Что ни говори, иммигранты наши – бесстрашный народ.  Не всякий может так, запросто, собрать свои ничтожные пожитки и ринуться с насиженного места в незнакомый и непонятный мир.  А потом ещё выжить в этом мире.  И  не просто выжить, а преуспеть – да как преуспеть!  Я знал одного: на вид хилый, глаза мутноватые, а у самого двенадцать домов: по дому на каждый месяц года.  Плюс семь “Лексусов”: по “Лексусу” на каждый день недели.

Но сейчас речь не об этом.  А о том, что есть, всё-таки, одна вещь, которой боятся наши отважные иммигранты.  Вы не поверите: они боятся себе подобных.  Правда. Если такой иммигрант услышит на улице русскую речь, он, бедняга, сразу ринется на другую сторону улицы, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не заподозрил, будто он эту речь понимает.

Признаюсь честно, я никогда не разделял этой глупой и совершенно необоснованной боязни.   Но вот недавно произошла история, которая поколебала моё высокомерие. 

Началось с того, что жена мне говорит:

          – Что-то больно жарко и душно стало.  Может, съездим – говорит, – в “Маршалс”, чтобы дома кондиционер зря не гонять?  Заодно я, может, юбочку себе присмотрю или, там, лифчик.  Да и тебе, глядишь, что-нибудь на сейле найдётся.

          Честно говоря, мне этот “Маршалс” и все её юбочки до лифчика.  Но, чтобы не омрачать нашу счастливую семейную жизнь, я таких рискованных заявлений не делаю, а, наоборот, надеваю ботинки, и мы едем в “Маршалс”.  И там разгуливаем в чистоте и прохладе, время от времени примеряя что-нибудь такое элегантное по сниженной цене.  Я говорю жене:

–       Посмотри, дорогая, на этот замечательный пиджачок...

И тут я осекаюсь, потому что жена хватает меня за рукав, делает большие глаза и прикладывает палец к губам.

          – Тихо! – шепчет она. – Русские!   

          И показывает глазами в сторону.  А там, в стороне, действительно бродит пара, громко говорящая по-русски: этакая полноватая дама средних лет с плюсом, и с ней угрюмый мужчина в светлой рубашке с закатанными рукавами и такого же недвусмысленного возраста.  Не иначе, как тоже на кондиционере воздуха экономят, а может, и правда понадобилась им какая-нибудь юбочка.  Но только слоняются они по магазину вольготно, как у себя на даче, и во всё горло разговаривают на своём иностранном языке, как будто их никто не понимает. 

Тут мы с женой, конечно, умолкаем и делаем такие абстрактные, безмятежные, полностью американские лица.  И глядим по сторонам, куда попало, но только не на ту сволочную пару.  А она тем временем движется в нашем направлении, и полноватая дамочка говорит своему спутнику:

          – Правда, Коля, эта кофточка подойдёт к моей синей юбочке?

          На что Коля, не глядя на кофточку, грубо отвечает:

          – Как же, подойдёт она тебе, с такой задницей.

          А женщина говорит:

          – Ах, ничего вы, мужчины, не понимаете.  Лучше я посоветуюсь  с женщиной.  Женщина мне врать не станет, тем более американка.   

          И с улыбкой обращается к моей жене на своём жутком английском:

          – Извините, пожалуйста, как вам кажется, эта кофточка подойдёт к моей синей юбке?

          На что моя жена отвечает, на таком же, если не хуже, ухабистом английском, но с полным соблюдением грамматики:

          – Да, мне кажется, эта кофточка подойдёт к вашей синей юбке.

          И, конечно, тоже улыбается, чтобы показать, что она и есть настоящая американка.

          Дамочка довольна прямо до колик, что настоящая американка так хорошо её понимает.  Он ещё размашистей улыбается и говорит:

          – А как вам, пожалуйста, не кажется ли, извините, что вон та кофточка обязательно спасибо может подойти к моему зелёному платью?

          Тут у моей жены прямо скулы свело от улыбки.  Она, совсем одурев от удовольствия, что её принимают за настоящую американку, говорит:

          – Ах, что вы, конечно, мне, пожалуйста, кажется, будто обязательно спасибо та кофточка может подойти к вашему зелёному платью.

          Дамочка, продолжая сиять, как стосвечовая лампочка, поворачивается к своему спутнику и говорит:

          – Видишь, Коля...

          Но тут Коля быстро закрывает ей рот своей широкой ладонью и что-то шепчет.  Что именно – не слышно, но по губам видно, что шепчет:

          – Молчи, дура!  Это русские!

          И дамочка – дура дурой, а соображает – поворачивается к моей жене и продолжает с ней этот светский улыбчатый разговор про кофточку на так называемом английском.  И каждая прямо изнемогает от гордости, что её принимают за настоящую американку.        

           А мы с Колей молчим, иногда поглядывая друг на друга.  И тут мне начинает казаться, что я где-то видел эту угрюмую физиономию.  Не могу вспомнить где, но точно – видел.  А он, глядя на меня в упор, говорит вполголоса, без малейшей улыбки:

          – Что, не узнаёшь?

          Тут я не сплоховал и отвечаю:

– А как же!  Конечно, узнаю, Коля!

Услышав это, наши дамы умолкли, посерели лицом, и улыбки их как ветром сдуло.  Правда, они не долго молчали, а потом снова принялись щебетать, но уже по-русски и без этих идиотских улыбок.  А Коля говорит:

– Я, – говорит, – сразу понял, что это ты.  Но кто ты такой и откуда я тебя знаю – убей Бог – не помню.   

Я обрадовался и говорю:

– И я не помню.  Может, мы у Лифшица встречались?

Коля тоже обрадовался, даже подобрел.

– Точно, – говорит, – у Лифшица!  Помню, перцовую пили.

– Правильно! – говорю я. – Солёными маслятами закусывали.

– Конечно, – радуется Коля. – Помню, ещё сын Лифшица тогда перепил и в бассейн свалился.

– Подожди, – говорю я. – У Лифшица, по-моему, не сын, а дочь.  И никакого бассейна у него нет. 

Коля обижается:

–Ты что мне мозги полощешь?  Конечно, есть – и сын, и бассейн.  Как зовут твоего Лифшица?

– Володя.

– Понятно.  Значит, не тот Лифшиц.

– Это бывает, – соглашаюсь я. – Не всякий Лифшиц – Лифшиц.

– Знаешь, это хорошо, что не тот, – говорит Коля. – Тот Лифшиц  - жуткая сволочь.  Просто, скотина, а не Лифшиц.  Он с моим другом был партнёром по бизнесу.  Ободрал его, как липку, и сам же на него в суд подал. Я этого Лифшица…

          Тут наши женщины вдруг умолкают, а Колина жена тычет своего супруга в поддых и шепчет:

          – Тихо!  Русские!

          И правда, движется в нашем направлении ярко выраженная русскоговорящая пара: невзрачный худощавый мужичок и с ним бабёнка еще более неприметной наружности.  Мы все, конечно, делаем безразличные лица и начинаем смотреть по сторонам.  А невзрачный мужичок, поравнявшись с нами, вдруг хватает меня за рукав и говорит:

          – Не узнаёшь, что ли?

          Я смотрю на него и думаю про себя: до чего мерзкая физиономия!  Не иначе, мы где-то встречались.  Я говорю:

          –  Как же, как же!  Конечно, узнаю!  Коля, а ты узнаёшь?

          Коля молчит и смотрит в сторону.  А жена невзрачного говорит:

– Ну ладно, Боря, пошли.

Я говорю:

– Извини, узнать-то я узнал, но не могу вспомнить, где мы встречались.

– И я не могу, – признаётся худощавый.  А жена его говорит:

– Ладно, Боря, пошли уже.

– Ладно, – говорит худощавый. – Созвонимся.  Пока.

Они уходят, а Коля долго смотрит им вслед, и его угрюмое зеркало души становится ещё мрачнее.  Он шепчет:

          – Знаешь, кто это?  Это Лифшиц.  Тот самый, который моего друга наколол.  И ещё по магазинам ходит, скотина.

          – Вот негодяй! – соглашаюсь я. – И что твой друг сделал?

          – Сам знаешь, что в таких случаях делают.  Он его заказал.

          – Чего?

          – Чё-чё – через плечо, – говорит Коля. – Заказ сделал, чтобы этого Лифшица – того...  На встречу с прабабушкой.  Понял?  Ну – шпокнуть. Замочить, в общем.  Но этот Лифшиц, скотина, как чувствовал, переехал в другой город.  И номер телефона поменял.  Что за народ!  С ним по-человечески, а он тебе такую подлянку подстраивает.  Но мы его найдём, пусть не волнуется.

          Тут я чувствую лёгкий приступ тошноты.  И, наверно, бледнею, потому что Коля, внимательно посмотрев на меня, говорит:

          – Ладно, ладно, не психуй.  А не то получишь бонус. – Коля смеётся, радуясь своей шутке. – И вообще, забудь, что я сказал, понял?  Ты ничего не слышал, ничего не знаешь, понял?  А то знаешь, что бывает с теми, кто много знает?

          – Знаю, знаю, – торопливо заверяю я Колю. – То есть, наоборот, не знаю.  В общем, знаю, что ничего не знаю.  Память у меня, знаешь, совсем никудышная.

          – Это хорошо, молодец, – одобряет Коля. – Ну ладно, нам пора.

          Я с ужасом наблюдаю, как моя жена обменивается номерами телефонов с Колиной женой, но уже ничего не могу сделать.  Мы покидаем проклятый “Маршалс” с его юбочками и лифчиками и идём к машине.  Когда я уже пристегнулся, но ещё не завёл машину, рядом со мной за окном вдруг появляется тощая фигура негодяя Лифшица. 

          – Привет, – говорит он. – Теперь вспомнил, где мы встречались?

          – Нет, извини.

          – Ничего, я тоже не вспомнил, – великодушно говорит Лифшиц. – Но это не важно.  Ты знаешь, с кем ты сейчас разговаривал?

          – Ну, с Колей.

          – Это же бандит.  Самый главный мафиозо.  Убийца.  Его весь Бруклин знает.  Он по заказам работает.

          – Ага, - говорю я и снова чувствую легкое помутнение в организме. – А как он… это… на что он принимает заказы?

          – Не на что, а на кого, – говорит всезнающий Лифшиц. – За кого заплатят, на того и принимает.

          – Это что, его… м-м-м… постоянная работа?  Или хобби?

          – Это ты у него спроси, – говорит Лифшиц. – А ты-то сам, чем занимаешься?

          – Чем все.  Я программист.

          – Хорошее дело, – одобряет Лифшиц.  А я – сток брокер.  Стоки продаю.  Позвони мне, я тебе такой дил устрою, сразу разбогатеешь.

          Он сует мне в карман свою карточку и галантно исчезает.  

          Мы возвращаемся домой.  Я перевожу дух и, на всякий случай, запираю все двери в доме.  Потом я заставляю жену поклясться, что она никогда больше не повезёт меня в “Маршалс”.  Тут звонит телефон.

          – Привет, – говорит мужской голос. – Узнаёшь?  Это я, Коля.  Мы сегодня в “Маршалсе” встречались.

          – А, Коля! – радостно говорю я спёртым голосом. – Наконец-то!  Что-то давно ты не звонил.

          –  Дай мне телефон Лифшица, – говорит Коля, не разделяя моей радости.

          – Какого Лифшица? – говорю я фальшиво.

          – Того самого.  Которого мы сегодня в “Маршалсе” видели.

          – Ах, Лифшица?  Ну да, конечно.  У меня, Коля, нет его телефона.

          Коля некоторое время молчит, а потом говорит медленно и безо всяких интонаций:

          – Ты что, сука, мне мозги пудришь?  Я сам видел, как он тебе карточку в карман сунул. 

          Я покрываюсь холодным потом и ласково блею в телефон:

          – Правда, Коля?  А я и не заметил.  Сейчас, Коля, я поищу в карманах.  Ой, что-то не нахожу.  Ты не помнишь, Коля, в какой карман он её положил?  В пиджак? Ты не помнишь, в каком пиджаке я был?  Может, я тебе перезвоню?

          – Слушай, ты, – говорит Коля. – Мне некогда с тобой в кошки-мышки играть.  Даю тебе сутки.  Я позвоню завтра в это время.  И ты держи телефон Лифшица наготове, понял?  Если у меня не будет телефона Лифшица, то учти, что у меня есть твой телефон. 

          – Хорошо, хорошо, Коля! – говорю я, захлёбываясь от радости. – Конечно, Коля!  Сутки – это очень хорошо, Коля!  Звони, не забывай! 

          Я кладу трубку и смотрю на жену.  Она смотрит на меня.  Мы смотрим друг на друга так, как будто видимся последний раз в жизни.

          – Дорогая, не хочешь переехать в Южную Каролину? – говорю я.

          – Конечно, хочу, – говорит жена. – Я всегда мечтала о Южной Каролине.  А ещё лучше – в Северную Дакоту.  Когда переезжаем?

          – Не будем спешить, – говорю я. – У нас есть целые сутки.

                           

                                                           

 

 

http://sites.google.com/site/alexandermatlin/my-stories/stories-in-russian-1/----4