Нельзя быть вечно скомпрометированным!

Так сказал мне друг и член семьи любимого народом артиста — Леонид Менакер, кинорежиссёр и профессор Санкт-Петербургского университета кино и телевидения. Его дед и дед Андрея были родными братьями, оба жили в Питере. В юности Лёня вытирал манную кашу со щёк маленького троюродного брата. А потом так и не смог пойти на его похороны. 16 августа исполняется 20 лет с тех пор, как Андрея Миронова не стало.

— Леонид Исаакович, вы один из самых близких к Миронову людей. Что в его биографии правда, а что — миф?

— Мифов почти нет — есть всякие россказни. Ну, например, вы читали ту ужасную книгу Татьяны Егоровой про Андрея? Если нет — ваше счастье… (Имеется в виду книга бывшей актрисы Московского театра сатиры Т. Егоровой «Андрей Миронов и я. Любовная драма жизни». — Авт.) Я знаю Егорову. Она училась с моей женой. Татьяна действительно была любовницей Андрея. Но её книжка насквозь лжива, хотя стала чуть ли не сенсацией. В ней мадам Егорова поносит многих известных актёров, в том числе Ширвиндта, Плучека и других. Это она-то, драматург без единой существенной пьесы, актриса почти без ролей! Охотница. В жизни Андрюши было много женщин. Ну и что? Однажды я ехидно спросил его: «Почему ты не женишься на Егоровой?» Он сказал: «Слушай, нельзя же быть скомпрометированным 24 часа в сутки!» Егорова пишет, что Андрюша сломал ей нос, что он её бил. Я подумал: «Господи! Если бы это прочёл сам Андрей! Компрометировала при жизни, опорочила и после смерти». Извините меня, но после такого он бы ей точно врезал…

— А на самом деле у него не было таких скользких ситуаций?

— Нет! Тут его Бог миловал. Хотя возможностей свихнуться имелось предостаточно. Родители всё время на гастролях, он оставался то с нянькой, то с домработницей. Вполне можно было пуститься во все тяжкие. Но, по счастью, его переполнял подлинный творческий азарт. Может, это и спасало от плохих дорожек… Он многое в себе преодолевал. Например, с рождения оказался лишён музыкального слуха. Никто не думал, что он вообще сможет петь. Но он всё-таки научился. Мальчишкой рос неуклюжим, толстеньким. И всё это по жизни «перешагивал».

— Вы ревновали к его успеху, славе?

— А какой смысл? У нас же были разные профессии. Нечего делить! В своих картинах я Андрея так и не снял. Не судьба! А когда он не без сарказма высказывался по этому поводу, я отвечал в том же духе: «Да ты сам подумай! Титр «Миронов и Менакер» — в этом есть что-то противоестественное…».

— Разница в возрасте — 12 лет — мешала вашей дружбе?

— С самого начала и до конца — нет. К сорока годам я эту разницу уже почти не чувствовал — грань стёрлась. Я познакомился с Андреем, когда ему было три года. После эвакуации мы жили на Петровке, в квартире родителей Андрея — известных эстрадных артистов Марии Мироновой и Александра Менакера, папиного двоюродного брата. Там за обеденным столом восседало смешное существо с белёсыми ресницами — мальчик, перемазанный манной кашей и похожий на диснеевского поросёнка. Это и был мой брат Андрюша. Он сиплым голосом повторял: «Пилиберда!»

…Я не пошёл на его похороны. После 16 августа (дата смерти артиста. — Авт.) позвонил Марии Владимировне и сказал: «Тётя Маша, я не могу видеть Андрея в гробу. Если вы разрешите, я не приеду». Она разрешила. Потом я пришёл к ней домой. Посреди комнаты на вешалке висел бархатный костюм Фигаро с нашитыми зеркальцами — для последнего спектакля, в котором играл Андрей и во время которого и произошла трагедия. Она, тяжело ступая, ходила, дотрагиваясь до этого костюма, и повторяла: «Это наша Хиросима!»

— Образ Андрея Миронова на сцене и в кино: счастливчик, баловень судьбы. Казалось, и в своей жизни ему не приходилось, стиснув зубы, за что-то бороться…

— Поверьте, это только иллюзия. У Андрюши был мощный талант, но он адски над собой работал — при всём его внешнем «моцартианстве». И сам Моцарт, кстати, жил точно так же… Однажды в Питере он меня вытащил на свой концерт в захудалый Дом культуры работников пищевой промышленности. Не центральный театр и не зал «Россия» — но Андрей всё равно выкладывался на всю катушку. Я хохотал, стоя за кулисами, рот сам растягивался в улыбке. А он уходил со сцены мокрый, менял по две-три рубашки за вечер. Пахал так, будто это его первая и последняя премьера. И это — на рядовом представлении, на котором он просто «молотил колбасу», как говорил сам! А потом ещё часами репетировал — бил чечётку, чтобы в «Бриллиантовой руке» летать по палубе… А ведь уже тогда у него был тяжелейший фурункулёз, причинявший жестокие страдания. Но Андрюша каждый раз выходил на сцену с лучезарной улыбкой. (Фурункулёз — болезнь, связанная с железами внутренней секреции, начался у А. Миронова в 60-х после простуды. Недуг мучил артиста до конца: незаживающие язвы, нарывы под мышками и на других частях тела, постоянные кровотечения, переливания крови, которые, к сожалению, не помогали. Часто во время спектакля ему приходилось менять по нескольку рубашек. Кроме того, донимали головные боли и бессонница. А умер он от аневризмы — лопнул сосуд в головном мозге — Авт.).

— Как вы думаете, он мог стать трагическим актёром?

— Да он им, по сути, и был. В театре ему посчастливилось сыграть, скажем, Чацкого. А в кино стал в этом смысле самим собой только у Алексея Германа в фильме «Мой друг Иван Лапшин» и в «Фантазиях Фарятьева» Ильи Авербаха (у Авербаха А. Миронов сыграл зубного врача, влюблённого-идеалиста Павла Фарятьева. У Германа — писателя-журналиста Ханина. — Авт.). Большего не успел.

— В «Лапшине» меня поразил один пронзительный момент. По сюжету главарь банды ранит героя Миронова заточкой. Андрея-раненого несут на носилках, он хрипит, и нога у него конвульсивно подёргивается… Именно это подёргивание и «догоняло» зрителя. Хотя ему вполне можно было бы сыграть и проще.

— Да! Но тогда это был бы уже не Андрей. А другая сцена — как Андрей-Ханин кончает самоубийством в коммунальной ванной, среди грязного белья, как-то очень неловко засовывая в рот дуло пистолета? Смотришь — и оторопь берёт… Таким же он был и в жизни — предельно правдивым, честным перед близкими и собой.