Ничто не дается людям так тяжело, как правда о самих себе. В свое время люди были глубоко потрясены и возмущены открытием Коперника. Они не хотели допустить, что их Земля - центр мироздания, а его периферия, всего лишь одна из многих затерявшихся во Вселенной планет. Точно так же они реагировали на учение Дарвина. Утверждение, что человек произошел от {обезьяны}, они восприняли как недопустимое оскорбление. В этом же ряду находится социология Зиновьева, которая поставила людей перед необходимостью признать еще одну неприятную правду - правду об обществе. В самом общем виде ее можно сформулировать так: все то, что люди громогласно отвергают как мерзость - эгоизм, ложь, бездушие, подсиживание, карьеризм и т.п., на самом деле является одной из норм их жизни в качестве социальных индивидов, естественным следствием законов социальности. Эту истину, которая полностью переворачивает все привычные представления об обществе и лишает человека последних иллюзий о себе, люди готовы принять еще меньше, чем истины Коперника и Дарвина. Она особенно раздражает своей очевидностью. И потому отрицается с порога.
После Коперника у людей оставалось то утешение, что, по крайней мере, на самой Земле они занимают исключительно привилегированное положение. После Дарвина они могли сказать: зато мы создали надприродное, разумно организованное пространство совместной жизни. Зиновьев со своей социомеханикой лишает человека последних объективных оснований для самомнения и гордости. Отсюда и отношение к нему. Сторонников Коперника сжигали. Учение Дарвина запрещали. С Зиновьевым поступают намного хуже - его замалчивают.
I
Книга А.А. Зиновьева "На пути к сверхобществу" в систематической форме излагает оригинальную социологическую теорию автора. Она является итоговой по отношению ко всем его предшествующим исследованиям в этой области. Зиновьевым впервые рассмотрены методологические и логические основы его социологии, окончательно оформляется категориальный аппарат, позволяющий охватить ход истории в целом, обобщенно суммируются, уточняются и развиваются теория реального коммунизма, теория западнизма, современные тенденции развития человечества.
Изложить взгляды Зиновьева популярней и короче, чем это сделал он сам в данной книге, невозможно. Его текст является предельно ясным, точным и популярным (кстати, одно из требований отстаиваемого им научного подхода и состоит в том, чтобы "сделать тексты осмысленными сами по себе, вычитывать в них то, и только то, что в них содержится без всяких интерпретаций и примысливаний"; он популярен в том же смысле, в каком можно считать популярной, например, таблицу умножения. Одновременно с этим он настолько краток, экономичен и лишен беллетристичности, что в этом отношении, на мой взгляд, достигнут максимум возможного. Поэтому, представляя книгу читателю, я ограничусь некоторыми идеями, с моей точки зрения наиболее неожиданными и потому особенно важными для осуществления того "поворота мозгов", которого требует и на который нацеливает социология Зиновьева. Начнем с самого понятия "поворот мозгов". Еще в "Зияющих высотах" высказана мысль, что социальные законы порождают тенденцию к одноплановой ориентации сознания и "возникают своего рода силовые линии, разворачивающие мозги людей в одном и том же направлении" (Зияющие высоты, т. 1. М., 1990, с. 34). Для научного взгляда на социальную жизнь необходимо вырваться из этого силового поля. Чтобы понять социальные законы, надо взглянуть на них со стороны, не изнутри, а извне, не жить в них и ими, а подойти к ним так, как если бы человек от них не зависел. Нужно освободить свой взгляд от давления авторитетов, общепринятых мнений, модных идей, различных идолов, словесных ухищрений, предназначенных для обмана и самообмана, страха, стыда, советов благоразумия и многого другого, чтобы научиться прямо смотреть на социальную действительность, увидеть ее в подлинном (неприукрашенном) виде. Прежде всего необходимо вырваться из сетей "интеллигентски-обывательского способа мышления", который стремление к ясности и истине подменяет желанием произвести впечатление, создать видимость знания. Надо встать на позиции того наивного мальчика из сказки Андерсена, который не знал придворного этикета и сказал то, что все скрывали, что король - голый.
Устраиваться в обществе и понимать его - разные, даже противоположные виды деятельности. Если для первого нужно быть внутри общества, жить конкретным интересом, уметь защитить себя, стремиться к лучшей позиции и т.д., то для второго, напротив, требуется вырваться вовне, занять такую независимую позицию, словно ты не член данного общества, а инопланетянин, с любопытством разглядывающий это странное скопление странных существ. Известно, что человек видит то, что он хочет видеть. Научный подход, напротив, состоит в том, чтобы освободить взгляд от этого привходящего и искажающего "хочет", чтобы "хотеть" то, что видишь. Такую смену диспозиции по отношению к социальной действительности, такое изменение точки ее обзора Зиновьев называет научным "поворотом мозгов" и в своей логической социологии он формулирует те принципы, которые для этого необходимы.
Один из этих принципов состоит в экспликации понятий - особой, им же самим описанной и сознательно примененной в социологии логической процедуре, имеющей целью добиться определенности и однозначности терминологии в социальном познании. Все основные описывающие социальную реальность понятия, такие, как "общество", "государство", "экономика", "власть", "культура" и т.д., являются многозначными, расплывчатыми. Существуют десятки и сотни их определений. Уже по одной только этой причине, не говоря о всех других, рассуждения с употреблением этих понятий оказываются приблизительными, а то и вовсе ложными. Экспликация состоит не в том, чтобы перечислить все значения и выбрать какое-то одно для словоупотребления (подобрать объект для слова), а в том, чтобы "выделить достаточно определенно интересующие исследователя объекты из некоторого более обширного множества объектов и закрепить это выделение путем введения подходящего термина". При этом существенно важно, что в качестве термина используется старое расплывчатое выражение; тем самым подчеркивается, что речь идет о новом понимании тех же самых объектов, к которым в той или иной степени относятся привычные слова. Ведь объект познания ученого-социолога обладает сознанием, разумом и в этом смысле сам является познающим, поэтому он не может открыть чего-то, что не было бы вообще известно объектам его интереса - людям, он может лишь по-новому взглянуть на это, "повернуть мозги". "В случае экспликации понятий читателю сообщается новый способ понимания объекта, о котором у читателя уже накоплена какая-то сумма знаний, можно сказать - уже имеется интуитивное представление об объекте". Поэтому основная трудность социального исследования, как пишет далее Зиновьев, состоит в том, чтобы "увидеть значимость общеизвестных и привычных явлений, осмыслить их и обнаружить именно в них закономерности грандиозных исторических процессов и огромных человеческих объединений".
Самым известным и до настоящего времени обескураживающим многих (прежде всего среди марксистов) примером этого логического приема является введение Зиновьевым термина "коммунизм" как экспликата этого слова в обыденной речи, когда он стал называть коммунизмом реальный социальный строй, классической (наиболее развитой) формой которого была советская система. В тридцатые годы И.В. Сталин объявил, что в СССР построен социализм. Тем самым он соединил понятие социализма с реальностью советского общества. На первый взгляд он сделал то же самое, что и Зиновьев (в данном случае от различия между социализмом и коммунизмом можно отвлечься, тем более что сам Зиновьев считает это различие бессмысленным). Но только на первый взгляд. В действительности здесь наблюдается диаметрально противоположный ход мыслей, показывающий различие между идеологией и наукой. Сталин полагал, что коммунизм (на его первой фазе) осуществился в Советском Союзе и тем самым распорядился именовать социальную реальность СССР коммунизмом и смотреть на нее сквозь призму уже существующих представлений о коммунизме. Так возникает идеология о самом счастливом обществе. Зиновьев говорит нечто совершенно иное: то, что осуществилось в Советском Союзе, и есть коммунизм, и другого коммунизма нет. Тем самым он ориентирует на то, чтобы строить теорию коммунизма как социальную теорию советского общественного опыта, вместо того чтобы смотреть на этот опыт сквозь розово-утопические очки выдуманного коммунизма.
Другой, тоже очень показательный пример экспликации связан с понятием общества. Это слово, которое в разговорном языке имеет много смыслов, он употребляет как термин, обозначающий определенную стадию (этап, форму) социальной жизни людей со своими строгими признаками (наличие государства как формы политической власти, экономики как формы хозяйствования, идеологии как формы коллективного менталитета и т.д.). Такая экспликация очень важна для того, чтобы правильно понять историчность человеческой жизни и строго обозначить ту смену ее качественных состояний, которая происходит на наших глазах.
Центральным в социологических взглядах Зиновьева является, пожалуй, идея законов социальности. Объектом его изучения (социальными объектами) являются люди и их объединения; при этом люди рассматриваются не во всем многообразии их свойств, каковых очень много, а только в тех проявлениях, которые вытекают из факта их принадлежности к социальным объединениям. Такое ограничение объекта исследования является, разумеется, идеализацией, ибо в реальности ни таких чистых социальных индивидов, ни их объединений не существует; живые люди характеризуются не только тем, что они являются членами объединений, у них есть масса других, биологических, психологических и иных, свойств. Но это - вполне законная и совершенно необходимая идеализация. Социальные индивиды и их объединения в этом отношении не менее реальны, чем точки, линии и фигуры в геометрии.
Жизнь индивидов, поскольку они принадлежат человеческому объединению и действуют в его рамках, как и жизнь самого объединения, представляющего собой множество индивидов, протекает по строгим законам. Прежде всего (это самый важный и необходимый признак) возникает разделение множества людей на "мозг" и "тело", на начальников, управляющих, и подчиненных, управляемых. Происходит разделение функций, возникают органы для их выполнения, отношения между ними регулируются законом взаимной адекватности. Имеет место также дальнейшее, все нарастающее усложнение жизни объединения, охватывающее как вертикаль, так и горизонталь отношений. Объединения людей приобретают особое качество и называются человейниками, если они а) живут совместно исторической жизнью (из поколения в поколение); б) действуют как целое; в) имеют внутри себя сложное строение с разделением функций; г) занимают определенную территорию и относительно автономны во внутренней жизни; д) обладают внутренней и внешней идентификацией. Термин "человейник" вызывает ассоциацию с муравейником. Это - больше чем ассоциация, она сыграла решающую роль в выборе термина, ибо, по мнению автора, стада и стаи животных в эволюционной классификации предшествуют человейникам; в "Зияющих высотах", например, фигурируют два трактата - трактат об обществе и трактат о крысах, которые удивительным образом совпадают. В этом смысле теорию Зиновьева можно было бы назвать не только социомеханикой, но еще и социозоологией.
Поскольку людей в человейнике много и они вынуждены вступать в отношения друг с другом просто из-за того единственного факта, что их много, то они действуют в силу социальных законов, которые автор называет законами экзистенциального эгоизма. Это такие законы, которые заставляют социального индивида действовать, исходя из его собственной социальной позиции, чтобы сохранить ее, по возможности укрепить или занять более высокую позицию. Действовать в своих интересах внутри человейника и в интересах своего человейника в отношениях с другими человейниками - такова основа социальности. Так как люди в социальном поведении действуют сознательно, то законы экзистенциального эгоизма выступают в виде законов рационального расчета. Речь идет, если говорить кратко, об осознанном эгоистическом интересе. В качестве иллюстрации социальных законов Зиновьев часто ссылается на такой пример: если человеку предложить на выбор две работы, из которых одна оплачивается выше, чем другая, то при всех прочих равных условиях он непременно выберет ту, за которую платят больше. Это правило есть следствие законов социальности и действует с такой же неотвратимостью, с какой, например, выпавший из руки предмет падает на землю. В реальности, конечно, не бывает лабораторных условий, предполагаемых этим правилом; помимо величины платы, есть масса других факторов, которые учитываются индивидами при выборе работы и очень часто они выбирают менее оплачиваемую работу. Но это не отменяет само правило в его непререкаемости. Правило не говорит о том, что человек всегда выбирает работу с более высокой платой. Оно говорит о том, что такой выбор неотвратимо совершается только при определенных условиях, а именно при равенстве всех других факторов, влияющих на выбор, или отсутствии таких факторов. Это правило можно было бы разбить на следующие два: если индивид предпочитает менее оплачиваемую работу более оплачиваемой, то это он делает не потому, что она является менее оплачиваемой; если индивид предпочитает более оплачиваемую работу менее оплачиваемой, то это он может делать только по той причине, что она является более оплачиваемой. В данном случае механизм действия социального закона является таким же, как и механизм действия любого естественно-научного закона, например, тело сохраняет равномерное прямолинейное движение, если на него не действует никакое сопротивление; однако известно, что сопротивление есть всегда и в этом смысле никакое эмпирическое тело равномерно не движется. Законы социальности не следует путать с нормами морали, права и другими сознательно задаваемыми регулятивами поведения. Последние выработаны людьми как средства защиты от законов социальности, от самих себя. Разумеется, эффективность этой защиты является относительной, ибо мораль и связанная с ней совокупность разнообразных правил может лишь в какой-то мере смягчить, нейтрализовать следствия законов социальности, но не отменить их действие. Более того, они сами могут стать моментом действия социальных законов. Такова в общих чертах концепция социальности Зиновьева. Его предшественниками в этом вопросе (предшественниками не в смысле прямой преемственности, а в смысле идейных ассоциаций), на мой взгляд, можно было бы считать Макиавелли с его трезвым анализом искусства государственного правления, Гоббса с гипотезой о естественном состоянии войны всех против всех как исходном пункте и постоянной основе государственно организованного социума, Мандевиля с его "Басней о пчелах" и выраженной в ней мыслью о том, что общее благо складывается из частных зол.
В человейнике Зиновьев различает три аспекта: деловой, коммунальный и менталитетный. Это различие (наряду с различием между "мозгом" и "телом" человейника) является своего рода несущей конструкцией его теории. Первый аспект охватывает действия людей и формы их организации, направленные на обеспечение средств существования, создание материальной культуры. "Во втором аспекте люди совершают поступки в зависимости от того, что их много, что их интересы не совпадают, и они вынуждены с этим считаться". Третий аспект охватывает то, что касается сознания (психики, менталитета) человека. Это - аспекты человейника, но не его части; они всегда существуют в единстве, хотя характер единства может быть различным и колебаться от слияния до достаточно четко дифференцированного, почти автономного функционирования. Зиновьев высказывается против того, чтобы в рамках социологической теории выдвигать какой-то фактор в качестве определяющего, критикуя, в частности, марксизм за преувеличение роли производства материальных благ. Это же, видимо, касается и различных аспектов жизни человейника. И тем не менее складывается впечатление, что в авторской концепции удельный вес коммунального аспекта значительно выше удельного веса двух других аспектов. Так, законы социальности реально функционируют как правила коммунального поведения. И оба других аспекта становятся объектом социологии в той мере, в какой они вовлекаются в сферу коммунальности.
Человейник в процессе эволюции, считает А.А. Зиновьев, проходит три стадии: предобщество, общество, сверхобщество. Если апеллировать к привычным ассоциациям, то предобщество соответствует рядовому строю первобытной формации; общество - государственно-цивилизационным формам жизни (рабовладельческой, феодальной и капиталистической формациям). Сверхобщество представляет собой постцивилизационную стадию. Переход от общества к сверхобществу является, по мнению Зиновьева, основной тенденцией развития Человейника в XX веке. Этот переход протекал в двух эволюционных линиях и в ожесточенной борьбе общества, представлявших эти линии. Обе эти линии сложились в рамках западноевропейской цивилизации, которая уникальна (и в этом смысле отлична от других цивилизаций) в том отношении, что она способна к смене собственных качественных состояний; "она убивает сама себя и делает это на пути баснословного прогресса". Одна линия была представлена человейниками коммунистического типа и наиболее цельно воплотилась в Советском Союзе, ее особенность состояла в том, что она опиралась по преимуществу на коммунальный аспект жизнедеятельности. Вторая линия, именуемая в книге западнистской, воплотилась в наиболее "чистом" виде в США, странах Западной Европы, в ней преимущественное развитие получил деловой аспект жизнедеятельности человейника. "Западный и коммунистический миры стали "точками роста" в эволюции человечества. Между ними шла непримиримая борьба за роль лидеров мирового эволюционного процесса и за мировую гегемонию. Эта борьба образовала основное содержание социальной жизни человечества в XX веке, особенно во второй его половине". В этой борьбе победил Запад, выиграв "холодную войну" против Советского блока. Вопрос о том, является ли эта победа окончательной, автор в целом пока еще оставляет открытым, хотя и признает, что Россия из игры выбыла и деградировала до уровня колониальной демократии. Неизвестно, становится ли благодаря этому переход к сверхобществу более ускоренным, но зато совершенно ясно, что он оказывается более плоским, рискованным и трагичным.
Сверхобщество - не будущее, а в значительной мере уже настоящее. Оно складывается после Второй мировой войны и уже не просто сосуществует с обществами, а начинает играть доминирующую роль. Что такое сверхобщество? Оно, как и все другие понятия социологии Зиновьева, является очень строгим, содержит много признаков, охватывающих все аспекты, уровни, формы жизнедеятельности человейника. Об этом - вся книга. Чтобы дать хотя бы приблизительное представление читателю, я ограничусь несколькими признаками, дающими представление о мироустройстве на стадии сверхобщества.
Развитие истории переходит из естественно-исторической фазы в планово-управляемую. Сама эволюция становится сознательным актом, ее можно планировать наподобие того, как планируется какое-то сложное, масштабное дело. Но это вовсе не означает, что ход развития становится произвольным и его можно повернуть в любую сторону по желанию людей, представляющих "мозг" сверхобщества. Наоборот, мера объективности и предопределенности эволюционного процесса, его жесткости увеличивается подобно тому, например, как человек с компасом меньше будет отклоняться от направления, ведущего к цели.
На стадии сверхобщества складывается единый, глобальный человейник, в отличие от предыдущих стадий, которые представляли собой множество человеческих объединений, миры человейников, и прежде всего в отличие от стадии общества, представленного сотнями обществ, стянутых в ряд цивилизаций. По мнению Зиновьева, в настоящее время исчезли условия для возникновения новых цивилизаций, а те, что сохранились, в том числе западноевропейская, обречены на исчезновение. Они не соответствуют современным условиям жизни в масштабе человечества. "В наше время во всех аспектах человеческой жизни уже не осталось никаких возможностей для автономной эволюции человеческих объединений в течение длительного времени". Сверхобщество, с точки зрения Зиновьева, устанавливается как господство Запада. Этот процесс протекает на основе и в соответствии с законами социальности, в силу которых другие (незападные) народы и страны будут занимать подчиненное и периферийное положение.
Данное выше изложение социологии Зиновьева является общим и выборочным. Это - вводные замечания, чтобы заинтересовать читателя. Сама же эта социология требует внимательного, неспешного, вдумчивого чтения и изучения. Ведь помимо того, что Зиновьев по-своему интерпретирует едва ли не все используемые им общеупотребительные понятия государства, идеологии, власти, общества, экономики, морали, цивилизации и т.д., он еще вводит много новых понятий и терминов типа социальной комбинаторики, исторической паники, феодов, одноклеточных - многоклеточных социальных объединений и т.п. Подводя итог, следует заметить, что как бы ни оценивать научное содержание книги "На пути к сверхобществу", совершенно несомненно одно: социология Зиновьева в современной отечественной и мировой науке является уникальной в том отношении, что она предлагает целостную теоретическую концепцию общества и его развития. Зиновьев развивает свою оригинальную концептуальную схему типа тех, которые предлагали Маркс, Конт, Дюркгейм, Вебер, Тойнби, Сорокин, и тем самым стимулирует совсем затухающие исследования и дискуссии по теории общества. Он идет, однако, дальше и предлагает теорию, которая соединяет точность социологического (в узком, эмпирическом смысле слова) знания и широту философско-исторических обобщений, заявляя тем самым претензию на науку об обществе.
II
Зиновьев пишет: "Всеобщая враждебность к научной истине в отношении социальных явлений есть один из самых поразительных (для меня) феноменов нашего времени, сопоставимый с аналогичной враждебностью к науке вообще в эпоху средневекового мракобесия". Эта враждебность в рамках логики автора вполне закономерна и, честно признаться, не должна была бы его удивлять; она является простым следствием законов социальности, по которым живут люди. Возникает вопрос: оправдана ли претензия автора на научный подход, если, разумеется, отбросить предположение, что он является инопланетянином. Ведь он сам есть социальный индивид и, как таковой, ограничен в понимании мира как своим личным интересом, так и интересом своего человейника. Не сталкиваемся ли мы здесь с парадоксом лжеца, которому нельзя верить даже тогда, когда он утверждает, что он лжет? Один из персонажей "Зияющих высот" говорит Болтуну: "Не выпендривайся. Ты такое же дерьмо, как мы". Вопрос: "Почему это не так?"
А.А. Зиновьев понимает обозначенную трудность, и в его работах мы находим ответ, который, по крайней мере, в формально-логическом плане позволяет ее обойти. Но, я думаю, этот ответ имеет и фактическую убедительность. Он сводится к двум пунктам. Во-первых, в совокупности многообразных социальных позиций (ролей), задающих траектории поведения индивидов в человейнике, есть такая позиция, которая предопределяет сторонне-объективный взгляд на социальную реальность. Это - позиция аутсайдера, человека, который отказался (не может, не хочет) принимать участие в "крысиных" гонках. В "Зияющих высотах" уже знакомый нам Болтун рассказывает о себе такую историю. В армейской столовой "интеллигентный по виду парень" взялся делить на восемь человек одну буханку хлеба. Он отрезал один большой кусок, второй чуть поменьше, остальные как попало. Затем он воткнул нож в самый большой кусок и распорядился: "Хватай". "Для меня, - продолжал Болтун, - наступил момент, один из самых важных в моей жизни. Или я подчиняюсь общим законам социального бытия и постараюсь схватить кусок по возможности побольше, или я иду против этих законов, то есть не участвую в борьбе... я взял тот кусок, который остался лежать на столе. Самый маленький. Эта доля секунды решила всю мою последующую жизнь. Я заставил себя уклониться от борьбы" (Зияющие высоты, т. 1. М., 1990, с. 250).
Во-вторых, деловой, а отчасти коммунальный и менталитетный аспекты деятельности социальных индивидов предполагают такие моменты, которые требуют объективных знаний, в результате чего производство научных знаний становится особой, необходимой для самосохранения общества социальной функцией. Разумеется, в ходе выполнения этой функции индивиды действуют вполне по законам расчетливого, осознанного эгоизма (кстати заметить, анализ нравов в научной среде стал одним из живых источников пессимистических социальных и антропологических обобщений Зиновьева) и поэтому здесь наряду со знаниями производится и огромная масса предрассудков. Но тем не менее знания тоже производятся.
Оба обозначенных мной момента связаны между собой. Законы социальности предполагают в небольшом количестве индивидов, выключенных из борьбы, для которых сама эта выключенность оказывается своего рода социальной позицией. Это необходимо для эффективности социального организма.
Типичный пример: безработица как условие эффективного хозяйствования в рамках рыночной экономики. Конкретные причины выпадения могут быть разными, одна из типичных и в рамках нашего рассуждения самых важных состоит в том, что механизм социальности вытесняет часто наиболее продвинутых, выделяющихся в сторону превышения нормы (так, например, в иных странах и в иные периоды процент безработных инженеров и профессоров может быть больше, чем доля безработных слесарей или посудомоек). Остракизм как изгнание наилучших не является специфическим фактом афинской демократии, он органичен всякой человеческой коммунальности, только проявляется в разных формах и масштабах; в последующей истории он осуществляется чаще всего в прикрытом виде. Занятия самих выпавших (изгнанных), как правило, определяются родом деятельности в той сфере, из которой их выдавили. К производству знаний более всего приспособлены те индивиды, которые выбиты из социальной борьбы, уклонились от нее в рамках науки: они занимаются наукой, потому что это их дело и чаще всего ни на что другое они не способны, и занимаются ею успешно, так как у них нет привходящих (социальных) интересов, искажающих истину. Для них умение понимать реальность лучше, чем другие, становится источником человеческой гордости и своего рода социальной позицией. В этом смысле вполне понятно, почему Зиновьев настойчиво подчеркивает, что он - исследователь и так отчаянно борется за собственный "государственный суверенитет", дающий ему возможность говорить правду, как он ее понимает.
III
"Дело не в том, чтобы открыть правду о себе. На это много ума не нужно. Дело в том, как после этого жить", - читаем мы в "Зияющих высотах" (т. 1, с. 296). Одна из парадоксальных особенностей социологии Зиновьева состоит в том, что она отвлекается от внутренней жизни человека, обходится без понятия личности, а в сознательном характере деятельности видит лишь фактор, усиливающий социальную детерминированность поведения. Тут-то и возникает вопрос, как же жить после этого? Куда девать идеалы? Ответ на него, который объективно вытекает из всей логической социологии, Зиновьев формулирует сам. Жизнь в идеале вовсе не лишена смысла. Она и есть истинно человеческая жизнь. Но возможна она за пределами социальности. Внутри человейника, но не по его правилам Она возможна как исключение, редкий случай и всегда как индивидуальный героизм. Где-то у Зиновьева есть фразы: когда хотят плюнуть на законы тяготения, тогда строят самолеты. Эту формулу можно считать типовой для его нравственной позиции.
Вот цельное рассуждение А.А Зиновьева на эту тему: "У меня нет никакой позитивной программы социальных преобразований. Но не потому, что я не способен что-то выдумать на этот счет, а в принципе. Любые положительные программы социальных преобразований имеют целью и отчасти даже результатом построение некоего земного рая. Но опыт построения земных раев всякого рода показывает, что они не устраняют жизненных проблем, драм и трагедий.
Наблюдая жизнь и изучая историю, я убедился в том, что самые устойчивые и скверные недостатки общества порождаются его самыми лучшими достоинствами, что самые большие жестокости делаются во имя самых гуманных идеалов. Нельзя устранить недостатки того или иного общественного строя, не устранив его достоинства...
А раз так, то главным в моей жизни должна быть не борьба за преобразование общества в духе каких-то идеалов, а создание идеального общества в себе самом, самосовершенствование в духе моего идеала человека. По этому пути я фактически и шел до сих пор" (Русский эксперимент. М., 1995, с. 122).
. 
