Все время пробегала мимо стихотворения «По ягоды» (думала: совхоз, колхоз, трудовой пафос и пр.), а тут остановилась и прочитала. И поразилась. Потрясающее стихотворение! Здесь все – и музыка, и великолепная живопись, и осязательная пластика, просто удивительно, как можно сложить такое из слов?! За это стихотворение я прощаю Евтушенко всё: и банальности, и излишнюю риторику, грязноватость стиля и поведения, самовлюбленность, глупости, скандалы... Все как-то здесь очень хорошо сплелось: и ритм, и образы, и цвета, и настрой, удивительно гармоничное, светлое стихотворение, вкусное («булки из корзинок», «молодое молоко», «сыто чавкали колеса» - просто объеденье!). Это летний воздух, наверное, своей теплотой, многообразием оттенков создает ощущение радости бытия – радости жить и чувствовать такие простые вещи, как еда, дождь, лес, ягоды, энергия жизни так и бьет: «Мир трепыхался, зеленел, галдел». Слышится пафос восхищения, приятия этого мира и благодарности, хотя, может, это я испытываю благодарность за эти чудные ощущения лета, которые дарит настрой стихотворения, за пробуждение собственных воспоминаний о походе за ягодами, описания-то абсолютно верны. Как правдиво показана радость и жадность человека, увидевшего ягоды: «О, радость быть простым, берущим, жадным! О, первых ягод звон о дно ведра!». Вообще образность стихотворения поражает – такое богатство, хочется на каждом остановиться и долго любоваться (как потрясающе описывается, например, начало дождя: «облака накапливали капли, ворочались, дышали тяжело… И без оглядки мы влетели в ливень»), но при этом нет излишества. Нет, конечно, не все безупречно, но это уже не замечается – так прозрачно настроение стихотворения.
И как гармонично вошел в стихотворение образ русской женщины, которая весело поет под дождем, молодея на глазах, какая у нее большая, светлая душа, отзывчивая на такие прекрасные простые вещи – дождь, ягоды! В ней накопилось много нерастраченной нежности, в ней сильно еще ожидание настоящей любви, в ней душа требует осмысленности существования – ей нужно себя тратить на кого-то, пусть даже недостойного, но только не равнодушного. Она очень хорошо вписывается в летний пейзаж, потому что сама – летняя, теплая, чувствительная, разная, рожденная для счастья и радости, а не для того, чтобы копить деньги, например. К сожалению, именно такие люди и страдают больше всех, не находя понимания у других. Этот образ – огромное поэтическое достижение Евтушенко (хотя, конечно, не слишком нов, вспомнить хотя бы Катерину Кабанову).
Есть еще хорошее стихотворение «Благословенна русская земля, открытая для доброго зерна…» - как красиво и естественно описывается восторг земледельца! Сейчас весна, и это все очень осязательно, и, думаю, для всякого немного русского понятно, т.е. вот эта неразрывная связь с землей, или, может, культ земли, который как-то подсознательно в нас присутствует. Взаимоотношения человека с природой, человек как деятель и природа как стихия – эти проблемы очень волнительны, напоминает мне Заболоцкого.
А вообще у Евтушенко, насколько я заметила, хорошо разработана тема взаимоотношений между близкими людьми – влюбленными, друзьями (знаменитое «Со мною вот что происходит…», «Старый друг», «Мой пес», «Патриаршие пруды», «Всегда найдется женская рука» и др.). Т.е. это выглядит так свежо, и так в духе оттепели. Например, постоянно звучит вопрос: почему, отчего люди расстаются, как-то странно происходит разлад, непонимание, обычно по пустякам, а потом оказывается, что невозможно восстановить разорванные отношения, прошло уже много лет, и остается только грустить, вспоминать, жить с нелюбимыми, дружить не с теми, привыкать к тому, что ошибки становятся жизнью, т.е. не требуют исправления, а ждут переживания. Евтушенко, как и другие 60-ки, начинает говорить о том, что жизнь вообще-то довольно сложная вещь (н-р, в стихотворении «Ольховая сережка», правда оно уже 70-х), есть ситуации не черные и не белые, размытые, фатально неразрешимые, и тут призывы к борьбе или к исправлению не действуют. А признание сложности жизни, сложности взаимоотношений между людьми и противоречивости самого человека в конце концов пробуждают в людях терпимость, более широкий и глубокий взгляд на мир, основа которого – сочувствие к человеку. Постепенно со сцены сходят «враги», «предатели», «свои» и «чужие», знамена, лозунги и прочие атрибуты кровавого карнавала, и остается только один человек: слабый, одинокий, разный, обычно очень несчастный. Этот беззащитный, беспомощный, беспокойный человек есть каждый из нас, или суть всякого человека. Его переоткрывает Евтушенко, так возрождаются традиции гуманизма.

Кстати скажу и о поэме «Братская ГЭС»
Художественные достоинства разбирать не буду, это было бы жестоко. Некоторые замечания приведу по концептуальному уровню произведения.
Поэма вообще заказная – не в том смысле, что кто-то автору ее заказал, но автор решил, что такая вещь необходима и сам себе ее заказал – для народа, партии, а в целом – как стимуляция идеологии, ее своеобразное обновление. Поэма идейная, и здесь интересно то, как автор идеи преподносит, а именно – как он культ Ленина, который в поэме провозглашается, утверждает. Делает он это очень традиционными средствами: думаю, не я одна заметила отчетливо звучащие евангельские мотивы – образная система полна аллюзиями житий святых, праведников, апостолов, мучеников, христианских ситуаций. Причем история начинается задолго до рождения Ленина – Стенька Разин, Радищев, декабристы, петрашевцы, Чернышевский предстают как пророки будущей свободы, пришествия сына …(?), словом, спасителя, очень напоминают героев ветхого завета. Наконец, появляется сам яснолобый гимназист – сама кротость и честность, поднимает пьяную бабу (символ, видно, всей России). В общем, сюжет из детства спасителя. Учительница Элькина совершает обряд «крещения» словом - окрещенные не-рабами красноармейцы умирают, можно сказать, если не счастливыми, то по крайней мере с сознанием небессмысленности своей гибели, и опять же эта смерть похожа на жертвы, мучения первых христиан. Далее уже показывается время становления новой религии на земле советской, начало стройки Магнитки. Мельком упоминаются бывшие лагерники, которые прошли испытания с чисто христианским смирением и достоинством, это великомученики новой веры (потому что у каждой веры должны быть за нее пострадавшие), сознание, что «коммунары не рабы», их укрепило в тяжелое лагерное время.
Далее еще интереснее: честный председатель колхоза, ветеран войны, подолгу смотрит в фотокарточку Ленина, разговаривает с ним, просит, видно, совета, сил, укрепить в вере, словом – почти молится. Однако, не выдержав постоянных требований плана, стреляет в себя. Вера в Ленина позволяет самоубийство, вот в этом отличие от христианства. Трудно решить, что гуманнее.
Короче, утверждение культа Ленина проходит по типичной схеме евангелия, здесь просто тождественные функции: как известно, евангелие писалось для укрепления новой религии – христианства, Евтушенко пишет поэму, чтобы укрепить «новую», точнее преобразованную веру в Ленина: через тридцать лет после его смерти народилось поколение, для которого он действительно был, мягко говоря, необыкновенным человеком, героем великой советской мифологии, полубогом (еще и в мавзолее лежит – а это посильнее действует на воображение). Был и такой смысл у евангелий: доказать, что спаситель, которого ждали и до сих пор ждут евреи, уже был; Евтушенко утверждает по аналогии: Ленин сделал великое дело, подарил свободу народу, теперь остается следовать его делу. Но о деле в поэме мало сказано, больше – о нем самом и его истинных «учениках».
Так в образе Ленина появляются не совсем, казалось бы, типичные для вождя революции черты: кротость, впечатлительность, словом, излишняя человечность, мягкость (его последователи, вот эти простые люди, о которых говорится в поэме, тоже люди чувствительные, они могут любить, ошибаться). Понятно, что в этом есть особый смысл – противопоставить культу жестокого ветхозаветного бога-отца, роль которого в каком-то смысле исполнял Сталин, требовавший неукоснительной к себе любви (сколько тысяч раз был воплощен миф об Иове?), позволявший себе очень многое (больше, чем цари, которые были всего лишь помазанниками бога на земле, тогда как Сталин – бог во плоти), а главное – самодурство, - противопоставить этому олицетворению беспощадных стихий христову человечность, кротость, мягкость, прощение, мудрость. Это был эволюционный шаг.
Надо сказать, что именно в таком образе культ Ленина и дожил вплоть до начала 90-х. Говорю это, потому что помню: и в детском саду, и в начальной школе воспитывалось какое-то до странности трепетное, нежное отношение к вождю революции – никакой в нем суровости, рахметовщины не было заметно, скорее брат Филиппка: наивный, добрый, честный, где-то даже нелепый. А портрет на значке октябренка? – просто ангелочек. Лениным никогда не пугали, а вот Сталин сразу всплывал, как только речь заходила о проступке и наказании, сразу начиналась тема «врагов народа» и пр. дребедень. Так что, наверное, можно сказать, что в определенном смысле образ Ленина на несколько десятилетий взял на себя функции Христа, и Евтушенко к этому, некоторым образом, сопричастен, но при этом и образ Сталина сохранял и до сих пор для многих сохраняет свою значимость. Остается только вечный вопрос о святом духе, или национальной идее.

Евтушенко не раз признавался, что "надорвался" на поэме "Братская ГЭС". Этой поэмой он "извинялся" за несколько "неправильных" высказываний "за границей" во время поэтического турне. Извинялся, чтобы опять выпустили...