15 декабря 37 года у консула Гнея Домиция Агенобарба и Агриппины младшей, сестры императора Калигулы и дочери знаменитого полководца Германика, родился мальчик, получивший при рождении имя Луций Домиций Агенобарб и вошедший в историю под именем императора Нерона.

   Узнав о том, что боги даровали ему сына, нежный папа высказался в том смысле, что от него и Агриппины ничего не могло бы родиться, кроме горя и ужаса для человечества – очевидно, ему было видней. Надо сказать, наследственность у ребенка была явно отягощенная, во всяком случае, с материнской стороны – Агриппина была дамой абсолютно циничной и с совершенно патологическим стремлением к власти. Соответственно воспитывался и малыш. На его глазах овдовевшая маменька, руководимая все тем же желанием властвовать, вышла замуж за собственного дядю, которого отравила, недолго думая, как только чадо вошло в возраст, допускающий занятие руководящего поста. Первые годы правления Нерона у руля находилась, в сущности, Агриппина, но когда император возмужал и не пожелал более подчиняться материнской опеке, он отстранил маму от государственных дел, ну а позже, раздраженный присущей ей манерой совать нос в его альковные перипетии, и вовсе отправил на тот свет, чему она, надо отдать ей должное, сопротивлялась до последнего.

   Ничего непривычного для Нерона в этой ситуации не было: он изрядно натренировался устранять неугодных или мешавших ему на сем свете. Вдвоем с маменькой они в свое время ничтоже сумняшеся отравили сына покойного Клавдия, Британника, поскольку он мог стать реальным претендентом на трон, а уж число надоевших женщин, до и после того отправленных в жизнь вечную, не поддается точному счету – некоторая логика в этом была: чем доставлять себе хлопоты, утрясая отношения с надоевшей бабой, прикончить ее, вот и вся недолга.

   Нельзя, впрочем, сказать, чтобы Нерон забавлялся исключительно физическими расправами – ему были присущи высокие художественные устремления. Ради того, чтобы спеть в театре, он готов был прозакладывать душу, причем не только свою: во время представления зрителям строжайше запрещалось покидать зал, так что некоторые из них прикидывались мертвыми, лишь бы попасть на свежий воздух. Это было тем более объяснимо, что голосишко у императора был весьма средний, чтобы не сказать резче, а манера исполнения отдавала дурной театральщиной.

Но любовь к искусству переполняла властителя, и он не мог удержаться от того, чтобы вновь и вновь не услаждать слух римлян. Понятное дело, восторги были ему обеспечены – кто же себе враг? – но этим он не довольствовался и организовал прекрасно обученную клаку, которая изображала уже просто экстаз. Что за радость выслушивать бурные рукоплескания, тобой же самим и инспирированные, бог весть, но императорская душа – потемки. Из того же ряда его «победы» на соревнованиях: быть увенчанным лаврами, несмотря на позорное падение с колесницы – это у Нерона было как нечего делать.

   Стремление к прекрасному одолело его до того, что он решил поджечь Рим – очень уж непрезентабельный был городок. Достоверных свидетельств его непосредственной вины в пожаре 64 года нету, но, надо сказать, очень, очень на то похоже.

   В общем, император был так себе. Так что его самооценка, увенчавшаяся финальной фразой: «Какой великий артист погибает» – явно и недвусмысленно завышена и свидетельствует о проблемах с критикой и рефлексией. Зато своими, отнюдь не благими, деяниями Нерон надежно обеспечил себе вечную память потомков – в конце концов, это тоже способ, не хуже других.