Ох, лес дремучий, кисель тягучий!
Он не красавец, но самый лучший.
Он не царевич, но взгляд кинжалом.
И не зовёт он, а я бежала б!

Не предлагает, а я взяла бы.
Что ж делать с жадной до счастья бабой…
Он прикоснётся – а я вся таю.
Он отодвинет, а я летаю.

А чтоб ты треснул! Совсем измучил!
Хожу, как ведьма, чернее тучи.
А как увижу – теряю разум.
Ах, в полынью бы сомненья разом!

Да что ж такое не то со мною?!
Что натворила, чему виною?
Приворожил ты меня, похоже.
Тебя замечу – мороз по коже!

Не стой так близко. Да уходи же!
…А он всё жарче, а он всё ближе…
И вижу: бьётся на шее жила.
И слышу шёпот: «Приворожила.»

Острый коготь самолёта полотно небес царапал.
На стене чернели ноты – жалкий след кошачьей лапы,
Что обои прорывала. Самолёта тень ловила.
Надо времени немало, чтоб горячее остыло.

Тот, кто гладил кошку эту, шерсть ерошил на загривке,
Мчался вскачь по белу свету то на бурке, то на сивке…
У неё теперь – свобода! Окна, двери – всё открыто.
Мы в любое время года с улетающими квиты:

Ведь когда они приедут, нас не будет на диване.
Вряд ли мы придём к обеду, хоть вернуться нас и тянет…
Успокоюсь понемножку. За печаль и за разлуку,
За оставленную кошку – я твою царапну руку.

Ночью троллейбусы - это лайнеры,
В море, а может в небе.
Ночь – это время мелодий Вагнера,
В них раствориться мне бы…

Не растерять - не посметь! - ни капельки,
Не расплескать из чашки.
Скрипка смычком, будто жадной сабелькой,
Кожу рвёт под рубашкой.

Музыка сладко свивает гнёздышко,
Ей в голове - как дома.
Утром её обогреет солнышко,
Птичий разбудит гомон.

Ну а сейчас я - скупая ключница.
В связке ключей басовых
Есть и скрипичный. Мы плохо учимся.
Снова зубрю основы.

Ночью троллейбусам, беглым узникам,
Нет до лентяев дела.
Стёкла готовы запомнить музыку,
Вот и пишите смело.

Стёклам, как женщинам, дайте нежности,
Терпкого вздоха метку.
Не зеркала; им-то что до внешности.
Гладят их пальцем редко.

Музыку буду вертеть я обручем,
Тонким кольцом на пальце.
Взяться бы мне за надёжный поручень,
Но... я ведь еду зайцем.

Долго декабрь увивался вокруг да около,
Ждал, чтобы всё на свете насквозь промокло.
Ох и сомкнул он тогда ледяные челюсти!..
Мог бы на горле, чтоб сразу. Да много чести!

Лёд на реке опоясал он мёрзлым берегом,
С улиц прохожих гнал торопливым бегом.
Землю на сумрачных кладбищах сделал каменной,
Под ноги оттепель сыпал небесной манной.

Женщине, что разлюбила, с глазами белыми,
Густо закрасил волосы свежим мелом.
Злую тоску нагонял вечерами чёрными.
Птиц снежной кашею потчевал вместо зёрен.

Как ни лютуй, день короткий - не хвостик заячий.
День подрастёт! На морозе дыханье жарче.
Солнце весною до льда и до снега голодно.
Сгинет декабрь от руки молодого года!

Утром будет всё иначе,
Без обиды, мудренее,
И вечерний счёт оплачен
Всем, что я в душе имею.

Ночью было не до шуток:
Звёзды прыгали на крышу!
А в другое время суток
Вещих снов я, жаль, не вижу.

Так шумели эти звёзды!
Барабанили и пели.
Я проснулась очень поздно –
Проспала, на самом деле.

Но в душе такое счастье!
Приходи, забудем ссоры.
Утром сгинут все напасти
И растают все раздоры.

Обними меня за плечи
И пойдём-ка, выпьем чаю.
Я сегодня так беспечно
Новый день с тобой встречаю.

Громко звали кого-то на том берегу,
Кто-то весело пел и кричал на бегу;
Солнце целилось в воду горячим лучом,
Над водой эхо теннисным мчалось мячом,
И стремглав рыбьи спинки мелькали, легки,
Огибая торчащие вверх поплавки.
Эхо брызнуло мелким дождём бирюзы
И застряло меж крыл голубой стрекозы.

Стрекоза обживала свой маленький рай,
Ухватившись за жизни коротенькой край.
Сжала лапками эхо и взмыла легко,
В камыши отнесла, там, где дно глубоко,
Бросив в воду, опять замерла в полусне…
Эхо слабо плеснуло и скрылось на дне.

Стало тихо.
Спокойно.
Минуты текли,
Чередой набегая на кромку земли,
Мы сидели, от счастья почти не дыша...
Глубоко-глубоко, где гнездится душа,
Трепетало в истоках начало начал.
Тот, кто создал весь мир, нас за что-то прощал.
Колебал мирозданье смычок золотой,
По струне-невидимке водя над водой…

Что нам жизнь, если мы до краёв ей полны!
В ней ни горя, ни зла, ни беды, ни вины.
Сыплем щедро горстями! И воздух, звеня,
Обнимая, целует тебя и меня.

Вот минуты созревшие падают ниц,
Тихо прыгая с кончиков влажных ресниц,
Насыщая вечерней росою песок.
Разве есть в многословье какой-нибудь прок?
Одного слова хватит. Под неба шатром
Мы ненужные звуки, как пятна, сотрём.

Предвечерняя лёгкая, зыбкая тень
В этот знойный, чарующий, медленный день;
Паутинка-мелодия, звон чистоты -
Это будто ко мне прикасаешься ты.
Из неведомо даже какой вышины,
Где далёкие птицы почти не видны,
Льётся песня про дни, что уйдут в никуда;
И про этот, где сонно бормочет вода,
Где за что-то подарен нам маленький шанс –
Ощутить невозможное здесь и сейчас.

Ночь съела солнце, а луну съел день.
Меня жуёт бессонница лениво.
А где-то лошадь встряхивает гривой,
Ей хорошо, и благодатна тень.

Полуденную дрёму заслужить
Непросто, если нет в душе покоя.
Позволь, я хоть на миг глаза прикрою,
Держась за яви маленькую нить.

Упрямой боли тонкий червячок
Растёт, питаясь звуками и светом.
Я всё ещё не сплю на свете этом;
По струнам скрипки прыгает смычок.

Но всё закономерно, всё пройдёт.
Поступки, люди; времена бессонниц -
Осенних ранних зорь - безликих сводниц;
Весной растает самый толстый лёд.

Прошу пощады, тёмных, сладких снов!
Ещё бы дождь, стучащий в окна мерно...
Болезни человечьи – все от нервов,
И самая опасная - любовь.

Тонкие, голубоватые пальцы,
Скользкие, будто бы тельце рыбье.
Ручка ребёнка в собачьем вальсе
Вся испорхалась по клавиш глыбам,

Темп замедляя в торосах белых,
Прыгая через утёсы чёрных.
Губки сожмёт от пассажей смелых,
Пот оботрёт об одежды ворох;

Ногтики ломкие в светлых пятнах -
Что за девчонка, зануда, плакса!
Топает худенькой ножкой ватной,
Злобствуя глазками в цвет метаксы.

Папа – король светлоликий. Мама
Вся в перформансе. Учись, малютка.
Старше становишься, это – драма;
Но остаёшься ребёнком жутким.

Время настанет, и коготочки
Станут – оранжевые кинжалы!
После ночей с августейшей дочкой
Как же следы от царапин алы…

Муж будет вождь! Но дано не всяким,
Даже привыкшим давно к короне,
К ручке приблизить уста вояки,
Ножку священную взять в ладони.

В жизни в руке не держала плети,
Ни головы не снесла единой!
Странные царские эти дети:
Путают следствия и причины.

Светит по высшей команде солнце,
И не прерваться престольной власти!
Сладко ли, солоно – как придётся:
В разнице вкусов ищите счастье.

А за решёткой садов дворцовых
Масти червонной гуляют бесы...
Счастье приносят не все подковы,
Счастьем владеют не все принцессы.

Офелия в испачканной фате
Отыщет путь к зиме, пройдя сквозь осень.
Не видя больше смысла в красоте,
Она любви и радости не просит.

Прошли весенних ливней времена.
И летней неги мягкие постели
Всё реже будет вспоминать она,
На плечи бросив рваные метели.

Что осень ей со всем её добром?
Ответчицей бесправною и нищей
Наказана неправедным судом
Коротким сном и грубой, скудной пищей.

Ей женщиной счастливою не быть.
Ещё девчонка, но уже старуха.
Ей всё равно: любить иль не любить;
Земля ей камнем будет или пухом.

Во взгляде белом умирает год.
Позёмка равнодушно лужи сушит.
И ведьмою безумною грядёт
Та, что теряет родственные души.

Ни щели нет в последнем полотне.
Награда для неё – венец покоя.
Она сказала: «Жизнь приснилась мне.
И я не знаю, что это такое.»

"Когда нечего делать, берутся за великие дела."

Еврейская пословица.

Беря пример с великого Ньютона,
С собою принеся кусок батона,
Под яблоней присев в надежде чуда,
Не жди, что чудо свалится оттуда.
Корми, мой друг, голодных голубей,
И, глядя вверх, нисколько не робей.

Не ждут тебя почётные медали,
Все яблоки давно уже упали.
Лишь сверху гневно каркают вороны,
Ведь ты для них ни грамма не учёный,
Пришёл ты подобрать научный плод,
Но не достиг ньютоновских высот!

Рассчитывать на лёгкую победу,
Нагуливая аппетит к обеду –
Не лучший способ достиженья цели.
Чтоб яблоки на голову летели,
Должна быть очень умной голова.
Ведь жизнь – она, приятель, такова!

Невидимый, безумно-монотонный
Ночной состав из тысячи вагонов,
Разбрасывая искры перед взлётом,
Спешит на встречу с чёрным поворотом,
Где ждёт его, несчастного, беда.
Он сгинет насовсем и навсегда.

Я между сном и явью, в лапах дрёмы,
Где мы с тобой уже почти знакомы;
Плыву в тумане, в дымке, в поднебесье.
Я – пассажир в чудовищном экспрессе.
Я сплю почти, миг – окунусь в себя,
Крушение состава торопя.

И как же страшно было бы, представь-ка:
Объятия сминают крик и давка.
Купе – скорлупка. Время чёрной спицей
Прокалывает мир, круша границы.
Ломило напоследок бы висок,
И ты сквозь пальцы, тая, тихо тёк.

Спасись во снах, не мне принадлежащих.
Я спрячусь в монотонных днях вчерашних.
Мы лишь задели крыльями друг друга
И в стороны рванулись от испуга,
Чтоб поезд сгинул, не задев судеб.
Пусть будет сладок день, как чёрный хлеб.

Тот чёрный хлеб – голодному подарок.
Ночной бег чёрен, блеск рассвета ярок!
Мокра подушка. Для тебя важна я?
Слеза – валюта малая, смешная
За всё блаженство выжившей любви.
Остановись, подумай, не зови!

Слеза - копейка! Малость. Но какая!
Её не завещаешь умирая.
Вовек такому сплаву не родиться.
Кому опасно выпало влюбиться –
Тот сам алхимик, воин и палач.
Я плачу; ты, пожалуйста, не плачь.

С тобой слаба. Одна – чего-то стою.
Будь далеко, будь где-то за чертою.
Я стрелка, что повёрнута на север,
И мой цветок – трёхлистный белый клевер.
Не поцелуй, не помни, не зови.

Живи, живи.

/ Суперлуние Обмана /

У той луны, что два последних дня
Сновала между Фудзи и Хоккайдо,
Всё выше поднимая ночью волны,
Скрывая округлившийся живот,
Случился нервный срыв. Весь мир кляня,
Пылая в небесах безумной жаждой,
Предсказывая беды, мор и войны,
Грозилась лопнуть, будто зрелый плод.

Сошла с ума, разделась донага.
И звёзды покидали небо мудро,
Кто в дымку прячась; кто за край небес
Стремился, обгоняя всех подряд;
Кто прыгал в пруд, минуя берега
И призывая медленное утро.
Наш кот, любитель лун, на крышу влез
И замер изваянием, распят.

Все ждали солнца, а луна, звеня,
Мертвящим светом яро исходила.
Мы беспокойно жмурились во сне
И прятали закрытые глаза.
Виновны ночью и при свете дня,
Мы думали: луны огромна сила.
Мы верили: не ей гореть в огне!
Мы знали: дом безумной – небеса.

Но оказалось – всё наоборот.
Луна страдала жалко и жестоко
И родила в итоге пустоту,
И умерла одною из смертей.
Тут совершило небо поворот
И, отвернув всевидящее око,
Благословило новую.
Не ту.
Всё стало, как всегда.
Как у людей.

Запотевшее стекло
И поленца треск печальный...
Вдоль аллеи тёмной, дальней
Столько листьев намело!

Оторвись от косяка,
Без тебя мой дом не рухнет.
Он пока ещё не рухлядь,
Он построен на века.

Тишина трещит по швам.
Слышишь, милый? Ну, иди же.
Поступь ночи ближе, ближе.
Заживает старый шрам.

Осторожней на крыльце:
Ты ступеньку не поправил.
Не играю против правил:
Лоб в морщинах, не в венце.

И калитку затвори.
Я потом запру засовы.
Будут ночью плакать совы,
Сон тревожить до зари.

Только ночи век - не быть!
И когда наступит утро,
Я пойму, что утро - мудро,
И возьму за кончик нить,

Что начало в волосах
Обрела, сияя белым,
И смотаю между делом.

Вот и высохли глаза.

Дай мне принюхаться по-кошачьи
К рвущимся в форточку песням липы!
Жмуря глаза, я почти не плачу,
Чуя вполуха асфальта всхлипы.

Пахнет асфальт горячо и остро,
Он отбивается от напасти.
Всё в этой жизни предельно просто!
Ливень в жару – это приступ счастья.

В чёрной ночи` расцветает сила,
Рвутся полотна небес стократно!
Дай же мне выйти под ливень, милый.
Пара минут – и вернусь обратно!

Буду искриться, звеня, зелёным,
Небо прокалывать жёлтым взглядом;
Алые чувства дарить влюблённым,
Я переполнена, мне не надо!

Я запеваю с дождём дуэтом!
Я запиваю восторг водою.
Так нереально прекрасно лето,
Щедро наполненное мечтою!

Полную грудь наберу метафор! -
Ливня запасы иссякнут вскоре.

...В августе тот же великий автор
Дождь сочинит, но уже в миноре.

Жил ветхий флаг, весь в пятнах, грязный, драный.
Служил бинтом в бою, врачуя раны;
Являлся знаком мужества и чести,
Был символом прощения и мести.

Он не гнушался древка от лопаты.
Гордился им и бедный, и богатый.
Он, волновавший до нутра, до дрожи,
Дороже был залитой кровью кожи.

Линялый призрак встреч и расставаний,
Предвестие времён и расстояний,
Надежду несший глупым бедолагам,
Что в битву шли, размахивая флагом.

Парады, почитания, атаки…
Накидка гроба; цель безумной драки;
Он реял и пугал, и вёл в походы,
Но даже флагам стиль диктуют моды.

Красив и горд, как древний иероглиф,
Постиран и заштопан, стал угодлив.
Поблек, опал; короче – износился.
А как на главный фланг вчера просился!

Счастливец, если в виде сувенира
Он в сундуках храним во имя мира,
Под ветерком на праздниках трепещет,
Позора не познав никчемной вещи.

Но идолам, кумирам, гимнам, флагам
Знакомы провидения зигзаги:
Сегодня ты царишь над головою,
А завтра служишь тряпкой половою.

Летели капели домой из сырых атлантик,
А кошка в окошке надела весенний бантик.
Лентяи линяли, меняли во сне окрасы,
А в битве за жизнь истощались боеприпасы.

Заливы солили морские живые грузы,
Чесали часы циферблаты чеширским усом.
Орехи в прорехи из беличьих гнёзд катились,
И как нам весну пережить, ну, скажи на милость?

Всё шилось внахлёст, ошивалось у самых шпилей,
Но разве наколешь на шпиль пару-тройку штилей,
Чтоб штилей запасы спасали во время бури?
Ведь буря – как пуля, ничем не потрафишь дуре.

А солнце лизало из лужи, сияя мельком,
Небесную синюю сладкую карамельку.
И сохли поля, и дышала земелька паром.
На лавках тепло старикам доставалось даром.

А всё-таки странное время – весна, не правда ль?
Всё выглянет из-под снегов – и цветы, и падаль.
Прости, я совсем не хотела… Ну что такого?
Бывает, что вовсе не счастье несёт подкова.

Бывает, что в лоб, что сорвётся с гвоздя - и ахнешь.
Всю зиму ждал счастья, а тут – обездвижен, чахнешь.
А я… от земли отрываясь, пою и плачу.
Из грязи да в князи! Дожить до весны - к удаче!

В сером доме, стоящем в начале бульвара торцом,
Есть окно, что заклеено на зиму лентой бумажной.
Из окна смотрит старая дама с печальным лицом,
То скрываясь за шторой, то вновь открываясь отважно.

«Я похожа давно на потерянный деревом лист,
Тот, что в воздухе стылом сейчас безнадёжно кружится…
Он, возможно, нелеп, но по-детски наивен и чист.
Лист оторван от жизни, он - стаи лишённая птица.

Где ты, старый дурак? - плачет тихо и горько она. –
Что же ты не идёшь на прогулку в наш скверик осенний?
Я так немощна, господи! И бесконечно грустна,
Оттого что никак не могу научиться смиренью.

Как же вынести муки телесного плена души,
Принимая достойно болезнь, седину и морщины?
Друг мой старый, мой верный, меня покидать не спеши!
Что в сравненье с тобой молодые, пустые мужчины?»

Складку тонкой гардины в прозрачный зажав кулачок,
Лапкой сухонькой в мелких коричневых точечках-пятнах
Утирает глаза, утирает, ещё и ещё,
Рассуждая тихонько о смыслах, одной ей понятных.

Только счастье пока не покинуло эти края!
Он приходит: кашне в тон пальто, руки в чёрных перчатках,
Ищет взглядом окно, улыбается ей: «Вот и я!»
Сохнут слёзы, смеётся она, и теперь - всё в порядке.

Мечте вослед мы шли за горизонт,
Руками полируя ручки вёсел.
А впереди всегда маячил тот,
Кто был быстрей и кто нам вызов бросил.

Наш капитан командовал: "Вперёд!"
И тайно прятал кортик за спиною.
А мы считали: он-де нам не врёт,
Клянясь душой и кровью ледяною.

Порхали, будто бабочки, ножи,
И золото клеймило дух и тело.
Пусть клады часто были - миражи,
Но даже мысль о кладах сердце грела!

Спина - мишень, и нет надёжных рук;
Желты глаза, как старые монеты.
Свистали нас наверх под крючьев стук,
Хоть свист в походе - скверная примета.

Мы, в общем, рыбий праздничный обед,
А жизнь - всех драгоценностей дороже.
Мы поняли: в гробу карманов нет,
И в саване их тоже быть не может.

Ловите солнце в шляпы, господа!
Пусть отдохнут мушкеты и пистоли.
Наш лучший клад - Полярная звезда,
А посему - сушите вёсла, что ли.

Бабочка утром
Ушиблась о листопад.
Осень настала.

Если зима бьёт Венецию по лицу -
Мир обезумел! Наверное - быть беде.
Плачут русалки по городу-мертвецу,
Из-подо льда не пробиться живой воде.

Сгинь и замёрзни, Пьеро. Арлекин, замри.
Как леденеют глаза на сыром ветру!
Кажется, вы заключили со мной пари,
Что никогда вас из памяти не сотру?

Губ голубых замерзает под гримом твердь,
Белые пальцы белее холодных льдин.
Клоуны, вы же несёте не смех, а смерть,
Хоть ненавидеть вам зрителей нет причин.

Клоунов, страшных и злых, что идут по льду,
Дети боятся и прячутся кто куда.
Прочь уходите, не кличьте сюда беду!
Если приблизитесь к детям - придёт беда!

Что остановит вас? Ваша ли в том вина?
Тихо ребёнок лицом мне уткнётся в грудь.
Встретимся, может быть, после.
Когда-нибудь.


© Copyright: Рита Волкова, 2014
Свидетельство о публикации №114120601264

Художник Валентин Коротков, "Зима в Венеции".