О   НЕРАЗДЕЛЁННОЙ   ЛЮБВИ

И   О   МОРОЖЕНОМ

Любимая, меня ты не любила…

А я тебя до чёртиков любил!

Хоть ты мне ничего не подарила,

Однажды я морожено купил.

Ещё купил тебе я шоколадку,

Конфетки две, а, может, даже три.

Тебе устроил жизнь такую сладку,

Награды ждал я с трепетом внутри.

А ты морожено моё умяла

И шоколадку съела не спеша.

И все конфетки три с собой забрала,

Взамен мне не оставив ни шиша!

Михаил Романенко

25.01.1991 г.   г. Железнодорожный Московской обл.

КАК   ЖАЛЬ   МНЕ
РАССТАВАТЬСЯ   С   НЕЛЮБИМОЙ

Как жаль мне расставаться с нелюбимой,

Которую ещё не полюбил.

Которая влечёт с какой-то силой,

Что гонит сон, который явью был.

Печальна ты, грустна, не улыбнёшься.

И тайну вечную, о, женщина, несёшь…

А завтра утром, как и все, проснёшься

И на работу, как и все, пойдёшь.

И будет, как у всех – дела, дела, делишки.

В заботах день проходит веселей.

А где-то далеко растёт сынишка,

Он – стержень жизни и любви твоей.

И потому, что б в жизни ни случилось,

Ты всё на свете сможешь превозмочь!

Желаю я, чтоб ты опять влюбилась

И, как венец любви, родила дочь.

Всё может быть. Захочешь – так и будет.

Ты – женщина, начало всех начал!

Кто мудрость эту древнюю забудет,

Тот в бухте Счастья не найдёт причал.

Как жаль мне расставаться с нелюбимой…

Михаил Романенко

16.01.1989 г.   пос.Мещерино Московской обл.

Гл. 18   АРМИЯ.  

ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКИЙ.

    Итак, едва я окончил техникум, так тут же получил повестку на призыв. Военкомат не дремал. А на медкомиссии меня прокрутили заранее. Весьма забавно она проходила. Мы, будущие воины, раздетые догола, шли от стола к столу, от врача к врачу. Всё это было очень быстренько, очень бодренько. Причём, в основном, врачами были женщины. Так, что ещё тогда меня приучили раздеваться перед женщинами без стеснения. На завершающем этапе комиссии суровые мужики спрашивали каждого, где бы он хотел служить. Не помню, что я пожелал, но оказался там, где оказался.

    Была в то время у народа забава – в Армию провожать. Проходили проводы шикарно, собирались, как на свадьбу. И меня так же провожали - всей деревней. Кто смотрел старый фильм «Максим Перепелица», может себе это представить. Почти как в фильме, только зимой и в доме. В отличие от фильма меня не пугали тем, что не пустят в Армию. Я был вполне положительным. От волнения, видимо, меня поташнивало, я не мог ни есть, ни пить. У меня даже поднялась температура. Уже отслужившие в Армии рассказывали мне о том, как надо себя там вести. По их совету я надел на себя самое тряпьё, которое потом будет не жалко выбросить. Поскольку, если я буду одет прилично, то эту одежду всё равно у меня отберут «старики». Выглядел я хуже  пугала, которое бывает теперь у меня на даче. Жаль, что никто меня не сфотографировал.

    В 8 часов утра 11 января 1966 года я должен был явиться на место призыва. Я и провожающие меня, человек десять, рано утром доехали на электричке до станции Салтыковская, а оттуда пешком пошли до Балашихи на место сбора – стадион.  Впереди нас и позади шли такие же группы, орущие пьяные песни. На стадионе стоял крытый грузовик. Из толпы вновь подошедших быстренько выявляли призывников и, не давая времени на долгие проводы, куда-то увозили. В мгновение ока я оказался в утробе грузовика. По ощущениям от движения я понял, что мы совершили почти полный круг почёта вокруг стадиона, куда-то вильнули и очень быстро приехали. Мы оказались в Балашихинском военкомате, в  двухстах метрах от стадиона. Двери Военкомата захлопнулись. Всё! Связь с внешним миром прекратилась.

    Уставшие за бессонную ночь и обрыдавшиеся родственники и друзья бодренько потопали домой отсыпаться, а мы слонялись, сидели и лежали в здании Военкомата, гадая, что с нами будет дальше. Пьяные трезвели, трезвые допивали и доедали то, что было с собой взято из дома. Нас никто не кормил и не поил. И ничего не объяснял. Так мы промаялись до вечера.

    Вечером нас погрузили на грузовики и опять, ничего не объясняя, куда-то повезли. Оказались мы в Москве на Ярославском вокзале. Под присмотром офицеров и сержантов мы заняли полностью два вагона электрички. Куда-то поехали.  Часа через три приехали. Снова  в грузовики. Приехали в баню. Мытьё практически холодной водой, наспех. Выдают обмундирование. Одеваемся.  «Старики» отбирают у нас новые шапки, гимнастёрки, брюки, сапоги, взамен отдают своё. Никто не сопротивляется. Топаем в казарму. Глубокая ночь, наверное, часа три. Казарма огромная, на целый батальон. Длинный коридор, вдоль него разделённые перегородками отсеки с двухэтажными панцирными кроватями. В казарме спёртый воздух, вонь от портянок, непрерывный кашель  то тут, то там.  Сонные солдаты,  в белом исподнем и сапогах, как  привидения, бредут по нужде и обратно.

    Нам дают команду ложиться спать на свободные койки. Падаем, как подкошенные, и проваливаемся в сон. Подъём! Резкий крик сбрасывает нас с коек. 6 часов утра. Вокруг невообразимая суматоха. Первый взвод – строиться! Третий взвод – строиться! Нам говорят, что нас эти команды не касаются, нам можно поспать ещё один час.

    Подъём. Умываемся, кое-как заправляем койки. Завтрак. Столовая в другом корпусе. После завтрака начинается наша военная служба. Оказывается, мы попали в учебное подразделение по подготовке специалистов связи в город Переславль-Залесский Ярославской области. Из нас будут готовить телефонистов. И вся эта часть казармы – батальон телефонной связи. А наш адрес теперь – в/ч 74306к.

    Наша войсковая часть оказалась стоящей на окраине города, на возвышенности, недалеко от Горицкого монастыря, с прекрасным видом на Плещеево озеро. То самое озеро, на котором Пётр 1 строил свой первый флот и устраивал морские сражения. Там, на берегу Плещеева озера, есть музей, в котором  выставлен один из ботов Петра 1. Музей так и называется «Ботик». В Плещеевом озере, единственном в мире месте, водится так называемая царская селёдка, которая изображена на гербе города Переславль-Залесский. Озеро большое, пятнадцать километров в длину и восемь в ширину. Очень мелкое у берега. Чтобы искупаться, нужно пройти несколько сот метров по мелководью, как на Азовском море. Необычайно красивые, восхитительные закаты над озером, красивее которых я нигде не встречал.

    Всё это я узнал и увидел позже. А пока нас учили армейской жизни. Научили тому, как подшивать воротничок гимнастёрки, наматывать портянки, правильно носить обмундирование. Научили ходить и бегать строем. Каждому приписали СКС – семизарядный карабин Симонова, противогаз. Почти ежедневно мы это чистили, протирали. Научили подъёму, одеванию и построению за сорок пять секунд. Пока не сгорит спичка в руке сержанта. Ежедневно учили Уставы. Научили беспрекословно выполнять команды и приказы. Всё это называлось курсом молодого бойца. А немногим, чем через месяц, мы приняли присягу.

    Армейская наука и дисциплина давались мне не очень тяжко. А были и такие, которые плакали, не в силах привыкнуть. Таким не везло вдвойне, они становились объектами насмешек и злых шуток. А наш взвод был далеко не ласковый. Он состоял из двух группировок. В одной Балащихинские и Железнодорожненские ребята, в другой – из подмосковного Чехова. Весь наш спецнабор был из ребят, только что закончивших техникумы. Чеховские были хулиганистее нашей группировки, хотя их было и меньше. Но они верховодили во взводе, были застрельщиками всяких проказ и даже издевательств. Однажды вместо одеколона после бритья я обнаружил в своей тумбочке флакон с мочой. Потом на подъёме в моём сапоге оказался чугунный шар. Я чуть не пришиб обидчика из Чеховских. Меня поддержали двое: один из Балашихи и один из Чехова. Больше никто не пытался надо мной подтрунивать. А я вынес из этого своё заключение: ни в коем случае нельзя подавать виду, что тебя это злит. Иначе, так и будут изголяться над тобой.

    Условия быта были спартанские. Умывальники только с холодной водой. Туалеты – ряды бетонных параш с отверстиями в холодном, отдельно стоящем помещении, за пределами казармы. Территория была большая, различные классы для занятий, спортзал, столовая, кинотеатр были разбросаны по ней. Перемещения в перерывах занятий от одного места до другого только бегом, в гимнастёрках в любую погоду. Утром – ежедневная пробежка и физкультура. Попали мы на службу в морозы. Где-то через десяток дней, как обычно, утренняя пробежка. Гимнастёрки, шапки с завязанныминаверх ушами. А мороз был за тридцать. Возвращаемся с пробежки, а у меня уши твёрдые, отморозил. Кое-как оттёр снегом, некогда, через пять минут построение в казарме. Уши к вечеру набухли и сотрясались, как холодец,  при каждом движении. Потом их мне чем-то в санчасти мазали, они облупились, зажили,  но до сих пор быстро мёрзнут на холоде.

   Другая «прелесть», которую я заработал  в Переславль-Залесском. Это связано с суточным нарядом в столовую и кухню. Народу кормилось там много, ели в две-три смены. Посуда алюминиевая, а мыть её нужно почти непрерывно в течение суток. Вы пробовали мыть алюминиевую посуду после жира? Её хрен отмоешь. Приходит дежурный по части, проводит пальчиком по миске и говорит: «Немедленно перемыть». Воду погорячей, хлорки и извести побольше. Быстрей, быстрей! Оппочки! К концу кухонного наряда руки в язвах, прожёг кожу. Потом в санчасть. Каждый палец смазали мазью Вишневского и забинтовали. Руки, как в белых перчатках. Красиво! Только от службы и всего с нею связанного никто тебя не освобождает. Прошёл и это.

    Ещё одна «радость». Это, когда натираешь ноги в сапогах. Лечение также проходит без отрыва от военной службы. И это прошёл. В результате комплекса  вышеперечисленных факторов пошли по мне фурункулы, а позже и карбункулы с температурой, от которых я смог избавиться только через несколько лет после дембеля.

    Ну, что ещё? Нажил какой-то желвак под левым соском в груди. Вырезали. Два дня был в госпитале. Потом сержант заставил меня подтягиваться на перекладине, шов разошёлся. Умудрился я подхватить и воспаление лёгких этой зимой. Десять дней пролежал в лазарете. Не брился и ничего не делал. Какое это было счастье!

    Что касается военного дела и обучения по специальности, то всё шло своим чередом. Каждый день строевая подготовка,  иногда стрельбы, включая ночные, подъёмы по тревоге. Раз подняли батальон под утро, лето уже было. Шинели в скатку на шею, противогаз на плечо, сапёрная лопатка на поясе, вещмешок за спиной. Бегом! Вперёд! Бежим мимо сонного города. Штыки примкнуть! Газы! Противогаз на морду. Рассредоточиться цепью! В рукопашную! В атаку! Не скрою, аж мороз по коже. Чувствуешь себя частицей единого мощного механизма. Хорошо никого впереди не оказалось. Добежали до музея «Ботик». Стой! Снять противогазы! Вольно! Раздеться и купаться! Да, наверно, так и Пётр 1 в войну играл.

    Дважды ко мне приезжали гости. Сначала брат и Колька Корсаков. Меня ненадолго отпустили в увольнение. А потом мать приезжала. Тут уж меня отпустили на сутки. Мы сняли в частном секторе комнатушку, где и переночевали на матрасах на полу.

    Увольнения были нечастые, меньше одного раза в месяц. Денег почти не было, развлекаться было не на что. Солдатам тогда платили 3 рубля 80 копеек, из которых львиная доля уходила на ткань для подворотничков, гуталин для сапог. Оставался шиш с маслом. На этот шиш можно было купить банку сгущёнки или порцию пельменей в городской столовой. И это было большой радостью.

    Вечером, как и положено, мы ходили на вечернюю прогулку.  И должны были петь. Наш взвод выбрал своей песней популярный тогда шлягер «Чёрный кот». Ну, да, тот самый. «Чёрный кот от усов до хвоста был черней, чем сама чернота» и так далее. Представьте взвод взрослых ребят, тридцать человек, орущих эту песню. Не поющих, а именно орущих! Мало этого. Кто-нибудь из шкодных Чеховских даёт потихоньку команду: «Давай левой». И тридцать воинов, чеканя строевой шаг, усиленно бьют левой ногой, а правую спокойно приставляют. Получается этакая хромая черепаха. А сержант с нами ничего сделать не может. Приходится давать команду «Вольно».

    Другое забавное явление на вечерней прогулке. Почему-то нашему начальству хотелось периодически покрасоваться на улицах города. И весь батальон, свыше трёхсот человек топал строевым шагом по городу с песней «Когда поют солдаты, спокойно дети спят». В десять часов вечера! Думаю, после этого дети ещё долго не могли заснуть.

    А однажды наш взвод устроил забастовку. Кого-то из нашего взвода неправильно наказал сержант Михайлишин, дав ему наряд вне очереди. Опять же Чеховские, впереди планеты всей, подговорили устроить акцию протеста. И очень своеобразным образом. После вечерней поверки по команде « На отбой, вольно, разойдись» наш взвод остался стоять на месте. Михайлишин попробовал снова, взвод стоит. Он побежал за помощью. Пришёл старший сержант с очень интересной фамилией Школа. « Ну, что, войско, пошутили и хватит». Дал команду – стоим. « Вы что? Под трибунал захотели?» Страшно, но стоим. Вытаскивает из наших рядов самого щуплого, Женьку Тюрленева и даёт команду лично ему. Женька, бледнозелёный, стоит. «Сгниёшь в дисбате!» - Женька стоит. Школа куда-то торопливо уходит. Мы стоим. А заранее договорились, что пойдём на отбой только, когда нам скомандует командир взвода лейтенант Серков. Через минут двадцать прибегает запыхавшийся Серков, даёт команду на отбой, и мы тут же её выполняем. А потом сладострастно слушаем, как в каптёрке гремят маты-перематы, даже чуть-чуть стены трясутся. Это Серков устраивает разборку с нашими сержантами. Ну, Тюрленев – молодец! Такое испытание выдержал. Я даже не знаю, а смог бы я так? Позже мы с ним стали друзьями, он из Железнодорожного. Как и я, после Армии, устроился на работу в наш родной КГБ, только офицером не стал, уволился. Я часто бывал у него дома, он вместе с женой был у меня на пятидесятилетии. Когда я уехал жить в Курчатов, то стал встречаться с ним совсем редко. Уже несколько лет и вовсе я его не видел.

    А Михайлишин после этого случая вообще стал бояться нами командовать. Вообще-то, он был парень неплохой. Зря его мы так опустили. Всё Чеховские! Особенно, один. Жуткий был шкода и матершинник.

    Там же, в этой же войсковой части, познакомился я с Володей Назаровым. Он служил в соседнем батальоне, где готовили телеграфистов для засекреченной связи. Знакомство было не очень близким. Мы тогда ещё не знали, что попадём на второй этап своей службы совсем рядом.

    Весной наша часть была брошена на помощь сельскому хозяйству. В течение недели мы жили в деревне. Наш взвод разместили в школе, а лейтенант Серков квартировался где-то в деревне. Он не просыхал от самогона. Нам это было на руку. Такая вольница! Санаторий да и только! Выполняли разную работу. Перелопачивали зерно на току, сушили, копали какие-то котлованы для построек. И всякое разное другое делали. Я и здесь умудрился попасть в приключение. Однажды меня командировали за кирпичом на кирпичный завод. Поехал я и водитель из колхозников. Погрузили кирпич, едем назад. А дорога вся убитая насмерть. Колдобины, канавы, скользкая, грязная. На одной колдобине – хрясь! Остановились, дверцы кабины заклинило, еле вылезли. Смотрим, а наша машина-то переломилась. Рама сломалась между кузовом и кабиной. Кирпич наехал на кабину, но не проломил, а только немного смял её. Хорошо, что ехали медленно. А то нас этим кирпичом бы и расплющило.

МАСТИКА   «ШТРИХ»

ИНСТРУКЦИЯ   ПО   ПРИМЕНЕНИЮ

Есть занятные вещицы,

В мире много разных их.

Коль пришлось уж ошибиться,

То возьми мастику «Штрих».

Может, хочешь что добавить,

Может, хочешь что убрать?

Ну, а если не лукавить –

Букву в слове поменять?

Ну, а если кто захочет

Вместо стенки сделать дверь,

Пусть замажет пару строчек.

«Штрих» поможет, мне поверь.

Там, где горе – будет радость,

И добро -  где было зло.

Там, где горько – будет сладость.

Не везло – так повезло.

Потому тебя прошу я,

Милый друг, ты не спеши:

Не пиши напропалую,

Заточи карандаши –

Ты попробуй справа – слева…

Посмотри со всех сторон.

Штрих любой – волшебник целый,

Не такой простой уж он.

Ну, а в жизни бурной этой,

В море встреч, знакомств, разлук,

Словно в беге эстафетном

Каждый штрих – вдруг новый друг?

Михаил Романенко

29.11. 1987 г.   г. Старый Оскол

ВЕЧНОЙ   ЖИЗНИ   СУТЬ

Сегодня был удачный день.

В лесу нашёл трухлявый пень,

А возле пня шеренгой в ряд

Десятки молодых опят.

Красавцы все, как на подбор,

Собою украшали бор.

Их резать было очень жаль.

Подкралась к сердцу вдруг печаль.

Постиг я вечной жизни суть:

Земной свой завершая путь,

Даём мы новому ростки.

Без сожаленья. Без тоски.

Михаил Романенко

29.09.2011 г.   г. Курчатов