Инспектор Савельев выбрал старый универсал почти без раздумий. Машина шла ровно, не виляла, скорость держала разрешённую, но выглядела слишком удобной для проверки: облезлый серый кузов, дачные ящики на заднем сиденье, пожилой водитель за рулём. На таком человеке легко показать строгость, особенно на пустом участке дороги, где до ближайшего поста далеко, а проезжие машины не любят задерживаться у чужих разборов.

Павел Матвеевич остановился у обочины аккуратно, включил аварийный сигнал и опустил стекло. Он ехал на участок после поликлиники: в багажнике лежали коробки с рассадой, пакет с лекарствами для соседки и старая книга, которую он собирался дочитать вечером. В салоне пахло влажной землёй от рассадных стаканчиков. Этот простой дачный порядок держал его в хорошем расположении духа, пока к машине не подошёл молодой инспектор с лицом человека, заранее недовольного всем, что увидит.

— Документы, — сказал Савельев, не поздоровавшись.
Павел Матвеевич протянул папку. Инспектор перелистал бумаги, задержался на водительском удостоверении, потом посмотрел на старика, на его выцветшую рубашку, на стоптанные ботинки и словно утвердился в каком-то своём решении. Второй сотрудник, прапорщик Рыжов, стоял у патрульной машины и лениво крутил в руке жезл. Индикаторы на нагрудных камерах у обоих не горели, и Павел Матвеевич отметил это спокойно, без движения бровей.

— Выйдите из машины.

— Причина? — спросил он.

— Проверка. Не устраивает?

— Я не спорю. Просто прошу назвать основание.

Савельев усмехнулся, будто услышал дерзость. Он привык к другому: человек тушуется, суёт документы, торопливо объясняет, куда едет, а потом соглашается на всё, лишь бы отпустили. Этот старик не суетился. Не давил связями, не заискивал, не повышал голоса. Именно это и раздражало сильнее всего.

Павел Матвеевич вышел, опираясь ладонью о дверцу. Колено тянуло после давней службы, но он давно научился не показывать лишнего. Савельев обошёл универсал, открыл заднюю дверь и откинул ткань с ящиков.

— Что везём?

— Рассаду. Помидоры и перец.