Кузнецов В. И. Спаси и сохрани

Молитва

Джемма Брент

Не гневайся на нас, молю, о Боже,
Не плачь о тех, кто недостоин слёз, -
На ангелов, увы, мы не похожи,
Как мох седой не схож с кустами роз.

Живём в грехе и также умираем,
Святую правду променяв на ложь,
Глупцы, Твои законы попираем,
Готовые на всё за медный грош.

В нас веры мало, и грызут сомненья,
Но, как и прежде, светел Твой венец,
И все мы, опустившись на колени,
Тебя владыкой признаём, Отец.

Творец, услышь же, как Твои творенья,
К тебе взывают из глубин Земли,
Томящиеся жаждой искупленья,
Исполнены надежды и любви.

Взгляни, Господь: не так уж плохи люди,
Не зря Ты в них добро предполагал,
И этот мир ошибок и иллюзий -
Твой гений не напрасно создавал.

Прости: не оценили мы задумки,
И не вникая вовсе в её суть,
Пороками набив пустые сумки,
Отправились в тяжёлый жизни путь.

Но не суди, Всевышний, слишком строго
За то, что часто не могли понять,
Какая прямо в рай ведёт дорога,
А по которой в ад легко попасть.

Не гневайся на нас, молю, о Боже,
И наше малодушие забудь,
И станем мы со временем, быть может,
На ангелов похожи хоть чуть-чуть.

© Copyright: Джемма Брент, 2012
Свидетельство о публикации №11204051461

                                                                                                                       Хутор. Сергей Ковальчук

Жаркий, рыжий, ленивый август...

Иван-Купала

Жаркий, рыжий, ленивый август
Издаёт арбузное "крак",
И плывёт запах как благость
Через двери в чулан, на чердак.
Через сени на *гронки изюма,
На сушёный в тени абрикос.
Связки трав подвешены всюду,
Запах перца, корицы и роз.
Задурманенный выйду. По звёздам,
Коромыслом качая, несёт
Ночь ушаты душистого мёда -
Щедро плещет на весь небосвод.

*Гронка (укр.) – кисть, гроздь, гроздка.

© Copyright: Иван-Купала, 2007
Свидетельство о публикации №1710170086

                                                                   Владимир Первунинский. На даче

Старинный самовар

Любовь Медведева

                                   
На  чердаке  прабабушкиной  дачи,
Мы  разбирали  ридикюли,  сундуки,
Нам  нужно  мусор  выбросить,  иначе,
Ее  продать  нам  будет  не  с  руки.

И  разбирая  письма,  шляпки,  веера,
Пропитанные  пылью  и  лавандой,
Мы  обнаружили  сервиз  из  серебра,
И  чашки  чайные,  укутанные  ватой.

Мы  ворошили  хлам,  ругаясь  и  чихая,
Нас  захватил  кладоискательский  угар.
На  этом  чердаке,  в  пыли,  изнемогая,
Мы  отыскали  и  старинный  самовар.

Слегка  помятый,  с  тусклыми  боками,
Но  на  боках его  медали  и  девиз.
И  мы  усталые,  и  с  грязными  руками,
С  находкой  бережно  спустились  вниз.

Трубу  нашли  мы  там  же,  в  уголке,
Почти  не  ржавая,  с  изогнутым  коленом.
Мы  принесли  воды  в  старинном  чугунке,
В  сарае  разжились  сухим  поленом.

Мы  самовар  отдраили  не  покладая  рук,
И  засияла  золотом  простая  медь.
На  стол  поставили  и  собрались  вокруг…
Пора  бы  уж  и  чаю  закипеть.

Пусть  на  столе  лишь  городские  плюшки,
Но  свежим  медом  угостил  сосед,
Клянусь  вам,  лучшей  не  было  пирушки,
За  множество  прожитых  мною  лет.

Никто  не  ждал  такого  поворота,
Что  чай  бальзамом  в  сердце  разольется…
Повесили  бумажку  на  ворота,
И  написали  в  ней: « Не  продается»!

© Copyright: Любовь Медведева, 2011
Свидетельство о публикации №11111058421

Наваждение

Джемма Брент

…Он снова и снова рисовал эту женщину, - женщину своей мечты: идеальную безупречную, неземную. Каждая малейшая чёрточка Её лица, каждый чуть заметный изгиб тела казались ему пределом совершенства и приводили в восторг. Ведь в Ней не было ничего от грубости и жестокости реального мира, - только вечно ускользающая красота фантазии.

Он раз за разом воспроизводил Её образ на холсте, работая вдохновенно, уверенно, легко, - несколько дней к ряду без перерывов на сон и еду, - а потом, всегда в конце концов неудовлетворённый результатом, всё начинал сначала. Просто ему хотелось невозможного: удержать то, что неуловимо для глаз и можно ощутить только сердцем…

…Но он снова и снова рисовал эту женщину, - женщину, которую страстно любил, которой бредил, занимавшую все его мысли. Двадцать четыре часа в сутки одно и тоже. Он целыми днями не находил себе места, мучаясь неизвестностью, изводя себя постоянными вопросами, о том, где и с кем Она сейчас проводит время, потом ночь напролёт грезил о Ней, а утром, едва проснувшись, растерянно искал следы Её пребывания в складках простыни. И ему никак не удавалось забыть незабвенное.

Порой он даже ощущал её присутствие, да так остро, что начинал задыхаться от охвативших его чувств. Ему представлялась, что Она совсем близко, - только руку протяни и сможешь дотронуться до мечты. Но иллюзия быстро рассеивалась: он находил рядом с собой лишь совсем чужую, незнакомую женщину, - очередную любовницу, которая даже отдалённо не была похожа на Неё, - ту самую: идеальную, безупречную, неземную. Надежда снова оборачивалась разочарованием, и не могло быть иначе…

…Ведь он снова и снова рисовал эту женщину, - женщину которой просто не существовало в реальности. Она была лишь плодом его воображения...

© Copyright: Джемма Брент, 2012
Свидетельство о публикации №21204141450

                                                                                                                                                      Daniel Gerhartz

Панург

Краса

На щёчках ямочки, глаза с хитринкою,

И бровки-стрелочки дугой вразлёт,

В косынке ситцевой, с пустой корзинкою

По полустаночку краса идёт.

- Куда торопишься, скажи мне милая?

Зачем в смущении отводишь взгляд?

Ведь не разбойник же, не стану силою

В уста медовые я целовать.

Она промолвила, что не смущается,

Что это солнышко слепит ей взор.

И упорхнула прочь моя красавица,

Прервав нечаянный наш разговор.

Стою растерянный на полустаночке,

И ни вперед теперь и не назад.

Запали в душу мне на щёчках ямочки

И те, с хитринкою, её глаза.

Из грозового неба...

Иван-Купала

Из грозового неба в желтеющую даль
Бегущих по полям подсолнухов лохматых,
Смывая пыль с листа и прочь гоня печаль,
Идёт бродяга-дождь, степной взбивая запах.
В чернеющую свежесть набухшей вмиг земли
Опавшие листки роняют свою хмурость,
А дождь стучит по ним, вину свою излив
За беспощадный зной, за временную сухость.
Промокший весь до нитки бегу я вдоль межи
К девчонке озорной в цветастом платье светлом.
Хохочет и кричит, - Лови меня, держи!
В объятиях дрожит подсолнуховым летом.

© Copyright: Иван-Купала, 2007
Свидетельство о публикации №1708111298

                                                                                                                            Фабиан Перез

Пятьдесят шесть

Джемма Брент

Ровно 56 дней он хоронил память о ней…

Она ушла, не сказав ни слова на прощанье. Просто однажды молча собрала вещи и растворилась в тяжеловесном осеннем тумане словно мираж. Она унесла с собой несколько чрезвычайно пушистых махровых полотенец и тончайшие шёлковые шарфы, свежесть ночей и ни с чем несравнимый аромат утреннего кофе, мучительно-сладкие объятья, полные всепоглощающей страсти, и невесомость мимолётного поцелуя «на прощанье», музыку ветра и шум дождя за окном, все свои ослепительные улыбки и запах ванили, как будто исходивший от её кожи, смысл жизни и бесконечное множество безделушек, наполнявших их квартиру.  

Сначала он верил, что она вернётся. Одумается и возвратиться к нему, поняв что не может в одиночку противостоять этому безжалостному, расчётливому миру, слишком жестокому ко всем, кто, подобно ей, смог сохранить в себе детскую искренность и непосредственность восприятия. Но он ошибся, - её не пугала свобода. Среди окружающего нас хаоса и неразберихи она нашла свой путь. И рядом с ней не было места для него.

Тогда он твёрдо решил, что забудет её, забудет то, что когда-то было между ними.
Уничтожит всё, способное терзать и мучить. Навсегда сотрёт из памяти её лицо, очертания фигуры, голос, запах, цвет, все слова и жесты, которые она так незаметно обронила в его сердце, - каждое, даже самое незначительное, слово, и всякое, едва уловимое, движение. И ему это почти удалось.

Но однажды он увидел во сне, что она умерла и, проснувшись, ещё некоторое время  не мог очнуться от кошмарного наваждения. Бесконечно долго тянулись секунды, наполненные безмерным отчаяньем и невыразимой тоской. Возможно, они были самыми страшными в его жизни. Казалось, что время остановилось, и больше не существует ничего, кроме боли, - острой, кричащей боли в каждой клетке тела.

Когда же он пришёл в себя, то в душе у него уже не было ни горечи, ни грусти, ни обиды, - всего того, что осталось после её ухода, - только какое-то щемящее чувство, похожее на нежность, и теплота признательности за те часы, которые она ему подарила. И он вдруг понял, что любить – значит отказаться от собственного эгоизма; значит искренне желать счастья дорогому вам человеку; значит радоваться тому, что он просто есть на свете; значит благословлять каждый им сделанный шаг, даже если этот шаг лишь отдаляет его от вас…  

Ровно 56 дней он хоронил память о ней.… а потом почувствовал, что не хочет забывать её, забывать то, что когда-то было между ними.

© Copyright: Джемма Брент, 2012
Свидетельство о публикации №21204201716

                                                                               Стив Хэнкс (Steve Hanks)

Сон

Дмитрий Ботоногов

Лиловая ночь. Крым - в объятьях июля.        
Прохладного ветра солёный глоток.            
Под мерный прибой домочадцы уснули,            
Часа через два заалеет восток...            

Баюкают волны суда на причале.              
Неслышно ступая по шатким мосткам,          
Приходишь туда, где рассвет мы встречали,    
Где сохнут перила по жарким рукам...          

Как дороги сердцу такие минуты,              
Когда позабыв о расплавленном дне,          
У тёплого моря ты ищешь приюта,              
Тихонько поёшь и грустишь обо мне.          

А после, сорвав белоснежное платье,          
Как будто, печаль с одинокой души,          
Ты к Чёрному морю стремишься в объятья,      
-Постой, погоди, изменять не спеши!...      

Ты видишься мне обнажённой, усталой,        
На зыбких ладонях седого песка...            
Но этого сна мне до ужаса мало,              
Я так одинок, а ты так далека...


                                     15 августа 2010 года.
                                        г.Красногорск            

© Copyright: Дмитрий Ботоногов, 2010
Свидетельство о публикации №11008156456

                                                                                                                                                 Алик Олейник

Алтай

Анда

Здесь время замедляет ход
Здесь небо обнимает камни.
Здесь песню странную о давнем
Пастух задумчиво поет.

Здесь  вечность не смыкает взор,
Здесь духами полны долины,
Здесь отдыхают исполины
Под сказку звезд под синью гор.

Здесь по теченью быстрых рек
Под бубен старого  шамана
Уносятся мечты и планы
И растворяются навек.

Я видел много разных стран:
Париж, Бристоль и Тенерифе…
И вот я здесь - наследник скифа
И где то рядом мой курган.

Мороз. Пройдет по телу звон
Качнется мир, ослабнут  цепи…
…Полу- тайга и полу- степи
В пересечении времен.

© Copyright: Анда, 2012
Свидетельство о публикации №11205027940

                                                                                                                         Живопись на фарфоре

Бездействуй, пребывай в покое,

Питайся пресной пищей,

Великое состоит из малого,

Многое – из немногого.

На ненависть отвечай добротой,

Трудное дело начинается с легкого,

Великое свершение с малого,

Потому что трудное создается из легкого,

Великое из малого.

Мудрый за великое не берется,

Потому и совершает великое.

Кто много обещает, тому не доверяют.

Мудрый всякое дело исполняет как трудное

Вот ему и не трудно.

Дао Дэ Цзин

(в пер. Н. и Т. Доброхотовых)

                                                                                                                                                                 gerger

Сказка о большой любви

Джемма Брент

Она всегда знала, чего хочет от жизни. Точнее думала, что знает. Вся многогранность понятия «счастье» заключалась для неё в одном-единственном слове. Это слово - любовь.

И она нашла то, что искала, - внимательного, отзывчивого и преданного человека, идеального настолько, насколько вообще могут быть идеальны люди.

Он полюбил её. За что? Почему? Он и сам не знал. Да и уместны ли в любви подобные вопросы?

Она тоже полюбила его. Просто потому, что не могла не полюбить. А вместе с ним постепенно полюбила и всё, что ему нравилось: книги, которые он читал, музыку, которую слушал, фильмы, которые считал хорошими, блюда, которые ценил и стиль одежды, которого придерживался.

И пришло время, когда она полностью растворилась в любимом человеке, потеряв себя, свою индивидуальность. Он будто заслонил для неё весь мир.

Она жила только ради него, им одним, своей любовью к нему, его заботами, повседневными проблемами, удачами и провалами, сменявшими друг друга взлётами и падениями. Ей было радостно, когда он веселился, и грустно, когда бывал огорчён.

Она разделяла все его мысли, взгляды и убеждения, мечты, желания и планы на будущее - ведь у неё не осталось собственных. Он стал её микрокосмосом, её вселенной.

Но однажды он полюбил другую. За что? Почему? Он и сам не знал. Да и уместны ли в любви подобные вопросы?

И он ушёл. Ей нечем было его удержать, - ведь полностью растворившись в любимом человеке, она потеряла себя, свою индивидуальность. А у той, другой, были собственные мысли, взгляды и убеждения, мечты, желания и планы на будущее, - всё то, чего не осталось у неё.

…Она всегда знала, чего хочет от жизни. Точнее думала, что знает. Но она ошибалась. Ведь понятие «счастье» слишком многогранно, чтобы заключалась в одном-единственном слове. Даже если это слово - любовь…

© Copyright: Джемма Брент, 2012
Свидетельство о публикации №21204201690

                                                                                                    Эрмитажный театр. Алексей Рычков

Питер

Варвара Болондаева

 За окном гостиницы Новодевичьего монастыря проносятся стрижи. Смотрю на часы - полночь. Белые ночи.
У могилки Матронушки Босоножки толпятся люди, прикладываются к белому надгробию. В застеклённом ящичке напротив цветы и лампадка. Чуть дальше - Нева. Не могу удержаться, чтобы не залезть в воду. У ног мелькают серые мальки, поблескивают золотистые квадратики старинной мозаики, темнеют кирпичи с замысловатыми клеймами. Вода чистая и холодная.

Вокруг Александрийского Столпа на Дворцовой кружат байкеры. Перед Эрмитажем на газоне два медвежонка. А погладить можно? Смеюсь. Неделю назад, в Москве, мучилась от того, что не получается доработать рассказ "Пашка-фазан" - позарез нужно узнать, как пахнет медведь. Теперь же валяюсь на короткостриженной травке перед Зимним и тормошу звериное брюшко, щекочу чёрные блестящие ладошки.
- Так чем же ты пахнешь, Мишутка?
Медвежонок лижет меня в нос и довольно урчит. Не знаю, как взрослые медведи, а медвежата пахнут молоком.
Пите-е-ер, я снова здесь!!!

© Copyright: Варвара Болондаева, 2005
Свидетельство о публикации №2507200139

                                                                                                         William John Hennessy. The Pride of Dijon

Три с половиной секунды

Джемма Брент

Он сидел напротив и терпеливо ждал её ответа.

Она закрыла глаза. Ей не хотелось говорить, не хотелось думать, не хотелось в одиночку принимать решение. Ах, если бы он мог сделать это за неё...

Вот что значит «свобода выбора». А ведь насколько было бы легче просто плыть по течению, просто поддаться чужой силе воли, просто согласиться с неизбежным. Чтобы однажды можно было сказать: «Он вынудил меня поступить так, а не иначе»…

Ведь ей было очень страшно. Она смертельно боялась ошибиться, боялась оказаться неправа, боялась будущего, - точнее той неизвестности, которой оно было окутано, словно туманом.

Сомнения итак уже вконец измучили её хрупкую душу. Слишком много «за» и «против», слишком много «а если?..» и «что потом?..,  слишком много ответственности. Как же ей надоели все эти «жизненно важные» вопросы!..   

Она чувствовала ужасную слабость. Не было сил чтобы что-либо предпринять, не было сил, чтобы хотя бы взглянуть правде в лицо, не было сил даже, чтобы открыть глаза. Так она и сидела, плотно сжав покрасневшие от слёз веки.

Это были мгновения длинною в вечность. Перед ней протекали минуты, часы, дни, месяцы, годы, протекало всё её прошлое, протекала вся её жизнь, - существование в целом довольно однообразное, но которым она всегда по-настоящему дорожила.

Покой – это самое ценное, что у неё имелось. Поэтому так велик был соблазн всё бросить, соблазн от всего отказаться, соблазн опустить руки и жить дальше, так словно ничего подобного никогда не происходило.  Ей не раз приходилось это делать.

Но сейчас всё было по-другому. Она слишком хорошо понимала, что отступать поздно, понимала, что второго шанса у неё не будет, понимала, что когда-нибудь непременно пожалеет об этой утраченной возможности. И тогда она приняла решение.

У неё уже не осталось никаких сомнений. Она решила не сдаваться, решила бороться за собственное счастье, решила хотя бы попробовать что-то изменить до того, как станет слишком поздно. И вдруг ей показалось, что именно так и должно было быть.

Её охватила какая-то небывалая лёгкость. Теперь она уверовала в то, что заранее знала правильный ответ, заранее знала, как именно надо поступить, заранее знала, что уже не сможет повернуть назад, даже если бы захотела, и на самом деле выбор был сделан ею давно, - ещё до того, как он произнёс вопрос…

Она широко распахнула глаза  и сказала: «Да».

Ровно три с половиной секунды понадобилось ей, чтобы принять это решение.

© Copyright: Джемма Брент, 2012
Свидетельство о публикации №21204201672

Нам кажется, что это мы выбираем их в магазине... Наверно так оно и есть в реальном мире. Вот только...

Только, наверно, сначала они выбирают нас - всёпонимающие и всёпрощающие, всегда ждущие и всегда любящие, наши мягкие и пушистые Ангелы-Хранители...

                                                                                                             Juan Gonzalez Alacreu

                                                                                                                     Довбенко Виктор. Яблоки

   Яблочный спас - диадема на темени

   Благословенной страды.

   Кроет земля, разрешаясь от бремени,

   Яблочным градом сады.

   Гулко несутся по скату, по желобу,

   Игристым соком полны,

   Не доверяя ни возу, ни коробу

   Эхо минувшей весны.

   Выйди на улицу - стылую, зяблую,

   Где не во сне - наяву

   Падают звезды, как спелые яблоки,

   Прямо в сырую траву.

   Стой не дыша и смотри, зачарованный

   Кратким безвластием лет,

   Как под созвездием Малой Антоновки

   Борются ночь и рассвет...

   Денис Коротаев

                                                                                                                                            Виктория Самсонова

…После обеда трясем грушовку. За хозяина — Горкин. Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет — прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи еще густеют сочно, и только под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони — глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведет к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет в кулак.
— Погоди, стой... — говорит он, прикидывая глазом. — Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней... ну, маненько подшибем — ничего, лучше сочком пойдет... а силой не берись!
Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой; даже и толстый Трифоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа... грушовка!..
Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость, крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках...
И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший... с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад... — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой... и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца... и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки...
— Да пускай, Панкратыч!.. — оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, — ей-Богу, на стройку надоть!..
— Да постой, голова елова... — не пускает Горкин, — побьешь, дуролом, яблочки...
Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, — и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: «эт-та вот тряхану-ул, Василь-Василич!» Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут. Трясу и я, поднятый до пустых ветвей.
— Эх, бывало, у нас трясли... зальешься! — вздыхает Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, — да иду, черрт вас!..
— Черкается еще, елова голова... на таком деле... — строго говорит Горкин. — Эн еще где хоронится!.. — оглядывает он макушку. — Да не стрясешь... воробьям на розговины пойдет, последышек.
Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.
— Осенние-то песни!.. — говорит Горкин грустно. — Прощай, лето. Подошли Спасы — готовь запасы…  

Иван Шмелев «Яблочный Спас»

                                                                                                                                       Joanna Sierko-Filipowska

Летняя песенка

Сударушка

"Счастливой мошкою летаю,
Живу ли я иль умираю"

Э.Л.Войнич

Мне бог в аренду крылья дал,
Хоть проживу лишь лето.
Пусть не Икар и не Дедал,
Ведь главное - не в этом.

И гусеницей побыла,
Поела листьев вволю,
И в тесном коконе спала,
Но вырвалась на волю.

Теперь счастливым мотыльком
Порхаю так беспечно,
Не беспокоясь ни о чем,
Как будто время вечно.

Цветы мне дарят свой нектар,
Я хороша собою, -
Ценю природы щедрый дар,
Довольствуюсь судьбою.

На краткость жизни не ропщу,
О грустном забываю,
Вас, люди, легкости учу,
И радости желаю.

Счастливый миг неповторим,
Его не отравляйте,
Всё, что последует за ним
Достойно принимайте.

А если язычки огня
Вам крылья обожгут,
Взаймы возьмите у меня,
Ловите же, я тут!

© Copyright: Сударушка, 2004
Свидетельство о публикации №1407040071