Гуммиарабик — старинный клей для папье-маше

История одной подушки.

Давно, лет тридцать назад, в только что открытом павильоне на ВДНХ, я увидела «живой экспонат» - женщину, которая плела салфеточку с изображением Спасской башни Кремля. Со мной была моя бабушка и она объяснила, что это – кружево, а смешные палочки – коклюшки. Поразительно, но в мои 11 лет, из всей огромной выставки я больше ничего не запомнила. Более того, пообещала себе - обязательно научиться плести кружева! Помогла перестройка: пришлось менять работу, появились курсы. Я пошла, научилась сама и стала учить других – так хотелось поделиться радостью кружевного рукоделия! Однажды на отчетной выставке курсов ко мне подошла девушка и рассказала, что её бабушка родом из-под Ельца всю жизнь плела кружево, но, к старости, зрение стало подводить, и она ищет, кому бы передать подушку, на которой плетут кружево, коклюшки с булавками и сколки, но найти никак не может. Соглашалась я неохотно, было очень неловко забирать у человека самое для него дорогое, а с другой стороны – любопытно было посмотреть: как плели кружево раньше? Созвонившись с Прасковьей Ивановной Волковой, так звали внучкину бабушку, я купила мягких пряничков к чаю и поехала в Елец. Родилась Прасковья Ивановна в 1905 году в деревушке с дивным названием Благодать Липецкого уезда, что на юго-востоке современной Липецкой области. Как теперь пишут, название деревушке дал местный помещик из-за особо живописной природы. Правда, кружево там не плели. В крестьянской семье Паша была старшей из четверых детей, и, чтобы матери было полегче, пятилетнюю девочку отдали на воспитание к бездетной тетушке в другую деревню. Вот там-то и плели кружева! Плели все – женщины, девочки лет с семи и даже - мужчины! «Как мужчины?»- спрашиваю:«Дело-то не мужское?» «А кто ж ему что скажет? Он ведь – хозяин!»- лукаво парирует баба Паша. Сначала маленькая девочка, стояла за спинами взрослых, благоговейно подавая булавочки, а когда ей исполнилось семь лет, дядя нарезал ей коклюшек из звонкого орешника и набил подушку для плетения кружева. От счастья, что у нее теперь есть СВОИ коклюшки, девочка не спала всю ночь. Шёл 1912 год… Теперь, вместе со взрослыми, после крестьянской обычной работы: скотина, поле, огород, помыв руки начисто и обязательно с мылом, она садилась плести кружева. « Неужели в деревнях тогда было мыло?» - спрашиваю. «А чего ж не быть? До войны-то всё было. Это потом, в четырнадцатом, мужиков всех в армию забрали, так и стали мы с голоду пухнуть. Лебеды мать напарит, а от нее сытости никакой…Чтобы выжить, на поденщину нанимались, на прополку..» А дальше, всё, как по учебнику Истории… После Первой Мировой войны- революция, потом –гражданская… Уехала на заработки в Москву, училась в ликбезе, потом вернулась, вышла замуж, родились дети, снова война… А кружево…? Через все лихолетья, как отдушина, как украшение не мудрёной крестьянской жизни – и своей, и для родных, и для знакомых. Сквозь все переезды, беды и радости с собой бралась та самая подушка и коклюшки, что сделали для неё в детстве. Для Паши теперь слово подушка не означало под-ушко, а была по-Душе… Так, слово за слово, просидели мы с Прасковьей Ивановной весь день. За окном стемнело, я ехала домой в ночном поезде, но теперь казалось мне, что вместе с подушкой для кружев, передала мне Прасковья Ивановна – всю свою жизнь… Дома я ещё раз перебрала бесценные сокровища: сколки на оберточной бумаге, на попавших под руку картонках и конвертах, без прорисовки: одни наколы от булавок, с изумлением вчитываясь в названия, звучавшие, как музыка. Вот этот край – «гребёнка», а это на прошивках - «мушки», «через пышечку жучок», «три круга разных»… Примерила к рукам коклюшки, украшенные насечками, и – подушку, ту самую!!! А ещё к подушке прилагалась, в качестве подставки, круглая корзина без ручки – «посявочка», такими сеяли по весне просо. Прасковья Ивановна плела только мерное многопарное кружево, для которого такая подушка идеально подходила устойчивостью (весом она около 5кг!) и размерами: рабочая длина -1 метр. Сцепное кружево плести на такой подушке с корзинкой тоже очень удобно: подушку легко установить в корзинке под любым углом, а коклюшки просто откидывать по кругу в стороны. Диаметр подушки около 32см., а ширина – 24см. Все эти годы я плела кружево на подаренной мне подушке, но посмотреть из чего и как она сделана – не дерзала, слишком ценный подарок! Знала, что внутри – солома. Но вот для статьи решилась слегка подпороть льняную обшивку и посмотреть во внутрь. Заглянула – и ахнула! Как же хорошо сохранилась солома за почти 100! лет службы! Солому, видимо, раскладывали поперек узкой длинной рогожки, затем утягивали в сноп, лишнее обрубали, а в середину снопа забивали деревянные клинья, чтобы подушка была более тугой. Поверх рогожки подушка полностью обшивалась льняной тканью. Со временем солома выкрашивалась, и в подушку подбивали клинья. В моей я насчитала четыре клина. Так через века и расстояния передаются нам заветы и мастерство Предков. Мы не имеем права не принять их, так как нарушим этим связь времён. 

– То есть как же… мужика?
– Ну, да, простого мужика… какие обыкновенно бывают мужики! Он бы нам сейчас и булок бы подал, и рябчиков бы наловил, и рыбы!
– Гм… мужика… но где же его взять, этого мужика, когда его нет?
– Как нет мужика – мужик везде есть, стоит только поискать его! Наверное, он где‑нибудь спрятался, от работы отлынивает!
Мысль эта до того ободрила генералов, что они вскочили как встрепанные и пустились отыскивать мужика.
Долго они бродили по острову без всякого успеха, но, наконец, острый запах мякинного хлеба и кислой овчины навел их на след. Под деревом, брюхом кверху и подложив под голову кулак, спал громаднейший мужичина и самым нахальным образом уклонялся от работы. Негодованию генералов предела не было.
– Спишь, лежебок! – накинулись они на него. – Небось и ухом не ведешь, что тут два генерала вторые сутки с голода умирают! сейчас марш работать!
Встал мужичина; видит, что генералы строгие. Хотел было дать от них стречка, но они так и закоченели, вцепившись в него.
И зачал он перед ними действовать.
Полез сперва‑наперво на дерево и нарвал генералам по десятку самых спелых яблоков, а себе взял одно, кислое. Потом покопался в земле – и добыл оттуда картофелю; потом взял два куска дерева, потер их друг об дружку – и извлек огонь. Потом из собственных волос сделал силок и поймал рябчика. Наконец, развел огонь и напек столько разной провизии, что генералам пришло даже на мысль: «Не дать ли и тунеядцу частичку?»
Смотрели генералы на эти мужицкие старания, и сердца у них весело играли. Они уже забыли, что вчера чуть не умерли с голоду, а думали: «Вот как оно хорошо быть генералами – нигде не пропадешь!»
– Довольны ли вы, господа генералы? – спрашивал между тем мужичина‑лежебок.
– Довольны, любезный друг, видим твое усердие! – отвечали генералы.
– Не позволите ли теперь отдохнуть?
– Отдохни, дружок, только свей прежде веревочку.
Набрал сейчас мужичина дикой конопли, размочил в воде, поколотил, помял – и к вечеру веревка была готова. Этою веревкою генералы привязали мужичину к дереву, чтоб не убег, а сами легли спать.
Прошел день, прошел другой; мужичина до того изловчился, что стал даже в пригоршне суп варить. Сделались наши генералы веселые, рыхлые, сытые, белые. Стали говорить, что вот они здесь на всем готовом живут, а в Петербурге между тем пенсии ихние всё накапливаются да накапливаются.
– А как вы думаете, ваше превосходительство, в самом ли деле было вавилонское столпотворение, или это только так, одно иносказание? – говорит, бывало, один генерал другому, позавтракавши.
– Думаю, ваше превосходительство, что было в самом деле, потому что иначе как же объяснить, что на свете существуют разные языки!
– Стало быть, и потоп был?
– И потоп был, потому что, в противном случае, как же было бы объяснить существование допотопных зверей? Тем более, что в «Московских ведомостях» повествуют…
– А не почитать ли нам «Московских ведомостей»?
Сыщут нумер, усядутся под тенью, прочтут от доски до доски, как ели в Москве, ели в Туле, ели в Пензе, ели в Рязани – и ничего, не тошнит!

Долго ли, коротко ли, однако генералы соскучились. Чаще и чаще стали они припоминать об оставленных ими в Петербурге кухарках и втихомолку даже поплакивали.
– Что‑то теперь делается в Подьяческой, ваше превосходительство? – спрашивал один генерал другого.
– И не говорите, ваше превосходительство! все сердце изныло! – отвечал другой генерал.
– Хорошо-то оно хорошо здесь – слова нет! а все, знаете, как‑то неловко барашку без ярочки! да и мундира тоже жалко!
– Еще как жалко-то! Особливо, как четвертого класса, так на одно шитье посмотреть, голова закружится!
И начали они нудить мужика: представь да представь их в Подьяческую! И что ж! оказалось, что мужик знает даже Подьяческую, что он там был, мед‑пиво пил, по усам текло, в рот не попало!
– А ведь мы с Подьяческой генералы! – обрадовались генералы.
– А я, коли видели: висит человек снаружи дома, в ящике на веревке, и стену краской мажет или по крыше словно муха ходит – это он самый я и есть! – отвечал мужик.
И начал мужик на бобах разводить, как бы ему своих генералов порадовать за то, что они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися! И выстроил он корабль – не корабль, а такую посудину, чтоб можно было океан‑море переплыть вплоть до самой Подьяческой.