Февральской морозной ночью деду Матвею не спалось. В заиндевевшее окно светила полная луна в окружении россыпи мерцающих звёзд, отчего на стекле чётко просматривались рисунки, написанные талантливой рукой Деда Мороза. Где-то вдалеке со стороны заснеженного леса доносился протяжный волчий вой. "Голодный, однако", - подумалось Матвею. Тоска, острым лейтмотивом звучавшая в сольном завывании животного, передалась старику: вот уж два года, как схоронил он свою любушку-Любаву, и тепло сразу ушло из избушки, одиноко стоявшей на самом краю деревни и метко прозванной односельчанами "Хутором Ефимыча".
"Что, дружище, тоже подругу потерял? - мысленно обратился дед к животному, - Сочувствую. Мне тоже не сладко: половину бы оставшейся жизни отдал, чтобы хоть раз ещё услышать певуче-ласковое "ду-у-урень старый!". Матвей Ефимыч глубоко вздохнул и поднялся, попить и нужду справить. Натянул на босые ноги валенки и чиркнул спичкой: свеча всегда стояла на столе наготове. Слабый свет разлился по горнице, отбросив на противоположную стену тень-силуэт человека. Покряхтывая , дед Матвей подошёл к дубовой кадушке, в которой всегда была доверху налита чистая вода из колодца. Она как бы и не нужна была ему в таком количестве, но многолетнюю привычку ежедневно на ночь доливать ёмкость доверху водой никакими доводами было не сломить.
Старик поднёс было ковш к губам, как вдруг ему показалось, что кто-то стучит в дверь.
- Почудилось, - пробормотал дед и снова поднёс ковш ко рту.
Стук, уже более настойчивый, повторился. Ефимыч поставил ковш на лавку и снял с гвоздя китайский фонарь со светодиодными лампочками. Такое чудо привёз ему из города внук Антон, когда во время отпуска летом помогал ремонтировать развалившееся крыльцо. Выйдя в сенцы и услышав очередное постукивание, старик громко окликнул нежданного гостя.
- Открыта дверь-то. Заходи! - Стук сразу прекратился. - Кто там?
Не дождавшись ответа, Матвей открыл дверь и направил луч фонаря на крыльцо.
- Ёшь-май! - ахнул старик, - вот это гость! - и сразу заметил, как от крыльца в сторону плетня метнулась тень крупного животного, а на ступенях остался лежать огромный серый волк.
- Да ты никак ранен, - обратился к нему старик и, поставив рядом фонарь, наклонился, чтобы осмотреть зверя. Волк оскалил зубы, слабо зарычал.
- Ну, ты!.. Вздумал норов свой показывать... Я тебя к себе звал? Не звал! А уж коли ты явился, изволь терпеть. Ты, однако, за помощью ко мне пришёл. А как же я тебе помогу, ежели ты кусаться будешь?
Как-будто поняв, что сказал ему человек, зверь закрыл рыжие в крапинку глаза.
- Однако, голуба, всамделишне тебе худо... А ты иди ужо, иди к себе в лес, ты пока здесь без надобности, - обратился Матвей к волчице, продолжавшей стоять у плетня и настороженно сверкавшей желтыми огоньками глаз.
- Не подниму тебя, однако, - пробормотал дед, но деревенская смекалка и опыт бывшего санитара сработали быстро: Матвей приволок из горницы половик и стал осторожно перекатывать волка на самодельные носилки-волокушу. Волк застонал.
- Тихо, голуба... тихо... потерпи, дорогой... счас я тебя в тепло-то... согреешься малость... - приговаривал Ефимыч, при этом осторожно подтягивая к себе половичок, шаг за шагом втаскивая тяжёлую ношу в горницу. Зверь действительно оказался огромным.
- Большой же ты, голуба... - перехватило дыхание у старика. Он опустился на колени и стал ощупывать лапы и бока волка. - Ага, вот она где, вавка-то... Крепко, однако, тебе досталось. Ну, да ничего, русских ты кровей, должон выкарабкаться.
Не замолкая ни на минуту, дед Матвей растолок в порошок таблетки стрептоцида, выстриг густую шерсть вокруг глубокой рваной раны и обильно насыпал любимое лекарство на её края.
- Во-о-от, верное средство от нагноения... Февраль, однако... Гон теперя среди вас... Что, отбил подругу, не иначе... вона стоит, не уходит. Да как уйти-то - любо-о-овь... Ну, даст Бог, выживешь. А теперь спать давай. Утро, оно, говорят, мудренее ночи-то.
Посмотрев, как волны судорог покрывают шкуру волка, Матвей Ефимович горестно покачал головой и, не раздеваясь, лёг на кровать, затушив свечу.
Волчица, увидев, что изба погрузилась в темноту, мягко ступая по вычищенной дорожке, улеглась на крыльце, чутко реагируя на любой шорох и на любое движение, которые посылал зимний лес.
Утром впервые за два года старик Ефимыч проснулся с мыслью, что у него появилась забота. Он бодренько соскочил на пол, забыв про больную спину, и посеменил к волку. Тот повернул на звук шагов голову, попробовал подняться, но у него ничего не получилось - рана находилась аккурат возле лопатки правой лапы - и ему ничего не оставалось, как только следить за передвижениями хозяина дома.
- Ну что, голуба, дожили до утра? Вот и хорошо, вот и славненько. Счас я тебе водички дам попить... ты не скалься, не скалься, не ворог я тебе. Ишь, нос какой сухой, жар у тебя, однако... Ничего, ничего, вот я тебя попою из ложки, печь затоплю и в аптеку сбегаю. А ты лежи, голуба, не вставай, а то рану растревожишь ненароком, кровь пойдёт...
Растопив печь, дед подпёр дверцу топки кочергой, натянул на голову шапку-ушанку и, не застёгивая полушубок, заторопился в центр деревни.
- Ой, Ефимыч, ты, никак, захворал? - обеспокоенно спросила заведующая, когда дед Матвей переступил порог аптеки, впуская за собой клубы морозного воздуха.
- Типун тебе на язык, Михална, некогда мне болеть. Ты лучше скажи, у тебя стрептоцид есть?
- Есть, как нет. Одной хватит?
- Не хватит, все давай, сколь у тебя есть в наличности.
- Господь с тобой, Ефимыч, это ж на целый госпиталь...Что у тебя стряслось-то? - полюбопытствовала Михайловна, укладывая таблетки в пакет.
- Гость у меня дома лежит лесной, шибко поранетый. Вот, лечить буду.
- Это ж надо...Большая, говоришь, рана?
- Большая, глубокая, язви её...
- Так ты ещё перекись водорода возьми трёхпроцентную, она раны от гноя хорошо очищает. Возьмёшь?
- Давай. А ещё аспирину три облатки, жар у него.
- Бинты нужны? Пригодятся.
- Нет. Бинтовать не буду.
- А гость-то кто будет? - не удержалась от вопроса любопытная аптекарша.
- Волк.
- Ба-а-атюшки-свет! Сам пришёл что ли?
- Сам, сам... На деньги вот...хватает?
- Хватает. Постой, сейчас сдачу дам - двадцать один рубль держи.
- Ага. Ну, побёг я...
Не успел дед Матвей отойти от аптеки и пяти метров, как уже полдеревни удивлялось тому, что на "Хуторе Ефимыча" целая стая раненых волков в очереди на перевязку стоят, и при этом никто не "гавкает". Зайдя в магазин за продуктами, Ефимыч поспешил домой, удивляясь, что деревенская детвора гурьбой провожает его до самого дома.
На крыльце старика чуть не сбила с ног собака рыжеватого цвета, метнувшаяся за угол сарая. Дверь в дом была приоткрыта.
- Ах ты, холера, хату выстудила, - посетовал хозяин, уже догадавшись, что это подруга-волчица навестила своего любимого.
Подготовив лекарства к процедуре, дед Матвей усмехнулся: рана больного была чисто вылизана. Ну, что ж, тоже неплохо.
- Было б совсем хорошо, если б краля твоя, голуба, научилась ещё и дверь закрывать. А мы сейчас с тобой кашу солдатскую варить будем. Кушать хочешь? - дед Матвей подбросил в топку несколько берёзовых поленьев и поставил на плиту чугунок. - Давай я тебя напою.
Добавив в воду аспирин, Матвей Ефимович аккуратно помог волку поднять голову и влил в глотку несколько ложек живительной влаги. Как ни странно, волк послушно открывал пасть, следя за каждым движением рук старика.
- Всё-то ты понимаешь. Конечно, жить каждому хочется, и тебе хочется, особенно теперь, когда появилась зазноба. Вот вылечишься, смотришь, детки пойдут, и будет у вас полноценная семья. Так-то, голуба.
Ефимыч сел на скамеечку рядом с обретённым другом и стал рассказывать, какая замечательная была у него хозяйка, какие вкусные пироги пекла...
- ... и никогда-то у неё корочка не подгорала...э-э-э...горит что-то... Ах ты, холера, каша подгорела! Заболтался, старый хрыч!... А ты не смейся. Не смейся, говорю! И на старуху бывает проруха, не то что на старика.
А у волка и вправду поднялась верхняя губа, слегка обнажив крупные клыки.
- Смешно, да?... Вот и мне - смешно! - и вдруг залился старческим смехом, слегка прикашливая и хлопая себя по ляжкам.
Выложив не успевшую сгореть кашу в миску, старик добавил в неё тушёнку, налил постное масло, перемешал, отложил для себя в тарелку, а остальную вынес в сенцы, чтобы остывала.
- Счас будем обедать. Тебе надо питаться - сил набираться. Мяса у меня нет, так что не обессудь. Вечером щи сварю. Голод не тётка, какая разница, чем брюхо набивать...
Дед нарезал хлеб, положил на стол ложку у тарелки с кашей и отправился в сенцы за миской.
- Ёшь-май! А каша-то куда девалась? - раздался его удивлённый голос. - Или я не студил её? Да нет, студил... Голуба, ты случаем, не знаешь? - обратился он к волку.
Тот приподнял голову и скосил глаза на дверь.
- Что? - проследил дед направление взгляда. - Она?
Волк опустил голову.
- Во-о-она что. Ну, прости, друг, опростоволосился, не догадался...
Дед Матвей занёс из сенец пустую миску, переложил в неё перловку из своей тарелки и поднёс к морде больного.
Волк втянул в себя аромат тушёнки. По всему было видно, что он голоден.
Честно говоря, храбрый воин дед Матвей не отважился кормить волка из ложки. Что ни говори, а зверь есть зверь, свою пищу с человеком он делить не будет, поэтому дед мудро решил, что захочет есть, поест, какой бы боли это ему ни стоило. А сам полил ломоть хлеба маслом, посыпал солью и стал с аппетитом жевать эту нехитрую солдатскую пищу, запивая её кипяточком.
И потекли дни. Утром хозяин выходил во двор чистить уже до земли прочищенные дорожки, делая вид, что не замечает визитов в дом волчицы, затем затапливал печь, варил похлёбку для волков, картоху в мундире для себя, а потом в течение дня рассказывал молчаливому собеседнику о своей жизни, радуясь тому, что тот не перебивает его рассказы различными вопросами.
Через две недели утренний визит волчицы что-то затянулся. Обеспокоенный Матвей Ефимыч поспешил в горницу. Волк стоял на всех четырёх лапах, покачиваясь из стороны в сторону, ослабевший от потери крови и непривычной человеческой пищи, а волчица подталкивала его носом, направляя к двери. Не подумав о том, что, возможно, она была права, дед завопил благим матом.
- Ах ты, коза! Ты это чего удумала? Не терпится тебе? Ты же видишь, слаб он ещё, и рана не совсем закрылась! Погубить его хочешь, холера? У-у-у... женщина! - дед так кричал, что волчица в испуге поджала хвост, но грозно оскалила мощные клыки на человека, который осмелился замахнуться на неё шапкой. Затем отскочила к двери, но не вышла, а продолжала стоять, ожидая, что самец последует за ней - сроки для зачатия потомства почти заканчивались.
- Иди, иди, погуляй ещё дней семь, - замахал руками дед.
У волчицы на загривке поднялась шерсть, а лапы приготовились к прыжку. Она решила отстаивать свои права на собственность даже ценой жизни человека, кормившего её регулярно изо дня в день с той февральской ночи, когда она попросила помощи.
Позади старика зарычал волк. Он стоял, опустив голову, и с угрозой глядел волчице в глаза. У той загривок стал гладким, но с места она так и не сдвинулась, ещё на что-то надеясь. Волк приготовился к прыжку, и самка, пятясь, вышла на улицу.
У старика Ефимыча слёзы навернулись на глаза. Он был очень благодарен своему спасителю, ибо уже собрался на встречу с женой, хотел погладить его по голове, но вовремя вспомнил, что это не собака, а волк, которого как ни корми, а он всё равно уйдёт в лес.
- Спасибо, голуба, - грустно поблагодарил серого дед и опустился на табурет. - Ещё неделька, и ты уйдёшь к своей крале, а я опять останусь один.. Ты не вини её, природа требует... ой, в глаз что-то попало...соринка что ли, пойду промою...
Матвей Ефимович долго плескался у рукомойника, а волк улёгся на своём коврике и, не мигая, смотрел на непривычно молчаливого старого человека, думая, видимо, о том, что мужчины не должны плакать.
Через четыре дня рано утром деда Матвея кто-то легонько толкнул в бок. Он открыл глаза и увидел волка, твёрдо стоящего у его кровати. Зверь зубами потянул старика за рубаху.
- Счас, счас выпущу. Сколько же дней без двора-то, - засуетился Ефимыч, хотя прекрасно понял, что волк собрался уходить в лес. Насовсем. Вот только уйти он не мог, не простившись с человеком, ставшим для него на три недели
нянькой, доктором, Другом.
Развернувшись, волк царственной походкой направился к двери, время от времени слегка поворачивая голову, как бы проверяя, идёт ли следом Матвей Ефимович. На улице светило яркое мартовское солнце, и сугробы покрылись чёрными проталинами. Вот и зима прошла. Волк постоял некоторое время на крыльце, привыкая к пьянящему свежему воздуху, а потом, спрыгнув вниз, побежал к волчице, ждущей его за плетнём.
"Даже не оглянулся..." - подумал старик, стоя в проёме двери. А волк толкнул волчицу носом, они дружно повернулись в сторону дома и так же дружно шевельнули хвостами, чего волки НИКОГДА не делают. Через минуту они уже были у кромки чернеющего леса. Комок подступил к горлу Ефимыча, но плакать он не стал, ведь он же мужчина, хоть и не молодой.
В апреле сошёл снег, пригревшее солнышко высушило землю, и дед Матвей вскопал клочок земли в огороде. Воткнул лук и картофель, посеял морковь. Ему некогда было горевать - весной день год кормит - но нет-нет да глянет в сторону леса, когда покажется, что у самой кромки стоит его "голуба".
Внук Антон прислал письмо, что нынешним летом приехать не сможет, так как намечается длительная командировка, и дед, сложив конверт пополам, засунул его в карман. Прополов грядку с морковью, Матвей Ефимыч сел на крыльцо, потирая занемевшую спину. Ну, зачем ему эта морковка, если в сельпо продают такую же, даже ещё крупнее, он никак понять не мог. Однако, привычка - великая сила. Лучи солнца уже коснулись верхушек берёз. Скоро ужинать и ждать, когда пройдёт очередная бессонная ночь. Дед до того задумался, что даже вздрогнул, когда увидел прямо перед собой двух красавцев-волков. Они стояли у крыльца и, не мигая, смотрели на человека.
- Голуба, ты пришёл, не забыл, значится, старика...- особой радости, однако, почему-то не было. - А кто это прячется у тебя под брюхом? Никак, сынок?
Волк осторожно переступил с лапы на лапу, выталкивая волчонка наперёд. Это был крупный щенок. Чуя незнакомый запах, он боязливо жался к отцу, а тот опустил голову и носом с силой подтолкнул его к ногам старика.
- Голуба, ты зачем обижаешь малыша, - повысил было голос Ефимыч, но замолк, увидев, что пара волков помчалась к плетню, легко перемахнув на другую его сторону. Волчонок заскулил и, неуклюже перебирая лапками, побежал следом за родителями. Ну, совсем как человеческий детёныш, только-только научившийся ходить. Отец, услышав плач сына, вернулся и, взяв его зубами за шкирку, опустил прямо в руки Матвея Ефимыча и рыкнул на попытавшегося вырваться на свободу малыша.
- Голуба, ты что, он же маленький, он же титьку ещё у матери сосёт. Как же...
А волк уже стоял рядом с волчицей. Ещё раз глянув на старого с малым, волки умчались прочь.
Старик прижал к груди маленького испуганного волчонка и дрожащим голосом стал шептать тому на ухо, что подсказывало сердце.
- Выходит, отблагодарили... жизнь за жизнь...дорогой подарок-то...бесценный...ты не боись, я тебя не обижу, я и мясо тебе покупать буду... как же, тебе расти, сил набираться, а мне уж и не надо, мне бы тебя вырастить...
Несколько часов спустя, лёжа в кровати, дед Матвей, поглаживая засыпающего волчонка, приговаривал.
- Спи, мой Дар, спи, мой маленький Дар, теперь я тебе и папа, и мама, и дед...
Оба совсем не догадывались, что до глубокой осени два сильных красивых волка каждую ночь лежали на крыльце дома, оберегая сон дорогих им существ. Дед Матвей, подбирая очередную тушку зайца, думал: "Чистокровный волк может стать другом, но он никогда не станет собакой".
С наступлением зимы семимесячному Дару опёка родителей уже была не нужна.
Попова В.
