Серия сообщений "узнай всю правду":
Часть 1 - Пятьдесят поросят. Дмитрий Быков
Часть 2 - Эмоции без прикрас.
...
Часть 11 - Секс - шпионаж: тайное оружие КГБ - В поисках истины
Часть 12 - Разведка Израиля САМАЯ СТРАШНАЯ В МИРЕ!!! - МОССАД
Часть 13 - Великие артистки алкоголички.
Часть 14 - Почему в России вымирают только русские? Мнение демографа
Часть 15 - Россия. «БОЛЕЕ СИЛЬНОЙ СТАТЬИ Я, ЛИЧНО, НЕ ЧИТАЛ!»
...
Часть 47 - В США арестовали ученого, который виноват в мировой пандемии – Секретные материалы
Часть 48 - Забытые технологии I половины XIX века
Часть 49 - Секрет "невероятных" мраморных скульптур

«Узнав, что Театр имени Моссовета едет на гастроли, подруга поставила себе целью охмурить Тараторкина. Так и заявила мне по телефону: «Костьми лягу, но он будет со мной!» Работая корреспондентом в одном из местных изданий, она легко получила согласие на интервью и... — тут знакомая выдержала театральную паузу, выжидая, какой будет моя реакция. Не увидев в моих глазах ничего, кроме интереса, продолжила: — Звонит на следующий день. Голос убитый: «План, к сожалению, сорвался. Поначалу все было нормально, он даже пригласил меня к себе в гостиничный номер. И там два часа с горящими глазами рассказывал про жену и детей. Фотографии показывал — целую стопку с собой по гастролям возит, представляешь?»

Когда я заикнулась Юре про эту историю, он пожал плечами: «Не помню».

Так это или нет — судить не берусь. Всю жизнь Тараторкин придерживается железного правила: ничем не травмировать близких. Это касается и особо ярых фанаток, и состояния его собственного здоровья, и нет-нет да и возникающих в театре конфликтных ситуаций. Зато я вываливаю на мужа все. Помню, как рыдала у него на груди, столкнувшись с предательством в любимом «Современнике».

В 1975 году в театре шли репетиции двух спектаклей: один — «Не стреляйте в белых лебедей», второй по понятным причинам называть не буду. В обоих у меня были главные роли. Репертуарный отдел старался сделать так, чтобы я успевала и туда и сюда, однако без накладок не обходилось. И вот однажды заезжаю в театр по какой-то своей надобности (кажется, что-то забыла), подхожу к репетиционному залу и из-за закрытых дверей слышу текст своей роли! И это при том, что второго состава у постановки, которая останется здесь безымянной, нет! Открываю дверь и понимаю, что за ней полным ходом идет репетиция. Весь состав в сборе, только вместо меня — другая актриса. Это было так подло, так гнусно... За моей спиной, исподтишка. Я твердо решила уйти из театра. Весь вечер и всю ночь прорыдала на груди у мужа, а утром отправилась писать заявление. Режиссер, которая ставила спектакль, перехватила на лестнице — видимо, ждала. Умоляла не рубить с плеча, говорила, что прекратит работу над проектом, если я уйду.

— Катя, у тебя же не было полноценных репетиций из-за занятости в «Лебедях», поэтому и решили...

— Причина не важна. Главное — вы не сочли нужным меня предупредить. Более того, попросили молчать актеров, которых я считала своими самыми близкими друзьями. И они молчали! Как мне с этими людьми теперь работать, как встречаться, как смотреть в глаза? И с вашей, и с их стороны это было запланированное предательство!

— Зачем ты так?!

— А как? Нелепо объяснять вам, что значит для актрисы каждая роль. Ты с ней нянчишься, как с ребенком! Если бы в спектакле изначально был второй состав — другое дело. Но в данном случае роль моя, только моя!

— Ты права.

— Да. И поэтому ухожу.

В моих словах не было шантажа. Я действительно находилась на грани и не хотела ни дня оставаться в театре. Было так невыносимо больно и противно, что хотелось выть. И вдруг — будто озарение: «Катя, твоя жизнь дважды висела на волоске, и оба раза Господь тебя спасал! Для чего? Для того, чтобы ты сейчас разорвала себе сердце или сошла с ума? Не гневи Всевышнего! Опомнись!» И в тот же момент железная рука, не дававшая дышать, ослабила хватку...

В первый раз я едва не погибла в шестилетнем возрасте. Будучи чудовищной хулиганкой, уговорила дворовых друзей пройтись по карнизу между первым и вторым этажами. Только что прошел дождь, узенький выступ был мокрым. Мальчишки расстояние от одного угла дома до другого миновали благополучно, а я, поскользнувшись, рухнула вниз. Сильно ударилась головой и на короткое время потеряла сознание. Придя в себя, поднялась и поплелась домой. Поцарапалась в дверь. Открыла мама: «Думала, какой-то котенок скребется», — и пошла на кухню. А я, уже теряя сознание, добралась до комнаты, которую мы делили со старшей сестрой. Увидев выражение моего лица, Ольга спросила:

— Ты чего?

— У меня в глазах все двоится.

— Опять куда-нибудь забралась и свалилась?

— Нет, на крыльце со ступеньки упала, — соврала я и отключилась.

Очнулась в больнице спустя шесть дней, которые провела в коме. Врачи сказали родителям, что при таком сильнейшем ушибе мозга шансов практически нет. Я выжила, хотя, по утверждению мамы, «мозги на место так и не встали».

Видимо, она была права, потому что спустя пять лет вместе с другом детства Мишкой Задорновым (тем самым Михаилом Николаевичем — писателем-сатириком) я оказалась в открытом море на утлой лодчонке. В шторм.

Это случилось в Коктебеле, куда нас с Мишкой каждый год вывозили родители. Его отцу-писателю, как и моему, полагались путевки в местный Дом творчества. Лодку на станции нам бы, конечно, не дали. «Выручил» старший приятель, арендовавший суденышко и потихоньку пригнавший его в Лягушачью бухту. Мы с Задорновым сели на весла и поплыли. Болтаем, смеемся, песенки распеваем. Когда опомнились, глянули — а берега-то и нет. И тут же налетел ветер, начался шторм. Со всей силой налегли на весла, только куда там — волны отшвыривали лодку все дальше и дальше, вода захлестывала через край.

Еще немного — и суденышко опрокинется. Сидим, вцепившись в борта, ревем оба, с жизнью прощаемся. И вдруг появляется моторка спасателей. Тот парень, что обманом взял лодку для «малолеток», побежал на станцию и рассказал о беде.

Подплываем к берегу, а там наши отцы стоят. Мишка сразу весь скукожился: «Ой, сейчас мне достанется!» Не ошибся. Николай Павлович влепил сыну такую затрещину, что ее звук от всех окрестных гор отразился. Я по инерции тоже втянула голову в плечи. А папа молча взял мою руку, отсыпал в нее семечек, закрыл мою ладонь в кулак, легонько сжал, повернулся и пошел. Что он пережил, пока меня болтало по волнам, я так и не узнала. В этом они с Юрой схожи — умением держать эмоции при себе...

В 1975-м я осталась в театре. Изменить решение меня уговорила Галина Борисовна Волчек. Узнав о причине, худрук сказала: «Это ужасно. Я тебя понимаю». А потом долго очень по-доброму со мной говорила. О том, что театральный мир жесток и таким, как я, сверхэмоциональным людям в нем особенно тяжело. Но что все-таки стоит простить коллег и не жертвовать спектаклями, в которые мной вложена часть души.

Я проработала в «Современнике» двенадцать лет, а потом все-таки ушла. При наличии больших хороших ролей, полном внешнем благополучии. В литературном творчестве я чувствовала себя куда более свободной.

Когда принесла Волчек заявление об уходе, она спросила:

— И в какой театр ты идешь?

— Ни в какой. Буду писать повести — вы же сами говорили, что у меня это неплохо получается.

Волчек мне не поверила: чтобы артистка добровольно отказалась от профессии — да такого быть не может! И очень сильно обиделась. За что я до сих пор испытываю перед ней вину и не упускаю случая сказать: «Галина Борисовна, я вас обожаю!»

Довольно скоро мне представилась возможность понять: полной свободы на литературном поприще нет и быть не может. Потому как существуют издатели и редакторы, у которых имеется свой взгляд на написанное тобой произведение. Которые вдруг начинают кромсать самое дорогое и выстраданное, переиначивать мысли, вставлять режущие твой внутренний слух фразы. В какой-то момент варварская правка очередной повести едва не довела меня до нервного срыва. На помощь пришел папа, которого уже десять лет не было в живых. Я открыла один из многочисленных ящичков своего бюро и увидела лежащий сверху конверт. Рукой отца на нем было написано: «Кате». Во вложенном письме нашлись ответы на все мучившие меня вопросы! Я поняла, как следует общаться с редактором, где стоит отступить, пойти на компромисс, — и очень скоро все наладилось.

Я не настолько сумасшедшая, чтобы думать, будто письмо пришло с того света. Наверняка когда-то, вскоре после смерти папы, я его читала. Но забыла. Только вот как спустя десять лет конверт оказался на самом верху толстой стопки бумаг? Почему я не видела его прежде, хотя едва ли не каждый день открывала ящик?

Когда ушел папа, мне было сорок пять. Но я отчетливо помню накатившее гигантской волной чувство одиночества и незащищенности. Оно наверняка накрыло бы меня с головой, если бы рядом не было Юры. Такого же любящего, надежного и мудрого. Персонального ангела-хранителя. Моего, детей и внуков.

Однажды Фаина Георгиевна Раневская, с которой мы жили в одном доме и к которой я часто забегала узнать, не нужно ли чего купить в магазине или аптеке, спросила:

— Катюша, скажите, а Юрочка верующий человек?

— Не знаю, Фаина Георгиевна. Это же очень личное...

— А я знаю. Верующий. Потому что в его глазах отражается небо. Это очень заметно — ведь в большинстве глаз отражаются только лужи...

Благодарим за помощь в организации интервью дирекцию кинофестиваля «Киношок» и руководителя пресс-центра Веру Мусатову.

Информация взята из – http://7days.ru/caravan-collection/2013/1/ekaterin...moy-angel/36.htm#ixzz3pOtDVDJ5