1

Рамочки для текстов

Всем привет!

Утром смотрела один из блогов, так там хозяйка всё пишет в разных рамочках, получается очень оригинально. Решила научиться так же делать))) зачем пока не знаю, но очень хотелось. После всех экспериментов с кодами вот что получилось. Если нравится пользуйтесь, ну а нет так я тоже не обижусь. Если кому-то нужны другие цветовые гаммы пишите - сделаю.

Что нужно для вставки:

1. Копируете код из флейма
2. Новая запись – ВНИМАНИЕ – ПРОСТОЙ редактор , вставляете код и пишите всё что ходите там где написано ВАШ ТЕКСТ.
3. Нажимаете опубликовать и получаете Ваш пост в рамочке.

Да и не забудьте что цвет и размер шрифта будет такой как у Вас в блоге и если к примеру он у Вас белый, то не стоит выбирать светлый фон, а то трудно будет читать.
 

<center><table border="2" background="//s45.radikal.ru/i108/0812/c5/1f27d1dffdd5.jpg" cellpadding="3" cellspacing="3" width="100%"><tr><td><table border="2" background="//s40.radikal.ru/i089/0812/77/b81baf69923c.jpg" cellpadding="5" cellspacing="0" width="100%"><tr><td><br />ВАШ<br /><br />Т Е К С Т<br /></td></tr></table></td></tr></table></center>

КРАСНАЯ
 

Ваш текст

Серия сообщений "РАММОЧКИ ДЛЯ ТЕКСТА":

Часть 1 - 1
Часть 2 - 2
Часть 3 - 3
Часть 4 - 4
Часть 5 - 5
Часть 6 - 6
Часть 7 - 7
Часть 8 - 8
Часть 9 - 9
Часть 10 - 10
Часть 11 - 11
Часть 12 - 12
Часть 13 - 13
Часть 14 - 14
Часть 15 - 15
Часть 16 - 16
Часть 17 - 17
Часть 18 - ОСЕННИЙ ДОЖДЬ
Часть 19 - ТЕКСТОВЫЕ РАМКИ
Часть 20 - 20
 

Чужая женщина...Чужой мужчина..
Столкнулись взлядами, а в чем причина?
А просто... женщина любила сказки..
Забыла женщина мужские ласки.
Ну а мужчина.. глаза увидел...
И вдруг подумал, кто их обидел?

Ей так хотелось поверить в Чудо!
Но жизнь, не Сказка.. беги отсюда!
Ну а мужчина? Ведь он Мужчина..
Была для взглядов своя причина.
Вот эта женщина, а вот мужчина -
Уже не ищут oни причину....

И потянулись слова часами..
И всё их взляды сказали сами!
P.S
Ах, как же в жизни нам мало надо,
Когда-то.. Слова, когда-то.. Взгляда!

Серия сообщений "стихи":
Часть 1 - "Долина добра"
Часть 2 - стихи Л.Лесиной и её фото
Часть 3 - стихи от друзей
Часть 4 - стихи Л.Лесиной
Часть 5 - грешим и каемся
Часть 6 - Б.Пастернак
Часть 7 - так и не найдены...(стихи)
Часть 8 - Е.Евтушенко
Часть 9 - Такая светлая моя, такая нежная (поэзия)
Часть 10 - как трудно..(стихи)
Часть 11 - Первый день осени (стихи)
Часть 12 - Любовь и судьба (стихи)
Часть 13 - Сильная женщина
Часть 14 - Сильная женщина (стихи)
Часть 15 - Береза (стихи друга Л.Лесиной)
Часть 16 - Улыбайся красивая! (стихи Л.Лесиной)
Часть 17 - молюсь...
Часть 18 - Быть женщиной...
Часть 19 - О дружбе! (стихи)
Часть 20 - Мужчина....женщина (стихи)

Татьяна

Цитаты из книги "Одиночество в сети"

"Это становилось опасным. Она угрожающе близко подбиралась к состоянию, когда мужчина опять заполняет весь ее мир. Ей не хотелось этого. Это должна быть дружба. Отнюдь не любовь! Сейчас она впервые, Думая о Якубе, использовала это слово. Она не хотела никакой любви. Любовь включает в себя страдание. И оно неизбежно, хотя бы при расставаниях. А они расстаются каждый день. Дружба — нет. Любовь может быть неразделенной. Дружба — никогда. Любовь преисполнена гордыни, эгоизма, алчности, неблагодарности. Она не признает заслуг и не раздает дипломов. Кроме того, дружба исключительно редко бывает концом любви. И это не должна быть любовь! Самое большее — асимптотическая связь. Она должна непрестанно приближать их друг к другу, но так и не наградить прикосновением."

Роспись обычной гуашью.
Сначала белой гуашью покрываем макушку яблока

Чуть-чуть добавляя зеленой у черешка...

Желтая гуашь поверх белой и не обязательно ждать полного высыхания.

На фото видно как они начинают перемешиваться.

Смело берем красную гуашь и прокладываем низ яблока (так по сюжету задумано).

Кистью № 2 начинаем "растяжку", т.е. вытягиваем красную на желтую.
Как тяжело писать - лучше показывать в живую.
 

Кисть № 1 выполняем соединение слоев, расчесываем нежно по волосинке....
Я так же котов расписываю.
 

Видите, я работу держу вверх ногами, так легче.
Итак сначала красной гуашью растяжку делаем -
 

а потом бело-желтой в обратном направлении.

Проще с листочками, смешиваю зеленую и тут-же желтую...

Ву-а-ля! Готово!
Покрываю лаком, одним слоем листочки и двумя слоями яблоко.
 

Это уже монтаж в рамку.
Основа обклеена обоями (фактурными), лучше держаться будет.
 

Опять божьи коровки?
Они - дефект у рамки закрывают.
 

А можно и зеленью побаловаться - легче расписывать.
Это яблоко то-же зависло, у него даже рамочки нет, т.к. лепилось из остатков теста. Зато Вам другой вариант росписи показала
 

Рецептом теста пользуюсь с 1998 года, но многое зависит от муки (при каких условиях её выращивали), т.е. качества клейковины.

300гр. муки (2 стакана), 300гр. соли "Экстра" (1 стакан) - соль крупного помола можно размолоть - эффект интересный у теста, + 200 мл. воды (почти 1 стакан), 1 ст. ложка подсолн. масла (а можно и без него). Всё перемешать в миске, выложить на стол и месить минут 5, а здесь Вы почувствуете нужно ли добавить муки или нет (делаете колбасу из теста - если стоит в вертикальном положении, значит тесто нормальное). Я определяю уже из опыта. Всё в полиэтил. пакет и в холодильник, леплю на следующий день - оно послушнее. Работы хранятся очень долго, только пылятся - смахнули кистью пыль, пусть дальше украшают стены.
 

Женщина бабочка...

Бог его знает, что там намешано,В нашей загадочной женской душе?..Нитью искристою соткана женщина,Временем гулким на вираже.Нитью небесною - солнечной, звездноюВывязан женщин изящный узор.То мы смешливые, то мы серьезные,Умные и говорящие вздор,Мягкие, добрые , нетерпеливые,Легкие, теплые, неотразимые,Непредсказуемые и страстные,Дерзкие, вспыльчивые, опасные...Разные мы, ах, какие мы разные!В каждой оркестрик для счастья живет:Тронешь любовью, и песней прекрасною,Нежная скрипка в душе запоет.Бог его знает, что там намешано?..Только любви быть должно - через край!..Вечная музыка в сердце у женщины,Мир окрыляя, играй же, играй!

 

А что это у тебя в руке? - Счастье... - А почему такое маленькое? - Оно только моё. Зато какое лучистое и красивое... - Да, восхитительно! - Хочешь кусочек? - Наверное... - Давай ладошку, я поделюсь с тобой. - Ой, оно такое тёплое! - Нравится? - Очень...Спасибо! Знаешь, мне намного лучше, когда счастье в руке... - Так всегда бывает. - А если я с кем-то поделюсь? - Тогда у тебя прибавится своего! - Почему? - Сам не знаю. Только потом оно станет ещё более тёплым. - А руки об него обжечь можно? - Руки обжигает боль.. Счастье не может обжечь... Прислал Рафаэль бакир

Серия сообщений "интересно":
Часть 1 - С ДНЕМ ПОБЕДЫ !
Часть 2 - Где отдыхают миллиардеры
Часть 3 - 20 стран с самым высоким уровнем жизни
Часть 4 - ЕВРОВИДЕНИЕ-2010: ФИНАЛ - Первой стала Лена Майер-Ландрут из Германии- ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ!
Часть 5 - Когда мы были молодыми
Часть 6 - Поиграем
Часть 7 - Без заголовка
Часть 8 - Значение цветов - цветочная астрология
Часть 9 - Добро пожаловать
Часть 10 - Интернет-гений!!!
Часть 11 - МОЯ РОМАШКА
Часть 12 - Бульбашки [flash]
Часть 13 - Электронный калейдоскоп.
Часть 14 - Драгоценная парфюмерия (Делаем духи сами)
Часть 15 - Скажи мне свою группу крови, и я скажу кто ты...
Часть 16 - 100 Мелочей для Вашего блога
Часть 17 - 100 Мелочей для оформления блога
Часть 18 - Все для оформления блога
Часть 19 - Картинки. Дополнения к бордюрам .
Часть 20 - Телеканалы ОN-LINE

Замок Линдерхоф расположен в горной долине на самом юге Баварии. Это самый маленький из трёх замков, построенных королём, и единственный замок, строительство которого было завершено при его жизни. Своё название Линдерхоф получил от старой липы (нем. Linderhof – «липовый двор»), стоявшей возле охотничьего домика, который был расположен на открытой площадке перед существующим ныне дворцом и использовался предшественниками Людвига II во время охоты. Линдерхоф посвящён Солнцу. Символом солнца для короля являлся павлин, изображением этой птицы украшен дворец и павильоны. Линдерхоф нельзя назвать жилищем в прямом смысле этого слова. Это храм божеству, это с точностью воспроизведённая в Баварии XIX века обстановка, в какой жили когда-то у себя французские Бурбоны. После посещения Франции, у Людвига II появилась идея построить свой Версаль.
Внутри дворца всё сверкает золотом, лепкой, гобеленами, дорогими тканями, зеркалами, драгоценной утварью и мебелью из розового дерева. В центре этой роскоши – французский король Людовик XIV – на портретах, бюстах, статуях и безделушках. Огромные зеркала многократно повторяют эту пышность, воздвигнуть которую было по средствам только королю.
 

Замок Линдерхоф расположен в горной долине на самом юге Баварии. Это самый маленький из трёх замков, построенных королём, и единственный замок, строительство которого было завершено при его жизни. Своё название Линдерхоф получил от старой липы (нем. Linderhof – «липовый двор»), стоявшей возле охотничьего домика, который был расположен на открытой площадке перед существующим ныне дворцом и использовался предшественниками Людвига II во время охоты. Линдерхоф посвящён Солнцу. Символом солнца для короля являлся павлин, изображением этой птицы украшен дворец и павильоны. Линдерхоф нельзя назвать жилищем в прямом смысле этого слова. Это храм божеству, это с точностью воспроизведённая в Баварии XIX века обстановка, в какой жили когда-то у себя французские Бурбоны. После посещения Франции, у Людвига II появилась идея построить свой Версаль.
Внутри дворца всё сверкает золотом, лепкой, гобеленами, дорогими тканями, зеркалами, драгоценной утварью и мебелью из розового дерева. В центре этой роскоши – французский король Людовик XIV – на портретах, бюстах, статуях и безделушках. Огромные зеркала многократно повторяют эту пышность, воздвигнуть которую было по средствам только королю.
 

Сюр Гном. Если с ангелом жить скушно...


Если с ангелом жить скушно,
С чёртом – небезопасно,
А с простой смертной –
Просто не получается... –
То что же,скажите на милость,
Остаётся?

И сам себе отвечаю: остаётся найти единственную и удивительную: полу-ангела-полу-дьяволицу, со звёздами в глазах и солнцем в голове, тонкую, как тростинка и округлую, как речной камушек... доверчивую, как котёнок и такую же лукавую...


...удивительную земную девушку редких качеств с крылатой душой и бесконечно зовущим телом, с которой были бы возможны все и всяческие чудеса...


...для совместных полетов в Беспредельность, во сне и на яву...

Так как я придумал тебя - ты умеешь всё и везде, особенно же ты умеешь быть. Я не только придумал тебя, но и создал, воплотил в сознанье, наделил душой и телами.

Здравствуй!

Я ещё не встретил тебя, но знаю, что ты красива во всю меру моей фантазии, неуловима в меру моей нерешительности, осязаема в меру моей веры... И ты слишком прекрасна, чтобы быть далёкой! Хочешь быть близкой? - будь!


© Сюр Гном

Сюр Гном. Любить нельзя использовать...

Любить нельзя использовать.

Что ни говори, а красота, всё-таки, страшная сила. Как-то раз, лет тридцать тому, я едва не погиб из-за такой. А всего-то и было, что по ту сторону широкого, оживлённого шоссе я увидел женщину. Точнее, её руки. И даже не полностью, целиком, а одни только кисти. Женщина стояла на автобусной остановке. Она была средних лет, вполне мила собой, но ничего по-настоящему выдающегося в ней не было. Впрочем, всё это я заметил уже потом. Тогда же, в ту самую секунду, я увидел кисти её рук. День был летний, тёплый, она была одета во что-то лёгкое, полупрозрачное, но тёмных, бордово-коричневых тонов. И на этом фоне я и увидел её руки – алебастровой белизны, с длинными, тонкими, идеально вылепленными пальцами, каждый сустав которых был шедевром ваянья, а всё в целом являло совершенство, неописуемое, недостижимое, не поддающееся подделкам и копиям совершенство красоты и гармонии.

Помнится, меня прошибло, как от удара тока, и я, спешивший по каким-то своим, ставшим враз никчемными делам, застыл зачарованным истуканом, не в силах оторвать взор. Одновременно со ступором, я к тому же, ещё и напрочь оглох и, практически, ослеп, точнее, диапазон моего зрения сузился, сконцентрировавшись на окружности около двух метров в диаметре, в центре которой находилось Чудо. Весь же остальной мир попросту испарился, потонув в чернильной темноте и безмолвии.

В следующий миг я, ни сколько не заботясь о том, что нас разделяет мостовая с непрерывным потоком машин, двинулся навстречу этим невозможным рукам, на единственный в мире кружок света во всепоглощающей темени мирозданья. Так движется на спасительный луч маяка утлое судёнышко в объятьях бури, зная, что потеря его равносильна смерти. Периферийным слухом до меня долетали пронзительные гудки автомобилей, визг тормозов, скрежет сталкивающихся бамперов, крики, ругань, - то были не более, чем слуховые помехи, белый шум, мышиная возня микроскопических, недостойных моего внимания существ. Я же шёл на СВЕТ.

Я совершенно благополучно переправился на тот берег, что само по себе было чудом, впрочем, чудом вполне предсказуемым, ведь чудом я был и ведом… Что было потом – совсем не интересно, да ничего, собственно, и не было. Я всего лишь постоял немного вблизи, созерцая эту красоту, впитывая её на всю оставшуюся жизнь, как впитывают знание о Боге, Абсолюте или о чём-то столь совершенном, что попросту не может быть земным. Потом она вошла в свой автобус, он тронулся, и она исчезла, исчезла навсегда, оставив по себе лишь тень воспоминанья о прикосновении к счастью…


***


Слава богу, на сей раз она не стояла по ту сторону дороги, а внезапно проявилась, как из ниоткуда в каких-нибудь десяти метрах от меня. То есть, только сейчас я её там заметил, обернувшись. Я как раз припарковывал велик к столбику, пристёгивая цепью, когда что-то заставило меня повернуть голову. Мой взгляд проскользил по асфальту, ухватил несколько окурков, мятых бумажек, палых листьев и уткнулся в… щиколотки (или следует говорить «лодыжки»? никогда не понимал разницы). Так или иначе, я узрел это чудо и обомлел. Никогда, ни до, ни после не видел я подобного совершенства. Бронзовые от загара, обутые в пару золотистых босоножек, они, казалось, парили в дюйме над прахом земным, как слепок стопы ангела. Насилу оторвавшись от созерцания этого шедевра, мой взор устремился вверх, вдоль безукоризненных, по-мальчишески стройных ножек, двух божественно излитых полушарий ягодиц, тончайшей талии, и дальше, по шейке, словно сошедшей с полотна Ботичелли, к венчающей это чудо головке. Девушка чуть повернулась, как по заказу, в мою сторону, и мне открылось изумительной красоты лицо – с точёным носиком, безупречной формы, чуть припухшими губами, удлинённым подбородком, едва выдающимися скулами и глазами редчайшей зелени, - светло-болотного оттенка с проступающими из-под него крапинками более тёмного бархата. Волос её был короткий, гладкий и необычайно густой, цвета спелой пшеницы, подстриженный под карэ. Она обременила себя лишь шортами – белоснежными, по последней моде, с дюжиной всевозможных кармашков, - и тоненькой, абрикосового цвета маечкой, сквозь которую едва проступало такое же невесомое, прозрачное нижнее бельё. Да ещё крохотной белой сумочкой, перекинутой через руку. Она стояла, то и дело, оглядываясь по сторонам, явно кого-то поджидая.

Нет, на этот раз я не оглох, не ослеп и не потерял сознанья от избытка совершенства: как-никак, а тридцать лет общения с феями во плоти не прошли для меня бесследно. Вместо всего этого я медленно выпрямился, ухватился для пущей надёжности за стоящий позади меня велик, и тихо выругался себе под нос. «Чёрт меня побери, да такого просто не бывает. – Пробормотал я ошарашенно. – Бывает, друг мой, бывает, - ответил я сам себе, ещё как бывает. Хоть и редко».

Я принялся разглядывать девушку внимательней. Изгиб локтя, поворот головы, взгляд, золотистые волосики на руках и такой же легчайший, девственный пушок щёк, - всё выдавало в ней натуральную, ни на гран не осквернённую тягомотиной жизни принцессу, таких у нас называют «дитя сметанки», к тому же ещё и напрочь испорченную вседозволенностью и сознанием недосягаемого превосходства. При чём, речь тут шла вовсе не о внешности – обо всём вообще. «Ну и сучка! – отметил я про себя полу-восторженно, полу-обречённо. – Да не простая, а из высшей лиги, даже международной. Небось, на уикенды в Дубай на шопинг летает бизнесс-классом. Вот сейчас подкатит её красавчик на каком-нить офигительном «порше», - этакий спортивный хлыщ, брюнетик-итальяшка с сотней ослепительных зубов во рту и скромненьким таким «картье» на ручке (или «крупье»? – не, крупье – это… ну, вы поняли), - и уплывёт моя рыбка в ареалы естественного своего местообитания. И ку-ку».

У меня не было ни малейших иллюзий по поводу того, как выгляжу я сам: драные джинсы, замызганная, пропахшая потом майка, такая же пожёванная каскетка набекрень с пробивающейся из-под неё однозначной сединой, свалявшаяся бородёнка… Нет, иллюзий у меня не было никаких.

Я вновь посмотрел на её лодыжки и сокрушённо покачал головой. Случись то тридцатью или даже десятью годами ранее - на том бы всё и закончилось: я тихонько отошёл бы в сторонку, закурил с досады, и глядел бы коротко подстиженными глазами с неуемной тоскою в сердце, как уплывает моя легенда о счастье. Но не сейчас. Сейчас же я, лишь на самую капельку успев поразиться собственной наглости, обнаружил себя приближающимся к чуду на расстояние пленительного полу-шага, и услышал:

- Девушка, у меня есть к вам всего два вопроса.

Она окинула меня взглядом, каким королева Голливуда окидывает чистильщика сапог, нет, ассенизатора, только что вылезшего из клоаки, по самые брови в дерьме. Едва приоткрыв губы, она процедила – смесь нарочитой потусторонности и ленивой снисходительности:

- Да… и какой же первый?

- Как пройти в библиотеку?

- В библиотеку…, - протянула она за мной, чуть качнув головой, словно говоря: «Ага, как же, как же, пой, пташка, пой… пока поётся…»

- Ну да, в городскую. Не подскажете?

- А второй? – Она старательно смотрела в сторону от всяческого меня.

- Что вы любите на завтрак?

- Креветки. – Сказала она, не задумываясь. – Тигровые. Под белым соусом.

- Разумеется, - отвечал я, - ни о чём другом я и подумать не смел. А к ним – ледяное белое, так?

- Именно так. – Теперь она смотрела на верхушку дальнего небоскрёба: туда вот-вот должен был сесть вертолёт. – Совершенно ледяное и белое. Рислинг. Если быть предельно точной. – Теперь это уже была госпожа, отдающая наказы вайнмайстеру в преддверии близящегося банкета. Или… просто завтрака?

- Ну… это ещё далеко не предел, - отвечал я самым развесёлым своим тоном, на какой только был сейчас способен, и улыбнулся. – Рислинги, знаете ли, всякие бывают. Какой предпочитает сударыня? Эльзасский? Немецкий? Или даже австрийский? Clos Sainte Hune Тримбаха? Ammerschihr от Мартина Шатзеля? А может, её больше привлекает Max Ferd? Hugel? Или даже, мало кому известный, Rappenhot?! – но тогда вы настоящий знаток! – и я опять улыбнулся – наинепосредственнейшей из всех моих улыбок: уж в чём, в чём, а в рислинге я знал толк. Впрочем, как и в креветках.

Она посмотрела на меня как-то странно. Собственно, впервые посмотрела именно на меня – не на мои драные джинсы или прокисшую майку, - на меня. И было в этом её взгляде нечто совершенно для меня неожиданное, никак не вязавшееся с тем обликом пресыщенной лакомствами, избалованной принцессы, в коий я облёк её ранее. Удивление? Любопытство? Настороженное полу-восхищение на пополам с усмешкой? Да, всё это вместе, но и.. что-то ещё, своё, сугубо личное, лежащее по ту сторону любых моих домыслов.

В её сумочке коротко тренькнул телефон: сигнал о получении СМС. Она вытащила аппарат и принялась читать. Я мог бы с точностью до запятой пересказать содержание послания, ни чуть не заглядывая ей через плечо: «Дорогая, застрял в пробке, опоздаю минут на 20». И три звёздочки-поцелуя.

Она прочла, хмыкнула, бросила телефон в сумочку, и вновь обернулась ко мне, словно вернулась к прерванной мысли в точно том месте, где та прервалась. Я упивался каждой секундой близости к этому сказочному созданью, просто стоя в его ореоле, а оно, создание, продолжало смотреть на меня, но не прямо, не в глаза, и даже не в лицо, а куда-то за, сквозь и поверх, лишь вскользь и по касательной задевая меня-трёхмерного. При этом оно ухитрялось рассматривать именно меня, и очень внимательно рассматривать.

- Пожалуй, я покажу вам, как пройти к… библиотеке, - сказала она, чуть растягивая слова, как если бы взвешивала в головке возможные туда маршруты. – Это совсем недалеко.


***


Было позднее утро. Густые, настоенные на спелом свете солнечные зайчики пятнали, пробиваясь сквозь жалюзи, живописный разгром нашей постели, то и дело, задерживаясь на каком-то, особенно интересном нюансе, так, словно одаряя его светом и, в то же время, стараясь запечатлеть в своей, невесть для кого и зачем хранимой памяти саму уникальность феномена.

Мы только что закончили завтрак. Точнее, закончил его я, и теперь, лениво развалившись на боку и подперев щеку ладонью, наблюдал за зайчиками и их похотливыми путешествиями. Она лежала на животе, самозабвенно подчищая хлебной корочкой остатки соуса в глубокой тарелке. Вся – золотисто-медвяная, покрытая нежнейшим, первозданным пушком, её кожа словно светилась изнутри мягким, исходящим от неё светом. «Может, зайчики ею питаются? – осенила меня внезапная догадка. – Ну конечно же! Как я не понял этого раньше! Потому-то они и гуляют по ней так старательно!» Она согнула одну ножку в коленке, запрокинув пяточку и подставив её свету. Я смотрел на эту божественную пятку, покрытую нежнейшей, младенческой кожицей, будто никогда не ведавшей ни обуви, ни шагов по нечистой земле… То и вправду была стопа ангела, а может… Как же звали ту девушку из «Соляриса»? - я никак не мог вспомнить имя…

- Скажи, - спросил я, подавая ей бокал с остатками вина, - Hugel 1997 Tradition, c очень сложным, насыщенным ароматом цветов и восточных пряностей. Вино было превосходным: полное, маслянистое и свежее, особенно под конец, с пикантной горчинкой в послевкусии, - скажи… почему ты согласилась… помочь мне найти… библиотеку? Ведь не из-за моих познаний в винах, верно?

- Нет, конечно. – Она пригубила вино и покатала его во рту. – К тому же, не такой уж ты и знаток: Leon Beyer 1998 Les Ecaillers, к твоему сведению, куда как больше подходит к креветкам, нежели…

Я приготовился дать ей гневную отповедь, но она сделала мне знак помолчать.

- У тебя ухи мохнатые.

Корочка уже кончилась и теперь она собирала соус пальчиком, старательно его обсасывая.

- Ухи мохнатые? – растерянное повторил я. – Ну да, они у меня мохнатые, чем я несказанно горжусь, но…

- В детстве у меня мишка был. Мой самый-самый любимый. Он потерялся при каком-то из наших переездов… Я потом две недели плакала и отказывалась от пищи. Так вот, у него точно такие же были.

Я смотрел на неё, не отрываясь.

- Ты хочешь мне сказать, что пошла со встреченным тобою на улице незнакомым мужчиной потому, что у него оказались… мохнатые уши? Только-то и всего?

Она откинулась на спину, потянулась и сладко зажмурилась. Зайчик шустренько отыскал её левый сосок и очень основательно на нём устроился (я прекрасно его понимал). Сосок ощутил тепло и тут же отозвался набуханием цвета и плоти.

- Ну…, - протянула она, - по большому счёту, ты был прав, я действительно избалованная, испорченная, эгоистичная принцесса. И, да, я привыкла использовать людей, а мужчин – в первую очередь. Но тебя использовать было совсем нельзя: какой от тебя прок? – И она одарила меня нежным, полным лукавства взглядом. – Оставалось только любить.

© Сюр Гном

Сюр Гном. Он и Она

Он и Она



ОН

Он жил. Стены в книгах и картинах, ковёр, свечи.

Нередко, он подолгу застывал перед зеркалом, не любуясь – созерцая, выискивая. Ибо самой большой загадкой для него был он сам. Кто он? Откуда? Зачем? Какова тайна его происхождения и появления на свет? Почему он тут и теперь?

Он бродил по городу, наматывая на подошвы вервие пыльных улиц, паутину туманов, морось дождей... Каменными ущельими, во тьме неоновых реклам, вдоль букетов светофоров и соцветий фонарей, мигания витрин и пропастей высотных зданий... мимо... мимо...

Он заглядывал в глаза ночных незнакомок, с лицами зелёными и серебряными в неверном свете и читал в них пустоту, одиночество и томленье...

"Манекены, - говорил он себе, - манекены сбежали с витрин и бродят по городу. Но почему так много?"

Когда квази-жизнь уже грозила захлестнуть его нейлоновой удавкой, а пустота в нём ширилась полыньей, тогда, одним внезапным неуловимым движением он сворачивал на бульвар Непорочных Душ.

На третьем пролёте слева рос огромный вяз, необхватный, добрый.

Он притрагивался к нему рукой, вдыхал аромат плесени и, обходя его в пол-оборота, вёл пальцами по мягкому мху...

По ту сторону вяза всегда оказывался парк. И всегда – предзакатный.

В парке был пруд,на пруду – утки,на утках – закат. Утки плавали парами – уточка-селезень, уточка-селезень. Зачарованные закатом, они плыпарили по пруду, вглаживая закат в воду, меся её лапками. Настоенный на закате, пруд, и после наступления сумерек, теплился собой, ронял отсверки кармина в глубокую синь.

Отсверки запечатлевались на его сетчатке, и когда он возвращался назад темнеющими аллеями, глаза его, - обычно голубовато-серые, - всполыхивали закатными угольями, как зёрнышками граната.

Так, напоённый закатом, и приходил он домой. Дом гляделся в него очами зеркал, читал отраженья заката и уток, преисполнялся ими и обещал в ответ ужин и вечер.

***

- Что слышно? – спрашивали его знакомые.

- Смотря к чему приложишься ухом, - отшучивался он.

- И к чему же прикладываешься ты?

- К себе самому,как правило.

- И что слышишь?

- Гулкость.

Да, гулкость...

Он слушал музыку и тишину в себе самом, сопоставлял их с другими и внешними, пытаясь постичь различия и вывести закономерности. Результаты, как правило, бывали неоднозначны.

Он пробовал ощущения на вкус, цвета наощупь, предчувствия на слух.

Он созерцал пространства, изыскивая пути в нездешнее-навсегда. Всякий раз он возвращался иным.

Мир представлялся ему цветком дороги, бутоном полей и лучей. Он был простым и цельным в своих множествах, он виделся то тёмно-зелёным, то мягко-оранжевым, а иногда – сиреневым, особенно ближе к безвременью...


Ночами он вживал ночь, писал стихи и снил её.

Во снах она всегда была нужная, нежная, правильная. Молчаливая в меру его молчанья, близкая мерой его близости, ускользающая в меру его нерешительности.

Ждущая...

И красивая настолько, насколько то позволяло его несовершенство.

Со временем совершенство росло, она становилась всё красивей и... всё неуловимей....

Иногда он подходил к ней нестерпимо близко, но не настолько, что б высновидить её в явь.

"Наверное, я не там её ищу, - думал он, - или не так. В следующий раз попробую поискать вот там,где чуть фиолетовее, где что-то пушистое веет пряным....там,быть может..."


ОНА

Она не существовала. В несуществовании ей было хорошо, как бывает только в тревожно-радостном предчувствии.

"Кто-то меня снит,я это точно знаю", - успевала она подумать, всякий раз пробуждаясь по ту сторону зеркала. И всегда бывала она чуть другой, в зависимости от угла прикосновенья, степени проницанья, близости полноты...

Но то ли веры, то ли надежды недоставало и, трепеща на грани воплощенья, она возвращалась в не-явь.

"Он просто недостаточно меня любит, - мелькало у неё в потьмах, - он не совсем в меня верит, иначе, он снил бы меня вернее... почему он не ищет меня вот там, там, где сиревеет что-то меховое, что пышит душистым? Ну почему?!"

Он? Почему "он"? Она была в этом уверена. Что-то в ритме самих поисков, в пульсации касаний, в узоре миражей безошибочно говорило ей о том, что это "он", что он ищет её и только её, что только она ему и нужна,а она... она сможет по-настоящему быть только такой, какой высновидит её он.


***

Наступала ещё одна ночь.

Там, сбоку, лиловело нечто сиренево-фиолетовое, пушисто-меховое, что пышало-веяло так пряно и душисто.

Счастье было неминуемо.


© Сюр Гном

Не признание в любви

Анастасия Никульшина

Я не буду говорить тебе о любви.

Ведь это только слова.

Просто когда ты рядом, мир становится другим и кажется, что на свете есть счастье.

Я не буду говорить тебе о любви.

Для каждого любовь значит что-то свое.

Просто когда тебя долго нет в моей жизни, я перестаю понимать, зачем я живу.

Я не буду говорить тебе о любви.

А вдруг ты мне не поверишь.

Просто когда ты приходишь, кончается дождь и выглядывает солнце – пусть только у меня в душе.

Я не буду говорить тебе о любви.

Я говорила о ней не раз.

Просто когда я смотрю в твои глаза, что-то сладко ноет в груди, а время словно замирает.

Я не буду говорить тебе о любви.

Не нам решать, что любовь, а что нет.

Просто когда ты касаешься моих губ, у меня перехватывает дыхание и кружится голова.

Я не буду говорить тебе о любви.

Я не знаю, что такое любовь.

Просто мне не нужен этот мир, если хотя бы иногда ты не будешь делить его со мной.

Фотограф Юрий Сизов