выпустила в 2003 году, к 30-летию своей журналистской деятельности. Выпустила крошечным тиражом и подарила друзьям.

Прошло 13 лет. Цифра «летия» перевалила за сорок. И теперь – спасибо Интернету! – я могу выпустить не книжечку, а целое собрание сочинений и подарить его не только близким друзьям, а всем, кому это будет интересно. «Несколько строчек» займет в нем отдельный том.

Я начинаю свой творческий отчет…

«Социалистическая индустрия», 6 июня 1989 г.

Рисунки Александра Сергеевича Пушкина... Легкие, быстрые, стремительные, как и самый почерк поэта, во множестве – десятками? сотнями? — струящиеся по полям его рукописей, не однажды сплетающиеся в причудливо фантастическую вязь... Чем были они для Пушкина? Чем стали для нас? Об этом в канун 190-летия со дня рожде­ния поэта я беседую с литературоведом, писателем и ав­тором нескольких книг и множества статей – исследова­ний графики Пушкина – Ларисой Филипповной КЕРЦЕЛЛИ.

– Над рабочим столом не давно ушедшего от нас замеча­тельного художника Евсея Ев­сеевича Моисеенко висел уве­личенный рисунок – автопорт­рет Пушкина, тот самый, что воспроизведен и на обложке ва­шей книги «Мир Пушкина – в его рисунках». Не раз худож­ник включал его и в свои жи­вописные полотна. А однажды сказал мне, что ничего лучше рисунков Пушкина не знает...

«Ленинградская правда», 30 января 1987 г.

ТЫСЯЧИ людей из разных уголков страны, из-за рубежа приезжают в знаменитый Пушкинский заповедник на Псков­щине, чтобы прикоснуться душою к местам, воспитавшим гений Пушкина. И одним кажется, что таким заповедник был всегда, другим, что «красою вечною сиять» он стал только после войны.

Сегодня нам хочется рассказать о самых первых днях его истории. Рассказать о первых энтузиастах, создавших заповедник. О них вспоминает бывший научный сотрудник заповедника Ольга Владимировна ЛОМАН.

СТАРШЕЕ поколение помнит, как 50 лет назад готовилась наша страна к столетию кончины Александра Сергееви­ча Пушкина.

«Известия», 27 января 1987 г.

У каждого из нас свой Пушкин. Великий поэт. Великая Лич­ность. И в то же время живой человек, близкий. Собеседник во всех случаях жизни. Подобное отношение к Пушкину раз­ных людей добавляет бесчисленные штрихи к его такому зна­комому и, кажется, привычному образу.

Каков ваш Пушкин? – спросили мы старейшего советского литературоведа профессора Валерия Яковлевича Кирпотина. Первую свою работу о Пушкине Валерий Яковлевич написал более полувека назад. С тех пор во множестве его исследова­ний о русских писателях, в том числе о Лермонтове, Некра­сове, Достоевском (только что вышла четвертым изданием – случай, редкий в литературоведении, – его книга «Разочаро­вание и крушение Родиона Раскольникова»), мы всюду встречаемся с Пушкиным – с изучением влияния Пушкина на рус­скую классику и русскую историю. Валерий Яковлевич любит повторять слова Горького о Пушкине: Он у нас – начало всех начал».

«Комсомольская правда», 10 марта 1984 г.

Дмитрий Дмитриевич Благой ­ - крупный советский филолог, член-корреспондент АН СССР, человек, само имя которого ­ символ отечественной пушкинистики.

Интервью, данное «Комсомольской правде», – последнее в его жизни.

…Радушный хозяин переделкинской дачи  провел нас в свой кабинет. Из окна, сквозь темные прожилки ветвей, вид­нелось огромное поле и – чистое небо над ним. В таком просторе и мысли должны рождаться просторные. Схожее чувство испытываешь в Михайловском с его бескрайностью и спокойным величием. Есть что-то символическое в том, что последние годы жиз­ни человека, посвятившего всю свою жизнь Пушкину, прошли наедине с поистине пушкинской природой…

Известия», 28 декабря 1986 г.

ПУШКИНА у нас читают и любят. Читают стихи и про­зу, поэмы и драмы. В последнее время все чаще массовый, непрофессиональный читатель берет в руки дневники поэта, его интимную переписку, биографические документы. Это, конечно, хоро­шо. Однако не следует забывать, что все наследие поэта делится на две части. Первая – это то, что сам Пушкин предназначал для чтения современниками, потом­ками, нами. Вторая заключает в себе то, что нужно для понимания первой. Иногда возникает смещение: все, что касается Пушкина, настолько захватывающе инте­ресно, что вторая часть насле­дия приобретает для массового читателя как бы самостоятельную ценность и даже начинает теснить первую. Читатель, кото­рый довольствуется усвоенными со школьной скамьи утверждени­ями о том, что «Евгений Онегин был лишним человеком», с жа­ром рассуждает о «донжуанском списке» Пушкина или спорит о том, хорошо ли повели себя дру­зья Пушкина накануне дуэли.

«Известия», 29 января 1987 г.

Мы приехали в Болдино поздно вечером. Усадьба поэта утопала в снегу. Невидимкою луна освещала мутный силуэт барского дама в строительных лесах, излучины парко­вых аллей, громоздкие вороньи гнезда на заиндевевших ли­пах. Скрипнула калитка – мы углубились в парк, прошли по вырубленной в снегу – по пояс – тропе к вотчинной конто­ре, под ногами глухо отозвался горбатый мостик над заледенелым прудом. Усадьба спала. Мы испытали странное чувство исчезнувшего времени – будто и не прошло полтора века... Тихо. Темно. Только светит окошко да вьется дымок над крышей музейной конторы. Так мы познакомились во «внерабочее» время, поздно вечером, в печальные дни Памяти Поэта с директором болдинского музея-заповедника Геннадием Ивановичем ЗОЛОТУХИНЫМ. Вместе с ним мы наутро посетили знаменитую рощу «Лучинник», ездили во Львовку, листали архивы.

Из собеседований трех дней составилась эта публикация.

«Известия», 8 февраля 1987 г.

Снова и снова: Черная речка, снег, пистолеты, сани, Дантес, Натали, Никита вносит Пушкина в лестницу на руках, сумерки, свечи, а утром еще ни­кто ничего не знал, утром еще и секунданта у него не было, никак найти не мог, как все бы­стро, тайно, а сейчас он уже «в опасности жизни», как будет сказано в полицейском протоко­ле. И – жизнь вся, конец, дальше – только бессмертие.

Снова и снова прокручиваются в нашем сознании эти мгно­вения, известные теперь каждо­му школьнику, реальная и же­стокая трагедия обрела жанр романтической легенды, на Пуш­кина накладывают грим Ленско­го, и люди снова и снова печа­лятся, ахают, волнуются и су­дачат, словно 27 января 1837 года было только вчера. Кажет­ся, уже все сказано, выяснено, проведены все исследования, вплоть до подробнейших меди­цинских, но нет, мы снова и снова перебираем детали и от­тенки, цитируем, открываем для себя новое (и еще не все, по­жалуй, открыто), кто почти с го­рячностью родственников судит жену, кто мужа, кто царя и Бенкендорфа, и нескончаем – вот уже 150 лет! – этот поток суждений и слухов, догадок и загадок. Это любовь, это наша любовь к нему, давняя и теперь уж, надо думать, вечная, гово­рит в нас. Удивительно. Почти невероятно. Пожалуй, даже чрезмерно. Но с этим уже ни­чего не поделаешь. Мы торже­ственно поминаем даже дату его кончины.