-Рубрики

 -Метки

"а на меньшее я не согласен" - николай носков "гений поведения" "международный день кошек" "роза" мятлева тургенева и северянина "янки при дворе «короля roshen’a» - 2" ... почему путин медлит с заменой элиты а здесь какая-то свирель поет надрывно а пофигизм лечится? актёр на троне александра - саша - шура алла пугачёва и максим галкин с детьми в зоопарке аллегория глупости англосаксы в борьбе за щастье россии бедная и бесперспективная бесогонtv. «кого растим?» битва за русские земли которая нам предстоит боярский пир в живописи в. авагян: в.авагян: "они грызут человечество!" валькирии весна в картинах русских художников волшебные тени впервые россия ведёт войну все нити сирийского конфликта собраны в россии вы к нам сюда с каким же интересом? ганс христиан андерсен. цветы маленькой иды. грядущая «жатва 2018»: отделение плевел от зерен если бог хочет наказать еще только собираются «встати» и «добувати» жалко забытое чудо художника василия поленова заклятые друзья закон и порядок зачем рф покупает американские облигации зачем сивке бурка зинаида гиппиус. "шёл" иван грозный. мать ивана грозного интересные факты о мужском теле как менялась политическая система россии каков истинный лик западной демократии? катастрофа западной цивилизации константин паустовский. «исаак левитан» край одичалых кто станет следующим lehman brothers? либералы леваки фрики жулики бесноватые... любовь как черная кошка в тёмной комнате миф об "отце русской демократии" андрее сахарове мифология мезоамерики многие тайны мозга уже не тайны музальбом. песня. невероятный самарканд немецкие свиньи нытики об украинском землячестве в российском инфополе однако до дна ещё далеко и «дали будэ»… одностишия анатоля мухтиярова олимпийский ловелас оон - площадка для грязных политических игр остров невезения в океане есть от чего умер ленин офорты и живопись и.и. шишкина памятка для боевых троллей госдепа песни. дежавю. плато путорана – край тысячи озёр и водопадов плейлист "jazazamor" поклонение солнцу рождённым хаосом полифем акид и галатея поляки строго предупреждают помните женщину попытка натянуть сову на глобус посол россии о вассалах почему весь мир бежит от доллара радио. классика. разгильдяйство по-европейски реванш "первого управления" революционер ленин и контрреволюционер сталин релакс ретротанго россия русские в париже самый вменяемый текст про ход сво свет всегда торжествует над мраком свободы и воли еще нет смерть святогора сотрудничество россии и ирана: страхи запада стадо – тоже общество. только баранье. сюрреализм. владимир куш. сядь рядком потолкуем ладком. тайны «азовстали» танго танго. 1-2-3 татьяна кабанова. белое танго. тонко трамп три фронта россии и наше одиночество на них уходя гасите всех художник caitlin hackett. сюр. шакалы над свиньёй шансон татьяны кабановой ярость эрдогана великолепного

 -Я - фотограф

К сказке Льюиса Кэрролла "Алиса в Стране Чудес"

 -Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Алевтина_Князева

 -Интересы

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 06.08.2009
Записей: 25097
Комментариев: 76266
Написано: 113627





К.П. Брюллов.

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:47 + в цитатник

Карл Павлович Брюллов

 
Художник Брюллов Карл Павлович (1799-1852). Русская школа. "Портрет петербургской актрисы Е.С. Семёновой. Около 1836 г.
Доменико Марини - метатель тяжестей. 1829 г. Холст, масло. 62х49 см. Новгородский историко-художественный музей
Рубрики:  Живопись

Метки:  


Процитировано 2 раз

Патриотические мотивы в лирике Марины Цветаевой

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:41 + в цитатник

 

           Марина Цветаева – замечательный поэт, человек сложной и драматической судьбы. Творчество Цветаевой выпало на тяжелые для страны годы. Но она никогда не прославляла революции, не рассуждала о ней. Марина Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года:

«Красною кистью рябина зажглась. Падали листья. Я родилась»

            Рябина стала символом судьбы, тоже переходной и горькой. Через всю жизнь пронесла Цветаева свою любовь к Москве, отчему дому. Она вобрала в себя мятежную натуру матери. Недаром самые проникновенные строки в ее прозе — о Пугачеве, а в стихах — о Родине. Ее поэзия вошла в культурный обиход, сделалась неотъемлемой  частью нашей духовной жизни. Сколько цветаевских строчек, недавно ещё неведомых и, казалось бы, навсегда угасших, мгновенно стали крылатыми!
          Стихи были для Цветаевой почта-и единственным средством самовыражения. Она поверяла им все:
«По тебе тоскует наша зала,—
Ты в тени ее видал едва —
По тебе тоскуют те слова,
Что в тени тебе я не сказала».
         
Следует отметить, что победоносная слава шла к Цветаевой подобно шквалу. Если Ахматову сравнивали с Сапфо, то Цветаева была Никой Самофракийской. Уже в 1912 году выходит ее сборник стихов. «Волшебный фонарь». Характерно обращение к читателю, которым открывался этот сборник»:
«Милый читатель! Смеясь как ребенок,
Весело встреть мой волшебный фонарь.
Искренний смех твой, да будет он звонок
и безотчетен, как встарь».
         
В «Волшебном фонаре» Цветаевой мы видим зарисовки семейного быта, очерки милых лиц мамы, сестры, знакомых, есть пейзажи Москвы и Тарусы:
«В небе — вечер, в небе — тучки,
В зимнем сумраке бульвар.
Наша девочка устала,
Улыбаться перестала.
Держат маленькие ручки синий шар».
         
В этой книге впервые появилась у Марины Цветаевой тема любви.
Многие нынешние сборники Цветаевой открываются стихотворением «Моим стихам, написанным так рано...». Созданное в 1913 году, в пору  юности, оно стало программным и пророческим.
 «Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я,
что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся,
как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим
стихам о юности и смерти
Нечитанным стихам!
—
Разбросанным  в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед».
           
Трагедия Цветаевой началась с первых же ее шагов в литературе. То была трагедия одиночества и  непризнанности. Прекрасными были цветаевские стихотворения «Последняя встреча», «Декабрь и январь», «Эпилог», «Итог дня». В 1913— 1915 гг. Цветаева создает свои «Юношеские стихи», которые никогда не издавались. Сейчас большинство произведений напечатано, но стихи рассыпаны по различным сборникам. Необходимо сказать, что «Юношеские стихи» полны жизнелюбия и крепкого нравственного здоровья. В них много солнца, воздуха, моря и юного счастья. Что касается революции 1917 г., то ее понимание было сложным, противоречивым. Кровь, проливаемая в гражданской войне, отталкивала Цветаеву от революции: «Белый был — красным стал: Кровь обагрила. Красным был — белый стал: Смерть победила». Это был плач, крик души поэтессы.

В 1922 г. вышла ее первая книга «Версты», состоявшая из стихов, написанных в 1916 г. В «Верстах» воспета любовь к городу на Неве, в них много пространства, дорог, ветра, быстро бегущих туч и солнца, лунных  ночей. В ноябре

1 925 года Цветаева уже в Париже, где прожила 14 лет, во Франции она пишет свою «Поэму Лестницы» — одно из самых острых, антибуржуазных произведений. «Поэма Лестницы» — вершина эпического творчества поэтессы в парижский период. В 1939 году Цветаева возвращается в Россию, так как она хорошо знала, что найдет только здесь истинных почитателей ее огромного таланта. Особое место в лирике Цветаевой занимает московская тема. Образ Москвы возникает уже в ранних стихотворениях поэта. Москва в ее стихах — воплощение гармонии, красоты, величия. Цветаева воспевает светлый облик столицы.  Представление о Москве совпадает у поэта с общими  представлениями о родине. Московские стихи богаты образами церквей и колоколов. Сквозным образом является также образ рябины. Особым лиризмом наполнено стихотворение «Домики старой Москвы». Поэт выражает свою печаль по поводу того, что из московских переулочков исчезают старые домики. Они — олицетворение всего родного и дорогого, что связано для поэта с родиной, с детством. Это и клавесина аккорды, и темные шторы в цветах, и кованые ворота, и завитые пряди, и работа на пяльцах. Домики старой Москвы — слава прабабушек, их честь. Свое неприятно нового облика Москвы Цветаева выражает противопоставлением милым домикам грузных шестиэтажных «уродов» . Это грубое слово передает всю силу авторского чувства. Гибель старой Москвы для поэта — утрата связи с дорогим сердцу прошлым. Самым дорогим на свете местом предстает Москва в стихотворении Цветаевой «У меня в Москве — купола горят...». Стихотворению свойственен приподнятый топ, возвышенная интонация. Родина для поэта — это то место, где «легче дышится», где сладостно молиться о возлюбленном.  Одним из последних было стихотворение «Не умрешь, народ», которое достойно завершило ее творческий путь. Оно звучит как проклятие фашизму, прославляет бессмертие народов борющихся за свою независимость.

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе
Лирика поэтов серебряного века.

Метки:  


Процитировано 2 раз
Понравилось: 3 пользователям

Поклонникам "Фауста"

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:35 + в цитатник
 

Поклонникам "Фауста"

Картины разных художников, посвященные великой трагедии Иоганна Вольфганга Гете.
Видение Фауста. Картина Франтишека Жмурко. Очень интересная символическая интерпретация искушения Фауста.
Мефистофель искушает Фауста. Картина Рея Лаго. В пейзаже за окном легко различимы силуэты церквей Мюнхена.
Выход Маргариты из церкви. Картина Вильгельма Коллера. Слева – Мефистофель и Фауст. Видна часть готического портала, старательно и грамотно прорисованного. Справа – кусочек средневекового немецкого городка. Обратите внимание на одежду Маргариты и ее служанки (особенно – головные уборы).
Выход Маргариты из церкви. Картина Лоуренса Альмы-Тадемы. Загадочное полотно. Его основной герой – боковой фасад готического собора с контрфорсами и порталом. Справа – изумительная панорама городка и замка на холме. В центральной части картины – монахиня с четками. Маргарита выходит в сопровождении брата. Фауст почти не виден за постаментом с Распятием. Слева, у стены собора – нищая семья: муж, жена, ребенок.
Выход Маргариты из церкви. Картина Шандора Лизен-Мейера.
Маргарита в церкви. Картина Томаса Баркера.
Маргарита в церкви. Картина Джеймса Тиссо. Тиссо осмыслил «Фауста» в манере фламандской «осени Средневековья».
Свидание Фауста и Маргариты. Картина Ури Шеффера. Типичное полотно в духе маньеризма.
Свидание Фауста и Маргариты. Картина Джеймса Тиссо. Еще одна блестящая фламандская стилизация.
Страдания Маргариты. Картина Дэниела Маклайса.
Маргарита с умерщвленной ею дочкой. Картина Паскаля Даньяна-Бувре. Бретонский художник-католик неслучайно обратился именно к этому сюжету.
Фауст и Мефистофель. Картина Михаила Врубеля.

Метки:  


Процитировано 2 раз

Черубина де Габриак

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:27 + в цитатник

Мистерия Черубины де Габриак.

 

 

Черубина де Габриак -  это псевдоним Елизаветы Ивановны Васильевой (урожденной Дмитриевой). Она писала подчеркнуто мистические стихи, в которых преобладали католические, масонские, а впоследствии и теософские мотивы.
    А. М. Волошин распустил слух о юной поэтессе, затворнице-красавице из старинного знатного рода (кстати, Дмитриеву трудно было назвать красивой, к тому же она имела болезненный вид. Летом 1909 года в Коктебеле в Крыму, в гостях у Волошина был придуман звучный псевдоним, создана маска таинственной иноземной красавицы и отобраны стихотворения, способные заинтриговать столичную художественную элиту. С тех пор в течение года редактор журнала «Аполлон» С. Маковский регулярно получал мелко исписанные листки в траурной кайме со стихами, исполненными трагико-романтической патетики.
   

      Милый рыцарь! Дамы Черной

Вы несли цветы учтиво,

власти призрака покорный,

      Вы склонились молчаливо.

 

      Храбрый рыцарь! Вы дерзнули

приподнять вуаль мой шпагой...

Гордый мой венец согнули

       перед дерзкою отвагой.

 

      Бедный рыцарь! Нет отгадки,

ухожу незримой в дали..

Удержали Вы в перчатке

       только край моей вуали.

 

А Елизавета Ивановна? Это была маленькая девушка с внимательными глазами и выпуклым лбом. Она была хрома от рождения и с детства привыкла считать себя уродом. В детстве от всех ее игрушек отламывалась одна нога, так как ее брат и сестра говорили: «Раз ты сама хромая, у тебя должны быть хромые игрушки».
Летом 1909 года Лиля Дмитриева жила в Коктебеле. Она в те времена была студенткой Университета, ученицей Александра Веселовского и изучала старофранцузскую и староиспанскую литературу. Кроме того, она была преподавательницей в приготовительном классе одной из петербургских гимназий. Ее ученицы однажды отличились. Какое-то начальство вошло в класс и спросило: «Скажите, девочки, кого из русских царей вы больше всего любите?» Класс хором ответил: «Конечно, Гришку Отрепьева!» К счастью, это никак не отразилось на преподавательнице.

Волошин писал:
«В  1909 году создавалась редакция «Аполлона», первый номер которого вышел в октябре—ноябре. Мы много думали летом о создании журнала, мне хотелось помещать там французских поэтов, стихи писались с расчетом на него, и стихи Лили казались подходящими. В то время не было в Петербурге литературного молодого журнала. Московские «Весы» и «Золотое руно» уже начинали угасать. В журналах того времени редактор обыкновенно был и издателем. Маковский, «Papa Mako», как мы его называли, был чрезвычайно аристократичен и элегантен. Я помню, он советовался со мной — не внести ли такого правила, чтоб сотрудники являлись в редакцию «Аполлона» не иначе как в смокингах. В редакции, конечно, должны были быть дамы, и Papa Mako прочил балерин из петербургского кордебалета.
Лиля — скромная, не элегантная и хромая, удовлетворить его, конечно, не могла, и стихи ее были в редакции отвергнуты».
Тогда они решили изобрести псевдоним и послать стихи письмом.  Письмо было написано достаточно утонченным слогом на французском языке. Лиля не вспомнила об одной Брет-Гартовской героине. Она жила на корабле, была возлюбленной многих матросов и носила имя Черубины. Чтобы окончательно очаровать Papa Mako, для такой светской женщины необходим был герб. И гербу было посвящено стихотворение
Наш герб
Червленый щит в моем гербе.
И знака нет на светлом поле.
Но вверен он моей судьбе,
Последней — в роде дерзких волей...

Есть необманный путь к тому.
Кто спит в стенах Иерусалима,
Кто верен роду моему,
Кем я звана, кем я любима:

И путь безумья всех надежд,
Неотвратимый путь гордыни;
В нем — пламя огненных одежд
И скорбь отвергнутой пустыни...

Но что дано мне в щит вписать?
Датуры тьмы иль розы храма?
Тубала медную печать
Или акацию Хирама?
Письмо было написано на бумаге с траурным обрезом и запечатано черным сургучом. На печати был девиз: «Vae victis!» [Горе побежденным! (Лат.)] Все это случайно нашлось у подруги Лили Л. Брюлловой.
      Как рассказывал М. Волошин, Маковский был в восхищении. «Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда Вам говорил, что Вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин. Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи! Такие сотрудники для «Аполлона» необходимы!»
     Черубине был написан ответ на французском языке, чрезвычайно лестный для начинающего поэта, с просьбой порыться в старых тетрадях и прислать все, что она до сих пор писала. В тот же вечер мы с Лилей принялись за работу, и на другой день Маковский получил целую тетрадь стихов.
В стихах Черубины, как вспоминал М. Волошин,  он играл роль режиссера и цензора, подсказывал темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля.
Волошин рассказывал:
     Мы сделали Черубину страстной католичкой, так как эта тема еще не была использована в тогдашнем Петербурге.
Св. Игнатию
Твои глаза — святой Грааль.
В себя принявший скорби мира,
И облекла твою печаль
Марии белая порфира.

Ты, обагрявший кровью меч.
Склонил смиренно перья шлема
Перед сияньем тонких свеч
В дверях пещеры Вифлеема.

И ты — хранишь ее один,
Безумный вождь священных ратей,
Заступник грез, святой Игнатий,
Пречистой Девы паладин!

Ты для меня, средь дольних дымов,
Любимый, младший брат Христа,
Цветок небесных серафимов
И Богоматери мечта.

==========

Я венки тебе часто плету
Из пахучей и ласковой мяты,
Из травинок, что ветром примяты.
И из каперсов в белом цвету.

Но сама я закрыла дороги,
На которых бы встретилась ты...
И в руках моих, полных тревоги,
Умирают и пахнут цветы.

Кто-то отнял любимые лики
И безумьем сдавил мне виски.
Но никто не отнимет тоски
О могиле моей Вероники.
Затем решили внести в стихи побольше Испании.

Ищу защиты в преддверьи храма
Пред Богоматерью Всех Сокровищ.
Пусть орифламма
Твоя укроет от злых чудовищ...

Я прибежала из улиц шумных,
Где бьют во мраке слепые крылья,
Где ждут безумных
Соблазны мира и вся Севилья.

Но я слагаю Тебе к подножью
Кинжал и веер, цветы, камеи —
Во славу Божью...
О Mater Del, memento meil

О Матерь Божья, помяни меня! (Лат.) [Ред.]
Кроме того необходима была преступно-католическая любовь к Христу.
Твои руки
Эти руки со мной неотступно
Средь ночной тишины моих грез,
Как отрадно, как сладко-преступно
Обвивать их гирляндами роз.

Я целую божественных линий
На ладонях священный узор...
(Запевает далеких Эриний
В глубине угрожающий хор.)

Как люблю эти тонкие кисти
И ногтей удлиненных эмаль,
О, загар этих рук золотистей,
Чем Ливанских полудней печаль.

Эти руки, как гибкие грозди.
Все сияют в камнях дорогих. .
Но оставили острые гвозди
Чуть заметные знаки на них.
Так начались стихи Черубины.
На другой день Лиля позвонила Маковскому. Он был болен, скучал, ему не хотелось класть трубку, и он, вместо того, чтобы кончать разговор, сказал: «Знаете, я умею определять судьбу и характер человека по его почерку. Хотите, я расскажу Вам все, что узнал по Вашему?» И он рассказал, что отец Черубины — француз из Южной Франции, мать — русская, что она воспитывалась в монастыре в Толедо и т.д. Лиле оставалось только изумляться, откуда он все это мог узнать, и таким образом мы получили ряд ценных сведений из биографии Черубины, которых впоследствии и придерживались.
Если в стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении, то переписка Черубины с Маковским лежала исключительно на мне. Papa Mako избрал меня своим наперсником. По вечерам он показывал мне мною же утром написанные письма и восхищался: «Какая изумительная девушка! Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук».
Он прибегал к моей помощи и говорил: «Вы мой Сирано», не подозревая, до какой степени он близок к истине, так как я был Сирано для обеих сторон. Papa Mako, например, говорил: «Графиня Черубина Георгиевна (он сам возвел ее в графское достоинство) прислала мне сонет. Я должен написать сонет di risposta» [В ответ (ит.). [Ред.]], и мы вместе с ним работали над сонетом.
Маковский был очарован Черубиной. «Если бы у меня было 40 тысяч годового дохода, я решился бы за ней ухаживать». А Лиля в это время жила на одиннадцать с полтиной в месяц, которые получала как преподавательница приготовительного класса.
Мы с Лилей мечтали о католическом семинаристе, который молча бы появлялся, подавал бы письмо на бумаге с траурным обрезом и исчезал. Но выполнить это было невозможно.
Переписка становилась все более и более оживленной, и это было все более и более сложно. Наконец мы с Лилей решили перейти на язык цветов. Со стихами вместо письма стали посылаться цветы. Мы выбирали самое скромное и самое дешевое из того, что можно было достать в цветочных магазинах, веточку какой-нибудь травки, которую употребляли при составлении букетов, но которая, присланная отдельно, приобретала таинственное и глубокое значение. Мы были свободны в выборе, так как никто в редакции не знал языка цветов, включая Маковского, который уверял, что знает его прекрасно. В затруднительных случаях звали меня, и я, конечно, давал разъяснения. Маковский в ответ писал французские стихи. Он требовал у Черубины свидания. Лиля выходила из положения просто. Она говорила по телефону: «Тогда-то я буду кататься на островах. Конечно, сердце Вам подскажет, и Вы узнаете меня». Маковский ехал на острова, узнавал ее и потом с торжеством рассказывал ей, что ее видел, что она была так-то одета, в таком-то автомобиле... Лиля смеялась и отвечала, что она никогда не ездит на автомобиле, а только на лошадях.
Или же она обещала ему быть в одной из лож бенуара на премьере балета. Он выбирал самую красивую из дам в ложах бенуара и был уверен, что это Черубина, а Лиля на другой день говорила: «Я уверена, что Вам понравилась такая-то». И начинала критиковать избранную красавицу. Все это Маковский воспринимал как «выбивание шпаги из рук».
Черубина по воскресеньям посещала костел. Она исповедывалась у отца Бенедикта. Вот стихотворения, посвященные ему и исповеди:

Его египетские губы
Замкнули древние мечты,
И повелительны и грубы
Лица жестокого черты.

И цвета синих виноградин
Огонь его тяжелых глаз,
Он в темноте глубоких впадин
Истлел, померк, но не погас.

В нем правый гнев рокочет глухо.
И жечь сердца ему дано:
На нем клеймо Святого Духа —
Тонзуры белое пятно...

Мне сладко, силой силу меря,
Заставить жить его уста
И в беспощадном лике зверя
Провидеть грозный лик Христа.
Исповедь
В быстро сдернутых перчатках
Сохранился оттиск рук.
Черный креп в негибких складках
Очертил на плитах круг.

В тихой мгле исповедален
Робкий шопот, чья-то речь.
Строгий профиль мой печален
От лучей дрожащих свеч.

Я смотрю игру мерцаний
По чекану темных бронз
И не слышу увещаний,
Что мне шепчет старый ксендз.

Поправляя гребень в косах.
Я слежу мои мечты,—
Все грехи в его вопросах
Так наивны и просты.

Ад теряет обаянье,
Жизнь становится тиха,—
Но так сладостно сознанье
Первородного греха...
Вот образцы стихов Черубины.
Красный плащ
Кто-то мне сказал: твой милый
Будет в огненном плаще...
Камень, сжатый в чьей праще,
Загремел с безумной силой?..

Чья кремнистая стрела
У ключа в песок зарыта?
Чье летучее копыто
Отчеканила скала?..

Чье блестящее забрало
Промелькнуло там, средь чащ?
В небе вьется красный плащ...
Я лица не увидала.
Благовещение
О, сколько раз, в часы бессонниц,
Вставало ярче и живей
Сиянье радужных оконниц
Моих немыслимых церквей.

Горя безгрешными свечами,
Пылая славой золотой,
Там под узорными парчами
Стоял дубовый аналой.

И от свечей и от заката
Алела киноварь страниц,
И травной вязью было сжато
Сплетенье слов и райских птиц.

И, помню, книгу я открыла
И увидала в письменах
Безумный возглас Гавриила:
«Благословенна ты в женах!»
Наряду с этими были такие:

Лишь раз один, как папоротник, я
Цвету огнем весенней, пьяной ночью...
Приди за мной к лесному средоточью,
В заклятый круг, приди, сорви меня!

Люби меня! Я всем тебе близка.
О, уступи моей любовной порче,
Я, как миндаль, смертельна и горька,
Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.
Были портретные стихи:

С моею царственной мечтой
Одна брожу по всей вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.

Царицей призрачного трона
Меня поставила судьба...
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках
Все те. кто были бы любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одни в своих мечтах.

И я умру в степях чужбины,
Не разомкну заклятый круг.
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?
Легенда о Черубине распространилась по Петербургу с молниеносной быстротой. Все поэты были в нее влюблены. Самым удобным было то, что вести о Черубине шли только от влюбленного в нее Papa Mako. Правда, были подозрения в мистификации, но подозревали самого Маковского.
Нам удалось сделать необыкновенную вещь — создать человеку такую женщину, которая была воплощением его идеала и которая в то же время не могла его разочаровать впоследствии, так как эта женщина была призрак.
Как только Маковский выздоровел, он послал Черубине на вымышленный адрес (это был адрес сестры Л. Брюлловой, подруги Лили) огромный букет белых роз и орхидей. Мы с Лилей решили это пресечь, так как такие траты серьезно угрожали гонорарам сотрудников «Аполлона», на которые мы очень рассчитывали. Поэтому на другой день Маковскому были посланы стихи «Цветы» и письмо.

Цветы живут в людских сердцах;
Читаю тайно в их страницах
О ненамеченных границах,
О нерасцветших лепестках.

Я знаю души, как лаванда,
Я знаю девушек мимоз.
Я знаю, как из чайных роз
В душе сплетается гирлянда.

В ветвях лаврового куста
Я вижу прорезь черных крылий,
Я знаю чаши чистых лилий
И их греховные уста.

Люблю в наивных медуницах
Немую скорбь умерших фей.
И лик бесстыдных орхидей
Я ненавижу в светских лицах.

Акаций белые слова
Даны ушедшим и забытым.
А у меня, по старым плитам,
В душе растет разрыв-трава.
Когда я в это утро пришел к Papa Mako, я застал его в несколько встревоженном состоянии. Даже безукоризненная правильность его Пробора была нарушена. Он в волнении вытирал платком темя, как делают в трагических местах французские актеры, и говорил: «Я послал, не посоветовавшись с Вами, цветов Черубине Георгиевне и теперь наказан. Посмотрите, какое она прислала мне письмо!» Письмо гласило, приблизительно, следующее: «Дорогой Сергей Константинович! (Переписка приняла уже довольно интимный характер.) Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов».
—Но право же, я совсем не помню, сколько там было цветов. Я не понимаю, в чем моя вина! — восклицал Маковский. Письмо на это и было рассчитано.
Перед Пасхой Черубина решила поехать на две недели в Париж, заказать себе шляпку, как она сказала Маковскому, но из намеков было ясно, что она должна увидеться там со своими духовными руководителями, так как собирается идти в монастырь. Она как-то сказала, что, может быть, выйдет замуж за одного еврея. Из этих слов Papa Mako заключил, что она будет Христовой невестой.
Уезжая, Черубина взяла слово с Маковского, что он на вокзал не поедет. Тот сдержал слово, но стал умолять своих друзей пойти вместо него, чтобы увидеть Черубину, хотя бы чужими глазами. Просил Толстого, но тот с ужасом отказался, так как чувствовал какой-то подвох и боялся в него впутаться. Наконец, Маковский уговорил поехать Трубникова6, Трубников на вокзале был, Черубины ему увидеть не удалось, но она, очевидно, его видела, так как записала в путевой дневник, который обещала Маковскому вести, что она ожидала увидеть на вокзале переодетого Papa Mako с накладной бородкой, но вместо него увидела присланного Друга, которого она узнала по изящному костюму. Следовало подробное описание Трубникова. Маковский был восхищен: «Какая наблюдательность! Ведь тут весь Трубников, а она видела его всего раз на вокзале».
В Париже Черубина остановилась в специальном католическом квартале, в отеле возле Saint Sulpice. Она прислала несколько описаний квартала, описала несколько встреч. Эта часть — ее дневники — выпадает, так как погибла при обыске. Остались только стихи.
В отсутствие Черубины Маковский так страдал, что Иннокентий Федорович Анненский говорил ему: «Сергей Константинович, да нельзя же так мучиться. Ну, поезжайте за ней. Истратьте сто,— ну двести рублей, оставьте редакцию на меня... Отыщите ее в Париже».
Однако Сергей Константинович не поехал, что лишило историю Черубины небезынтересной страницы. Для его излияний была оставлена родственница Черубины, княгиня Дарья Владимировна (Лида Брюллова). Она разговаривала с Маковским по телефону и приготовляла его к мысли о пострижении Черубины в монастырь.
Черубина вернулась. В тот же вечер к ней пришел ее исповедник, отец Бенедикт. Всю ночь она молилась. На следующее утро ее нашли без сознания, в бреду, лежащей в коридоре, на каменном полу, возле своей комнаты. Она заболела воспалением легких.
Кризис болезни намеренно совпал с заседаниями Поэтической Академии в Обществе ревнителей русского стиха, так как там могла присутствовать Лиля и могла сама увидеть, какое впечатление произведет на Маковского известие о смертельной опасности.
Ему ежедневно по телефону звонил старый дворецкий Черубины и сообщал о ее здоровье. Кризис ожидался как раз в тот день, когда должно было происходить одно из самых парадных заседаний. Среди торжественного чтения, когда Вячеслав Иванов делал доклад, Маковского позвали к телефону. Иннокентий Федорович пожал ему под столом руку и шепнул несколько ободряющих слов. Через несколько минут Маковский вернулся с опрокинутым и радостным лицом: «Она будет жить!»
Все это происходило в двух шагах от Лили. Как-то Лиля спросила меня: «Что, моя мать умерла или нет? Я совсем забыла, и недавно, говоря с Маковским по телефону, сказала: «Моя покойная мать» — и боялась ошибиться...» А Маковский мне рассказывал: «Какая изумительная девушка! Я прекрасно знаю, что мать ее жива и живет в Петербурге, но она отвергла мать и считает ее умершей с тех пор, как та изменила когда-то мужу, и недавно так и сказала мне: „Моя покойная мать"».
Постепенно у нас накопилась целая масса мифических личностей, которые доставляли нам много хлопот. Так, например, мы придумали на свое горе кузена Черубине, к которому Papa Mako страшно ревновал. Он был португалец, атташе при посольстве и носил такое странное имя, что надо было быть так влюбленным, как Маковский, чтобы не обратить внимание на его невозможность. Его звали дон Гарпия ди Мантилья. За этим доном Гарпией была однажды организована целая охота, и ему удалось ускользнуть только благодаря тому, что его вообще не существовало. В редакции была выставка женских портретов, и Черубина получила пригласительный билет. Однако сама она не пошла, а послала кузена. Маковский придумал очень хороший план, чтобы уловить дона Гарпию. В прихожей были положены листы, где все посетители должны были расписываться, а мы, сотрудники, сидели в прихожей и следили, когда «он» распишется. Однако каким-то образом дону Гарпии удалось пройти незамеченным, он посетил выставку и обо всем рассказал Черубине.
В высших сферах редакции была учреждена слежка за Черубиной. Маковский и Врангель7 стали действовать подкупом. Они произвели опрос всех дач на Каменноостровском. В конце концов Маковский мне сказал: «Знаете, мы нашли Черубину. Она — внучка графини Нирод. Сейчас графиня уехала за границу, и поэтому она может позволять себе такие эскапады. Тот старый дворецкий, который, помните, звонил мне по телефону во время болезни Черубины Георгиевны, был здесь у меня в кабинете. Мы с бароном дали ему 25 рублей, и он все рассказал. У старухи две внучки. Одна с ней за границей, а вторая — Черубина. Только он назвал ее каким-то другим именем, но сказал, что ее называют еще и по-иному, но он забыл как. А когда мы спросили, не Черубиной ли, он вспомнил, что действительно Черубиной».
Лиля, которая всегда боялась призраков, была в ужасе. Ей все казалось, что она должна встретить живую Черубину, которая спросит у нее ответа. Вот два стихотворения, которые тогда, конечно, не были поняты Маковским.
Лиля о Черубине:

В слепые ночи новолунья
Глухой тревогою полна,
Завороженная колдунья,
Стою у темного окна.

Стеклом удвоенные свечи
И предо мною и за мной,
И облик комнаты иной
Грозит возможностями встречи.

В темно-зеленых зеркалах
Обледенелых ветхих окон
Не мой, а чей-то бледный локон
Чуть отражен, и смутный страх

Мне сердце алой нитью вяжет.
Что, если дальняя гроза
В стекле мне близкий лик покажет
И отразит ее глаза?

Что, если я сейчас увижу
Углы опущенные рта,
И предо мною встанет та,
Кого так сладко ненавижу?

Но окон темная вода
В своей безгласности застыла,
И с той, что душу истомила,
Не повстречаюсь никогда.
Черубина о Лиле:
Двойник
Есть на дне геральдических снов
Перерывы сверкающей ткани:
В глубине амфилад и дворцов
На последней, таинственной грани
Повторяется сон между снов.

В нем все смутно, но с жизнию схоже...
Вижу девушки бледной лицо,
Как мое, но иное и то же,
И мое на мизинце кольцо.
Это — я, и все так не похоже.

Никогда среди грязных дворов.
Среди улиц глухого квартала.
Переулков и пыльных садов —
Никогда я еще не бывала
В низких комнатах старых домов.

Но Она от томительных будней,
От слепых паутин вечеров —
Хочет только заснуть непробудней,
Чтоб уйти от неверных оков,
Горьких грез И томительных будней.

Я так знаю черты ее рун,
И, во время моих новолуний,
Обнимающий сердце испуг,
И походку крылатых вещуний.
И речей ее вкрадчивый звук.

И мое на устах ее имя,
Обо мне ее скорбь и мечты,
И с печальной каймою листы.
Что она называет своими,
Затаили мои же мечты.

И мой дух ее мукой волнуем...
Если б встретить ее наяву
И сказать ей: «Мы обе тоскуем,
Как и ты, я вне жизни живу»—
И обжечь ей глаза поцелуем.

     Наибольший интерес в кругу «аполлоновцев» возбуждали полупризнания прекрасной незнакомки: она намекала, что происходит из древнего, едва ли не царского рода, необычайно хороша собой, томится на чужбине и несет крест избранничества и мучительной любви. Стихами Черубины «бредили», И. Анненский писал в своей предсмертной статье: «Пусть она даже мираж... я боюсь этой инфанты, этого папоротника, этой черной склоненной фигуры с веером около исповедальни...». Когда литературная игра зашла уже настолько далеко, что С. Маковский всерьез влюбился, мистификация неожиданно раскрылась.
Мистификацию грубо раскрыл Гумилев. Волошин дал ему пощечину, после чего состоялась скандальная дуэль.
      Разочарование испытали все (даже через много лет С. Маковский, пристрастно и зло описывая встречу с Е. Дмитриевой-Черубиной, не мог простить розыгрыша, выставившего его в смешном свете). Защищая честь Дмитриевой, М. Волошин вызвал на дуэль Н. Гумилева. Для самой поэтессы этот скандал обернулся трагедией: «я — художник умерла». Она замолчала на несколько лет, а вернувшись примерно в 1915 г. к поэзии — в пору ее сближения с Антропософским обществом — писала Волошину: «Черубина никогда не была для меня игрой... Черубина поистине была моим рождением; увы! мертворождением».      «Черубина» жила всего год, но это время Марина Цветаева определила как «эпоху Черубины де Габриак».

М. Волошин вспоминал:
«Неожиданной во всей этой истории явилась моя дуэль с Гумилевым
Мы встретились с ним в мастерской Головина в Мариинском театре во время представления «Фауста». Головин в это время писал портреты поэтов, сотрудников «Аполлона». В этот вечер я позировал. В мастерской было много народу, и в том числе Гумилев. Я решил дать ему пощечину по всем правилам дуэльного искусства, так, как Гумилев, большой специалист, сам учил меня в предыдущем году; сильно, кратко и неожиданно.
В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к «Орфею». Все были уже а сборе. Гумилев стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел «Заклинание цветов». Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В -первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос Иннокентия Федоровича; «Достоевский прав, звук пощечины, действительно, мокрый». Гумилев отшатнулся от меня и сказал: «Ты мне за это ответишь» (мы с ним не были на «ты»). Мне хотелось сказать: «Николай Степанович, это не брудершафт». Но тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос:
«Вы поняли?» (То есть; поняли ли за что?)
Он ответил: «Понял».
На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной речки, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то во всяком случае современной ему. Была мокрая, грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил,— боясь, по неумению стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались.
После этого я встретился с Гумилевым только один раз, случайно, в Крыму, за несколько месяцев до его смерти. Нас представили друг Другу, не зная, что мы знакомы: мы подали друг другу руки, но разговаривали недолго: Гумилев торопился уходить».

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

Школа Фонтебло

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:13 + в цитатник

Школа Фонтенбло.

 

Школа Фонтенбло - название группы мастеров (живописцев, архитекторов,
ювелиров и пр.), работавших во дворце Фонтенбло, который был центром
Ренессанса в северной Европе при короле Франциске I и его приемниках. С
их работами во французское искусство вошёл маньеризм.

Различают две, разделенные периодом примерно в пятнадцать лет, эпохи.
Деятели искусства первой эпохи были выходцами из Италии. Они
объединяются под именем первой школы Фонтенбло.

 (365x55, 3Kb)

Диана-охотница, первая школа Фонтенбло, 1550-60, Лувр

 (484x699, 34Kb)

После вторжения Франции в Италию в период между 1494 и 1499 годами
образцы произведений искусства, литературы и науки Италии оказались во
Франции, знания итальянского Ренессанса в его расцвете. После
восшествия на престол, Франциск I стремился подкрепить свои притязания
на господство в Европе строительством великолепного дворца, сравнимого
с дворцами во Флоренции, Мантуе или Милане.


 

Он пригласил во Францию, наряду с гуманистами, известных итальянских
художников, таких как Леонардо и Микеланджело, которые однако не
откликнулись на его приглашение, архитекторов Виньолу и Серлио, ювелира
Челлини, который в Фонтенбло создавал по заказу короля свои знаменитые
салиеры.

 (365x55, 3Kb)

Сабина Поппея. Школа Фонтенбло. Около 1580

 (521x699, 31Kb)

Ключевым оказалось прибытие в 1531 году Россо Фьорентино, который
работал в Фонтенбло вплоть до своей смерти в 1540 году. В 1532 году за
ним последовал Франческо Приматиччо, который уже более не покидал
Францию, не считая его короткую поездку в Италию по поручению короля.
Третьим из первой школы Фонтенбло прибыл в 1552 году из Болоньи Никколо
дель Аббате, которого король Генрих II, подрядил по рекомендации
Приматиччо.

 (365x55, 3Kb)

Портрет дамы за туалетным столиком

 (522x699, 125Kb)

Мастера второй школы Фонтенбло, работавшие вплоть до начала XVII столетия, были, в основном, выходцами из Франции и Фландрии.

К их числу принадлежали Амбруаз Дюбуа из Антверпена, парижане Туссен
Дюбрей, Антуан Карон и Мартен Фремине, а также группа безымянных
художников. Кисти Дюбрей принадлежали росписи павильона Поэзии,
разрушенного в 1703 году. С 1606 по 1616 год Фремине расписал капеллу
св.Троицы, сохранившуюся до наших дней.

 (365x55, 3Kb)

Портрет Дианы де Пуатье, Франсуа Клуэ, 1571, Национальная галерея, Вашингтон

526px-FranГ§ois_Clouet_002 (526x600, 82Kb)

Из мастерских второй школы Фонтенбло вышел целый ряд эротических
картин, которые были одним из её излюбленных мотивом. Характерно для
картин этого рода с их до сегодняшнего дня не до конца расшифрованной
иконографией полотно неизвестного художника, изображающее Габриэль
д'Эстре с сестрой, герцогиней де Виллар.

 (365x55, 3Kb)

Портрет Габриэль д'Эстре с сестрой, вторая школа Фонтенбло, ок.1594, Лувр

 (699x533, 35Kb)

Типичны для второй школы Фонтенбло отказ от религиозных мотивов,
предпочтение тем из греческой и римской мифологии, эротических сюжетов,
любовь к орнаменту и гротеску, объединение живописи, скульптуры и
лепнины в одну композицию, а в фигурах их удлинение типичное для
художников-маньеристов Италии. Особенность эротических картин
заключается в их подчеркнуто рафинированной эротике и одновременно
отрешенной чопорности и отсутствии эмоций и чувственности.

 (365x55, 3Kb)

Метки:  


Процитировано 1 раз

Гатчинский дворец

Суббота, 15 Августа 2009 г. 19:03 + в цитатник

Прогулки по Гатчинскому дворцу

1 АВАНЗАЛ.  2 МРАМОРНАЯ СТОЛОВАЯ. 3 ТРОННЫЙ ЗАЛ  4 БЕЛЫЙ ЗАЛ  5  КАРТИННЫЙ ЗАЛ  6  МАЛИНОВАЯ ГОСТИНАЯ  7  ПАРАДНАЯ ОПОЧИВАЛЬНЯ  8 ТУАЛЕТНАЯ.  9ЗЕЛЕНАЯ УГЛОВАЯ

Метки:  

Пастернак. "Доктор Живаго".

Суббота, 15 Августа 2009 г. 17:38 + в цитатник

Итогом своего творчества сам Пастернак считал роман «Доктор Живаго», над которым он работал с 1946 г. по 1955 г. Уже в 1910-х гг. Пастернак, обращаясь к прозе, пытался создать картину нравственной и духовной жизни своей эпохи, историю своего поколения. Повесть «Детство Люверс» (1918), сохранившиеся прозаические фрагменты 1930-х гг. свидетельствуют о многочисленных подступах к этой теме. В основу романа, посвященного «вечным» вопросам (о смерти и бессмертии, укоренённости человеческой жизни в культуре и истории, роли искусства и природы в преодолении дисгармонии, которую вносят в существование мира и человека смерть, войны и революции), положены «новая идея искусства» и «по-новому понятое христианство»; в рамках этих представлений культура рассматривается как результат стремления человечества к бессмертию, а главной ценностью Евангелия и европейской литературы объявляется умение иллюстрировать высокие истины «светом повседневности». Круг философских проблем анализируется на примере судьбы русского интеллигента — врача и поэта Юрия Живаго, его друзей и близких, ставших очевидцами и участниками всех исторических катаклизмов.

К роману Пастернака и нельзя подходить со сложившимися канонами и стереотипами. Совпадение будет только одно: частная судьба призвана дать представление о закономерном, но сами эти закономерности понимаются совсем не так, как это было принято ранее, когда человек рассматривался прежде всего как явление социальное и судьбой своей должен был являть непреодолимое действие социально-исторических законов. С этой точки зрения судьба Юрия Андреевича Живаго, да и любого персонажа романа, никаких закономерностей нам не демонстрирует, а скорее, наоборот, утверждает торжество частного, индивидуального над общим и общепринятым. Роман написан не о том, как складывается жизнь человека под влиянием исторических событий, вольным или невольным участником которых он оказался, а об участии человека в истории. В заметке «Что такое человек?»  Пастернак конкретизировал свое понимание истории: «Но бытие, на мой взгляд, — бытие историческое, человек не поселенец какой-либо географической точки. Годы и столетия — вот что служит ему местностью, страной, пространством. Он обитатель времени. Другими словами, не то важно, что с человеком произойдет, а то, какое место он изберет в происходящем.
(Найдите сцену боя красных партизан с наступающими белыми частями. Как она соотносится с вышесказанным? Как вы понимаете эту сцену, какова ее роль в формировании отношения Юрия Андреевича к происходящему?)
             
Человек живет в истории, и потому истории в романе придана самостоятельность бытия, ей сообщен творческий характер, или, как указывал автор: «...в романе имеется попытка представить весь ход событий, фактов и происшествий как движущееся целое, как развивающееся, проходящее, проносящееся, прокатывающееся вдохновение, как если бы действительность сама имела свободу и выбор и сочиняла саму себя...».  Следовательно, человек и история — равновеликие и равноправные начала, обладающие способностью к творчеству, к сотворению себя, и поэтому противоестественны попытки человека перекроить историю и жизнь по своему разумению, приводящие только к страданиям и гибели жизни. Но история в то же время входит в роман и образами, определяющими символическое значение того или иного конкретно-исторического явления в культуре народа.
(Какое значение приобрел образ дороги вообще и железной дороги в частности в русской литературе. Найдите в романе все эпизоды, в которых действие разворачивается на железной дороге. Каков смысл этих эпизодов помимо биографического значения в жизни персонажей?)
           
Главной темой романа становится тема «человек и история», только само историческое бытие человека автор понимает по-своему, развертывая в романе собственную философию истории, доверяя ее высказать дяде главного героя, Н. Н. Веденяпину. По словам Пастернака, такого философского течения, которое представляет в романе Веденяпин, не существовало в России в начале ХХ столетия, а он просто передоверил ему свои мысли.

Посредством романа Пастернак создает синтетический образ русской культуры, подвергающейся испытаниям, но не могущей быть уничтоженной, а значит культуры бессмертной и, следовательно, являющейся формой самой жизни. Столь же бессмертна в романе и природа. На ее фоне совершаются все события как частной жизни, так и гигантских исторических катаклизмов.
(Найдите в романе фрагменты, в которых рассказам о событиях предшествовали бы описания природы, и проследите, как соотносятся эти элементы композиции.)
         
Главный герой романа не случайно представлен поэтом даже в большей степени, чем врачом. Мы помним, что художник, поэт для Пастернака — это «вечности заложник у времени в плену». Значит, его взгляд на исторические события — это взгляд с точки зрения вечности. Он может поддаться искушению и принять временное за проявление вечного. (Сравните первую реакцию доктора Живаго на октябрьские события 1917 года и его слова о них, которые он говорит Ливерию Микулицыну. О чем это свидетельствует?) В уже приводившемся стихотворении «Быть знаменитым некрасиво, написанном вскоре после окончания работы над романом, о поэте сказано, что он «...должен ни единой долькой  не отступаться от лица...». Только духовно независимый человек в любых обстоятельствах способен остаться самим собой, «не отступаться от лица» под давлением любых обстоятельств, дабы сохранить свое лицо, Юрий Живаго как бы выходит из игры, не принимает сторону ни одного из враждующих лагерей.

         Свидетельство Юрия Живаго о своем времени и о себе — это стихи, которые были найдены в его бумагах после его смерти. В романе они выделены в отдельную часть. Перед нами не просто небольшой сборник стихотворений, но цельная книга, имеющая собственную строго продуманную композицию. Открывается она стихотворением о Гамлете, который в мировой культуре стал образом, символизирующим раздумья над характером собственной эпохи. «Гамлет» Шекспира один из шедевров переводческого искусства Пастернака. Одно из важнейших изречений принца датского в пастернаковском переводе звучит так: «Порвалась дней связующая нить. / Как мне обрывки их соединить!». Гамлету Юрий Живаго вкладывает в уста слова Иисуса Христа из молитвы в Гефсиманском саду, в которой он просит Отца своего об избавлении его от чаши страданий.
        Завершается эта поэтическая книга стихотворением, которое так и называется — «Гефсиманский сад». В нем звучат слова Христа, обращенные к апостолу Петру, защищавшему мечом Иисуса от тех, кто пришел его схватить и предать мучительной смерти. Он говорит, что «Спор нельзя решать железом»; и потому Иисус приказывает Петру: «Вложи свой меч на место, человек». Перед нами, в сущности, оценка Юрием Живаго тех событий, которые происходят в его стране и во всем мире. Это отказ «железу», оружию в возможности решить исторический спор, установить истину. И в этом же стихотворении присутствует мотив добровольного самопожертвования во имя искупления человеческих страданий и мотив будущего Воскресения. Таким образом, открывается книга стихотворений темой предстоящих страданий и сознанием их неизбежности, а заканчивается темой добровольного их принятия и искупительной жертвы. Центральным же образом книги (и книги стихотворений Юрия Живаго, и книги Пастернака о Юрии Живаго) становится образ горящей свечи из стихотворения «Зимняя  ночь», той  свечи, с которой начался Юрий
Живаго как поэт.
         Образ свечи имеет в христианской символике особое значение. Обращаясь к своим ученикам в Нагорной проповеди, Христос говорит: «Вы свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего небесного. Книга стихотворений Юрия Живаго — это его духовная биография, соотнесенная с его земной жизнью, и его «образ мира, в слове явленный».


Метки:  

"Лестница жизни" Михаила Булгакова

Суббота, 15 Августа 2009 г. 17:32 + в цитатник

Реквием. ("Мастер и Маргарита")

 

Даже богам невозможно милого им человека избавить от смертного часа.

Стихи из “Одиссеи” Гомера в переводе В.А.Жуковского, цитируемые в черновиках булгаковского роман.

 

Над рабочим столом Булгакова висела старинная гравюра, изображающая “лестницу жизни”, историю человека от рождения до смерти. Писатель любил  эту наивную картинку, ибо она соответствовала его собственному воззрению на судьбу человека:  “У каждого возраста — по этой теории — свой   “приз жизни”. Эти “призы жизни” распределяются  по жизненной лестнице — всё растут, приближаясь к вершинной ступени, и от вершины спускаются  вниз, постепенно сходя на нет”.

“Лестница жизни” самого Булгакова
       коротка, но насыщена событиями, встречами,
       триумфами и катастрофами. В его дневнике об этом
       сказано так: “Запас впечатлений так огромен за
       день, что свести их можно только обрывками, с
       мыслью впоследствии систематизировать их. День,
       как во время севастопольской обороны, за месяц,
       месяц — за год”. И в таком постоянном напряжении,
       вечной борьбе прожита вся эта удивительная,
       трагическая, счастливая жизнь. Есть в ней некая
       тайна, которую еще предстоит разгадать. Недаром
       автор “Мастера и Маргариты” много думал и писал
       о “нелепости судьбы таланта”, “о самых странных
       опасностях на пути таланта”. Впрочем, еще
       Достоевский в “Бесах” заметил, что для полноты
       жизни нужно столько же несчастья, сколько и
       счастья.


       

“Лестница жизни” Булгакова крута и
       полна самыми неожиданными и странными
       опасностями. 

Главный “приз” здесь, конечно же,
       сама реальная жизнь, ее ежедневные уроки,
       творчество, искания духа, общение с людьми,
       обретения и катастрофы. И все же в биографии
       Булгакова есть некий центр, то средоточие идей и
       исканий, к которому все обращено, все тяготеет,
       где все завершается, куда сходятся все нити. Это
       роман “Мастер и Маргарита”, главная книга
       писателя. Именно благодаря ей судьба Булгакова
       являет собой восхождение, все время стремится
       ввысь, и это упорное стремление обрывает лишь
       смерть. Автор “Мастера и Маргариты” в конце
       своей жизни достиг вершины, обрел покой, и потому
       его роман — это еще и музыкальное произведение,
       поминальная месса, “Реквием” самому себе.

 

К роману о Боге и дьяволе писатель
       обратился, когда понял, что театр съел его всего,
       как он выразился. В пьесах говорили персонажи,
       авторская идея передавалась через музыку чувств.
       Такая односторонность естественна для
       драматурга, но для прозаика, для романиста
       гибельна. К тому же стремительно назревала
       первая, самая страшная и болезненная катастрофа
       — изгнание со сцены, обозначавшее для Булгакова
       смерть его театра.


       

И он вернулся к прозе, выбрал свободный
       и вместе с тем предельно требовательный к автору
       жанр романа и удивительную, находящуюся в полном
       несоответствии со всеми тогдашними
       литературными лозунгами, исканиями и
       требованиями тему — о Боге и дьяволе. Этим
       выбором читатели и исследователи потрясены
       (Ермолинский: “Неожиданность каждой новой главы
       ослепляла”) и увлечены до сих пор. Начали
       удивляться теме романа уже его герои — опытный
       трусоватый редактор, прочитавший рукопись
       Мастера, и скептичный Воланд: “О чем, о чем? О ком?
       Вот теперь? Это потрясающе! И вы не могли найти
       другой темы?”


       

Булгаков искал и нашел, точнее,
       придумал тему, которая спасла, возродила к новой
       творческой жизни его самого, да и его театр тоже,
       ибо роман помог пьесам устоять и выжить, многое
       им дал и в свою очередь позаимствовал идеи и
       образы у драматургии. Идеи двигались,
       развивались, меняли форму, перетекая из одного
       жанра в другой. И потому для автора “Мастера и
       Маргариты” так важно было начать работу над
       романом в преддверии стремительно
       приближающейся театральной катастрофы 1929 года.
       Ибо он видел, конечно, куда все идет, и готовил
       роман как своего рода убежище, где можно было
       затвориться и творить, не выходя на открытое
       опасное пространство сцены. Ибо роман мог
       подождать, пока время, читатель, общественное
       сознание до него дорастут.


       

Да, в тогдашних булгаковских письмах
       Правительству СССР и официальным лицам звучат
       болезненная напряженность и ноты отчаяния, и все
       же это не безнадежность тупика, писателю мрак
       собственной души удалось развеять (иначе его
       постигла бы печальная судьба Мастера) и дорогой
       ценой выполнить свою задачу.


       

Еще в 1923 году Булгаков записал в
       дневнике: “Ничем иным я быть не могу, я могу быть
       одним — писателем”. Драматург и писатель —
       понятия разные и весьма далекие. Драматург —
       слуга двух господ, театра и литературы, писатель
       — одинокий охотник, знающий лишь свое дело. За
       все он платит жизнью, такова цена независимости.


       

Роман пришел вовремя и спас. “Лестница
       жизни” Булгакова продолжилась. В свой самый
       темный год он увидел свет надежды. Именно в 1929
       году происходит действие московских сцен
       “Мастера и Маргариты” (хотя здесь есть и иные
       временные рамки и меты), и работа над романом
       велась тогда же.


       

Начата она была, по всей видимости, еще
       в 1928 году: “Здесь же, на Большой Пироговской, был
       написан “Консультант с копытом” (первый вариант
       в 1928 году), легший в основу романа “Мастер и
       Маргарита”. Насколько помню, вещь была стройней,
       подобранней: в ней меньше было “чертовщины”,
       хотя событиями в Москве распоряжался все тот же
       Воланд с верным своим спутником волшебным котом.
       Начал Воланд также с Патриарших прудов, где не
       Аннушка, а Пелагеюшка пролила на трамвайные
       рельсы роковое постное масло. Сцена казни Иешуа
       была так же прекрасно-отточенно написана, как и в
       дальнейших вариантах романа. Из бытовых сцен
       очень запомнился аукцион в бывшей церкви.
       Аукцион ведет бывший диакон, который продает
       шубу бывшего царя...” (Л.Е.Белозерская). Эту
       редакцию романа автор потом почти полностью
       сжег. Но мысли сохранились, зажили собственной
       жизнью.


       

И еще одно важное обстоятельство,
       похожее на закономерность: в 1929 году Булгаков
       познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской,
       впоследствии его женой и незаменимой помощницей,
       столь много значившей в судьбе книги и ее творца.


       

Это была ее встреча не только с
       писателем и любимым, но и с его главным романом,
       следующим образом описанная Еленой Сергеевной:
       “Ведет через улицу, приводит на Патриаршие
       пруды, доводит до одного дерева и говорит,
       показывая на скамейку: здесь они увидели его в
       первый раз...” Теперь мы все знаем, о какой книге и
       о какой ее главе шла тогда речь. В “Мастере и
       Маргарите” дарование Булгакова обретает второе
       дыхание и высшую зрелость. Романом этим
       счастливо продлена и окончательно определена
       писательская судьба.


       

В 30-е годы жизнь писателя не стала
       легче, но это время расцвета его таланта, пора
       трудной, часто прерывавшейся работы над
       “Мастером и Маргаритой”. Сам Булгаков писал в 1931
       году Сталину: “После полутора лет моего молчания
       с неудержимой силой во мне загорелись новые
       творческие замыслы... замыслы эти широки и
       сильны”. Это сказано и о работе над романом.
       Слова его, искренние и прочувствованные, быстро
       стали делом, обрели плоть.


       

Созданы блистательные, всем ныне
       известные булгаковские произведения:
       биографическая книга для горьковской серии
       “ЖЗЛ” “Жизнь господина де Мольера”, пьесы
       “Кабала святош”, “Блаженство” и “Иван
       Васильевич”, “Пушкин”, “Адам и Ева”, “Дон
       Кихот”, остроумнейший памфлет “Театральный
       роман”, оперные либретто, инсценировки и
       киносценарии.


       

Да, произведения эти не печатались,
       запрещались, не принимались к постановке,
       укладывались автором в ящик письменного стола.
       Они долго шли к нам, дожидаясь своего часа. Да,
       автор безмерно страдал, был подавлен и оскорблен.


       

Но ведь все это было написано, и как
       написано! И главный “приз жизни” Булгакова,
       вершина его пути и вместе с тем духовное
       завещание — роман “Мастер и Маргарита”,
       создававшийся с конца 20-x годов до самой смерти. 11
       марта 1939 года, накануне предчувствуемой им
       последней театральной катастрофы (на этот раз с
       пьесой “Батум”), Булгаков пишет Вересаеву:
       “Теперь я занят совершенно бессмысленной с
       житейской точки зрения работой — произвожу
       последнюю правку своего романа. Все-таки, как ни
       стараешься удавить самого себя, трудно перестать
       хвататься за перо. Мучает смутное желание
       подвести мой литературный итог”. Да, это итог и
       вершина. Здесь после долгих поисков была,
       наконец, определена высота писательского
       взгляда на мир, историю и человека, впоследствии
       сделавшая роман всемирно знаменитым.


       

Книга пролежала в архиве вдовы
       писателя Е.С.Булгаковой четверть века и после
       журнальной публикации в 1966—1967 годах была
       переведена на многие языки, стала выдающимся
       событием духовной жизни нашего времени, сделала
       своего творца одним из самых читаемых писателей
       XX столетия. На основе булгаковского романа
       создаются пьесы, кинофильмы и даже балеты,
       мюзиклы и симфонии.


       

“Мастеру и Маргарите” посвящено
       множество книг и статей, а будет написано еще
       больше, и международная булгаковская
       библиография, выпущенная в США в 1976 году, давно
       уже устарела. Книга постепенно обросла разного
       рода комментариями, многословными толкованиями
       “евангельских глав”, неизбежными списками
       прототипов, чрезвычайно серьезными, в духе
       булгаковского “мудреца” Феси, штудиями
       мифологии и демонологии, аккуратными описаниями
       использованных автором литературных и
       документальных источников, прочитана как некий
       сложный “шифр” и даже снабжена путеводителем с
       картой-схемой. Как прозорливо сказано в романе:
       “Было большое брожение умов”.


       

Работы эти, иногда, безусловно,
       интересные и полезные, не должны все же заслонять
       главного смысла и назначения романа. Хотя автор и
       называл книгу “моими секретными мифами”, образы
       “Мастера и Маргариты” — не шифр, не код.
       Выявление и описание многочисленных источников
       романа, сами по себе нужные, здесь явно
       недостаточны, ибо между использованными автором
       источниками и булгаковскими самоценными
       образами существует дистанция огромного
       размера. Одним расхожим словечком “влияние”
       здесь не обойдешься, надо объяснить выбор
       источников автором, его отношение к ним, метод
       его работы с ними, понять непростое движение
       творческой мысли Булгакова.


       

Примеров множество, укажем на один,
       кажется, не отмеченный еще комментаторами. В
       отлично известном Булгакову, цитировавшемся в
       “Белой гвардии” и “Днях Турбиных” романе
       Достоевского “Бесы” лукавый капитан Лебядкин с
       нетерпением ждет Ставрогина и готовит для него
       маленький сюрприз — столик, прикрытый скатертью:
       “Под нею оказалась приготовленная закуска:
       ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький
       зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо;
       все было улажено чисто, с знанием дела и почти
       щегольски”. В булгаковском романе Воланд
       оказывает мучимому тяжелым похмельем Степе
       Лиходееву такую же любезность: “Степа, тараща
       глаза, увидел, что на маленьком столике
       сервирован поднос, на коем имеется нарезанный
       белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые
       маринованные грибы на тарелочке, что-то в
       кастрюльке и, наконец, водка в объемистом
       ювелиршином графинчике... Накрыто, словом, было
       чисто, умело”. Предлагаем любителям остроумных
       интерпретаций дать свое толкование очевидному
       сходству и не менее очевидному различию этих
       замечательных натюрмортов.


       

Комментаторы сообщают нам о книге
       Э.Ренана “Жизнь Иисуса” как об одном из основных
       исторических источников булгаковского романа и
       далее уже цитируют ее. Все верно, но почему бы не
       прислушаться к мнению первой жены знаменитого
       немецкого археолога Г.Шлимана, простой, но очень
       неглупой русской купчихи: “Взгляд на Иисуса
       Христа в этой книге совершенно противоположен
       взгляду нашей религии”. Разве это открытие не
       меняет весь комментарий?


       

При таких сопоставлениях неизбежно
       выясняется, что сегодня нужнее не тонкие
       “интерпретации” и расшифровки, а обстоятельные
       научные разыскания, архивная и публикаторская
       работа, решение текстологических проблем (а они
       есть, и еще какие), собирание материалов для
       подробной, подлинно научной биографии писателя и
       реального и историко-литературного комментария
       к главному его роману, издание основы такого
       комментария — полного, неотредактированного
       сборника воспоминаний о Булгакове, и, прежде
       всего, дневников Е.С.Булгаковой в их первой,
       полной, не цензурованной автором редакции. В свою
       очередь такие мемуары тоже требуют подробного,
       учитывающего все источники и архивные данные
       комментария и именного указателя.


       

Ибо сегодняшнему читателю
       булгаковского романа о Боге и дьяволе необходимо
       объяснить происхождение и реалии этой
       сложнейшей книги. Без примечаний “Мастера и
       Маргариту” издавать нельзя. Здесь многое
       сделано, проявились уже комментированные
       издания романа, самые разные его толкования, от
       основательной книги А.Зеркалова “Евангелие
       Михаила Булгакова” до новейших работ наших
       булгаковедов, но завершение работы еще впереди, и
       от нее будет зависеть наша точная и обоснованная
       оценка мирового значения М.А.Булгакова и его
       главной книги.


       

Ибо множество новых данных и
       открывшиеся, наконец, пусть не полностью и не для
       всех, архивы требуют спокойного объективного
       изучения и осмысления. Заметим, что без такой
       многолетней, сложной и, главное, коллективной
       работы невозможно и сколько-нибудь
       основательное, действительно академическое
       собрание сочинений писателя. Умело раздутые
       разобщение и неизбежная борьба самолюбий в стане
       булгаковедов пока только мешали общему делу, а их
       письменные и устные отзывы друг о друге слишком
       часто сбивались на доносы. Эти неумные склоки
       помогли административным хитрецам закрыть
       архивы и остановить работу над собранием
       сочинений.


       

Очевидно, Булгаков не питал и малейшей
       надежды на напечатание своего последнего романа.
       Известно, правда, что после чтения глав “Мастера
       и Маргариты” гостям автор иногда вглядывался в
       их глаза и спрашивал тихо: “Ну, как, по-вашему,
       это-то уж напечатают?” И на отрицательный ответ
       реагировал неожиданно и бурно: “Но почему же?!”
       Но опытный Ангарский без объяснений сказал: “А
       это напечатать нельзя... Нельзя...” Это понимал,
       конечно, и сам Булгаков. Поэтому и не исполнил в
       1937 году опасного намерения “выправить роман... и
       представить”, то есть послать рукопись как
       объемистое авторское письмо “наверх”, Сталину,
       своему прежнему адресату и собеседнику и
       будущему персонажу. Но знал он и другое: “Все
       будет правильно, на этом построен мир”.


       

“Свой суд над этой вещью я уже
       совершил, и, если мне удастся еще немного
       приподнять конец, я буду считать, что вещь
       заслуживает корректуры и того, чтобы быть
       уложенной в тьму ящика... Буду ли я знать суд
       читателей, никому не известно... Впрочем, мы не
       знаем нашего будущего”, — писал автор в 1938 году о
       своей книге. Однако стоит напомнить, что в ранней
       редакции булгаковского романа Воланд на
       Патриарших прудах говорит красноречивому и
       начитанному редактору журнала “Богоборец”:
       “Для того, кто знает хорошо прошлое, будущее
       узнать не составляет особенного труда”.


       

Писатель упорно продолжал работу над
       книгой (“Помоги, Господи, кончить роман”) и
       оставил нам ее многочисленные редакции и
       варианты, нуждающиеся в научной публикации*,
       внимательном изучении и сопоставлении, ибо
       некоторые образы по своей художественной силе и
       глубине отнюдь не уступают окончательному
       тексту “Мастера и Маргариты” (ведь каждый раз
       роман практически писался заново), а иногда и
       разъясняют его — например, появление Ивана
       Грозного или встреча с дьяволом на Патриарших
       прудах, когда, по просьбе сатаны и оскорбившись
       лукаво и совершенно несправедливо данным ему
       Воландом прозвищем “интеллигент”, раздраженный
       поэт Иванушка Бездомный скороходовским сапогом
       стирает лицо Христа, начертанное им на песке,
       после чего и начинаются известные нам
       приключения. И, тем не менее, все это решительно
       отброшено. Уничтожена таинственная сцена
       заседания Синедриона, важная для понимания
       главной идеи романа и образа Иуды. Сокращены
       слишком пышные эпизоды бала у сатаны, убраны
       оттуда Гуно, Гете и пьющий пиво кривоглазый
       Потемкин. Важно понять, почему Булгаков так
       сделал.


       

В свое время критик П.В.Палиевский
       писал: “Стоит спросить себя, кто герой этого
       “невозможного” романа”. Вопрос точный, хотя
       исчерпывающий ответ на него пока не найден. Но
       вслед за этим надо спросить и о другом: кто же
       автор романа о Иешуа и Понтии Пилате, который все,
       от Бога и дьявола до трусливого редактора и
       наушника Алоизия Могарыча, с увлечением читают в
       “Мастере и Маргарите”?


       

Ведь в первых редакциях этот роман
       рассказывает (а не читает) сам Воланд, Иванушка
       Бездомный предлагает ему написать Евангелие от
       Воланда (то есть от сатаны), а красноречивый
       редактор охотно берется это кощунственное
       Евангелие напечатать в “Богоборце”.


       

Но далее автор делает все, чтобы
       передать роман другому автору — Мастеру,
       который, как сказано в книге, “сочинял то, чего
       никогда не видал, но о чем наверно знал, что оно
       было”. Очень важно, что на себя принять это
       авторство он не может и не хочет. И здесь надобна
       дистанция. И от журнала “Богоборец” Булгаков
       избавляется, ибо в 1925 году он уже посетил и
       навсегда запомнил редакцию тогдашнего
       антирелигиозного “Безбожника”: “В редакции
       сидит неимоверная сволочь... Когда я бегло
       проглядел у себя дома вечером номера
       “Безбожника”, был потрясен. Соль не в кощунстве,
       хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о
       внешней стороне. Соль в идее: ее можно доказать
       документально: Иисуса Христа изображают в виде
       негодяя и мошенника, именно его. Не трудно понять,
       чья это работа. Этому преступлению нет цены”.


       

Дьявол, что по-древнегречески значит
       “клеветник” и “обольститель”, может написать
       только кощунственное и клеветническое
       Евангелие. Сам тон Воланда, рассказывающего о
       казни, ернический, коровьевский: “Тут Иешуа
       опечалился. Все-таки помирать на кресте,
       достоуважаемый Владимир Миронович, даже и
       парадно, никому не хочется”. От этого тона надо
       было избавиться, ибо он мельчил и снижал главную
       идею, к которой автор шел через все редакции и
       варианты, отсекая лишнее. Идея, как и образ Иешуа,
       тяготела к возвышению. Ведь само слово
       “Евангелие” означает “добрая весть”. От
       Воланда такая весть исходить не может.


       

Поэтому Булгаков создает Евангелие от
       Мастера, гениальную творческую догадку земного
       человека об Иисусе Христе как о личности и делает
       это в полном соответствии с шестым
       доказательством Канта. В этом портрете
       богочеловека и эпохи много точно найденных и
       отобранных исторических деталей. Евангелие
       перерастает в роман, но не уходит из него. Добрый
       Бог помогает слабому человеку установить
       необходимую гармонию между высшей
       нравственностью и личным счастьем и вносит в
       беспорядочную и бренную земную жизнь понятие
       нравственного закона и возмездия. Он отрицает
       архаичные законы, формальную обрядность,
       унижающее людей фарисейство служителей Храма,
       которых даже язычник Пилат в одной из редакций
       романа назвал “темными изуверами”.


       

Булгаков делает своего Иешуа очень
       человечным (“злых людей нет на свете”), совсем не
       похожим на могучего, жестокого и яростного
       Христа-Люцифера с сикстинской фрески
       Микеланджело “Страшный суд”. Ведь даже
       помилованного убийцу Варравана Иешуа ласково
       называет “добрым бандитом”: “Прямо радуюсь я с
       тобой, мой добрый бандит, иди и живи!” За это и
       подсылает к нему своего корыстолюбивого
       исполнительного сыщика Иуду первосвященник
       Каиафа: “Раскусил он, что такое теория о
       симпатичных людях, не разожмет когтей” (слова
       Пилата из редакции “Черный маг”). Каиафа же
       отличался завистливостью, изощренной
       мстительностью, “спесивой и угрюмой злобой”
       (Ренан) и служил жестокому, не имеющему
       человеческого облика богу. К тому же он был
       достойным духовным вождем народа, назвавшего
       себя в своих священных книгах “жестоковыйным” (
       Исход. 33.3).


       

Пилат (а не сам Булгаков) ненавидел
       этот древний народ, его лицемерных служителей и
       истеричных пророков, их чудовищный храм,
       коварный восточный город Ершалаим и потому смело
       сказал могущественному, сильному своими тайными
       связями в Риме и на Капри Каиафе: “Вы
       предпочитаете иметь дело с разбойником!”
       Римский прокуратор, который, как теперь
       выяснилось из найденной в Кесарии его
       посвятительной надписи на сооружении в честь
       императора Тиберия, был на самом деле префектом,
       знал, что Иешуа пользовался только Словом и тем
       самым спас жизнь Пилата и сотен римлян. Ведь в
       новонайденных “архаичных” фрагментах книги
       еврейского историка Иосифа Флавия “Иудейская
       война” сказано об Иисусе Христе: “Видя его силу
       и что он словом совершал все, чего желал,
       попросили его войти в город и перерезать римское
       войско и убить Пилата и царствовать над ними. Но
       он не заботился об этом”.


       

Но при всем его уме, бесстрашии и силе
       характера воин Пилат — сознательный служитель и
       пленник идеи власти. И потому он посылает на
       смерть своего великодушного спасителя,
       вылечившего к тому же, согласно Флавию, его
       находившуюся при смерти жену. Люди власти
       привыкли предавать друзей и близких, это их
       натура. “Нет греха горшего, чем трусость. Этот
       человек был храбр, и вот, испугался кесаря один
       раз в жизни, за что и поплатился”, — говорит о
       Пилате Коровьев.


       

Потому-то Булгаков делает прокуратора
       одиноким, поддавшимся трусости, этому главному
       пороку людей власти. Пилат поклоняется не Богу, а
       дьяволу, ибо совершает обряд в честь
       обожествленного императора, плеснув вино в блюдо
       с мясом. Это уже “черная месса”. А в черновой
       редакции есть эпизод, где люди Воланда на
       московской квартире лихо пьют здоровье своего
       мрачного хозяина и проливают капли водки на
       дымящееся мясо, стол их кощунственно покрыт
       вывернутой наизнанку церковной парчой. Иешуа же
       служит лишь Слову и Свету. Он всегда с человеком и
       за человека. Поэтому Воланд и говорит о медленно
       прозревающем и обращающемся к Иешуа Понтии
       Пилате: “Он исправит свою ошибку”.


       

Говорилось уже, что своей
       убежденностью и бесстрашием Иешуа напоминает
       Дон Кихота, о котором Булгаков, работая над
       романом, много думал и написал пьесу. Но еще
       больше похож Иешуа на князя Мышкина из романа
       Достоевского “Идиот”, мягкого, мечтательного,
       по-человечески слабого, но сильного чистотой
       души, всеведением и спокойной верой, и особенно
       явственно это сходство в сцене распятия: “Он все
       время пытался заглянуть в глаза то одному, то
       другому из окружающих и все время улыбался
       какой-то растерянной улыбкой”. Ермолинский
       утверждает, что в этом лике отразились и черты
       простодушных лесковских странников.


       

Но после распятия Иешуа совсем другой,
       стоит вспомнить его улыбающиеся глаза во время
       прогулки с Пилатом. Это уже Свет, чистый, святой,
       ясный, воплотившийся в личности. Этот Христос,
       как и Иисус из “Братьев Карамазовых”
       Достоевского, молчит, слушает своего
       изверившегося, жаждущего обманчивого покоя
       собеседника и в который раз удивляется
       ослепленности бедного земного ума. В “Белой
       гвардии” он пытался что-то объяснить бравому
       гусарскому вахмистру Жилину на его корявом
       языке. В “Мастере и Маргарите” молчание Бога
       красноречиво.


       

Так рождается, постепенно
       освобождаясь от хлесткой иронической шелухи и
       споря с примитивным советским богоборчеством
       воинствующих невежд, “строевым” официозным
       православием и идущим от
       вольтерьянско-масонского деизма ХVIII века
       изощренным философическим безверием
       интеллигенции, высокий образ доброго, мудрого и
       ироничного Христа XX столетия, один из самых
       интересных в мировой литературе. Он преисполнен
       веры, надежды и любви, противостоит идее отчаяния
       и всеобщей погибели. Так что напрасно П.Андреев и
       вслед за ним Игорь Золотусский видят в этой книге
       “последнее отчаянье художника”.


       

Хотя беды, болезни и раны России автор
       “Мастера и Маргариты” видел куда яснее нас,
       одурманенных Большой Ложью. Да и у философа
       Сергея Булгакова было куда больше оснований для
       печальных выводов, и все же в его книге “На пиру
       богов” пророчески сказано: “Живая наша Россия, и
       ходит по ней, как и древле, русский Христос в
       рабьем поруганном виде, не имея зрака и доброты”.
       Михаил Булгаков тоже знал, что русский Христос
       имеет “безнадежный, скорбный лик”. Таким его
       рисует на песке Иван Бездомный. Но не таков Иешуа,
       герой “Евангелия от Михаила Булгакова”.


       

Там, где нет Бога, нет и дьявола. Значит,
       и бояться человеку некого. В “Багровом острове”
       Геннадий Панфилович говорит: “Побойтесь Бо... что
       это я говорю?.. Побойтесь... а кого... Неизвестно...
       никого не бойтесь...” А Воланд в черновой
       редакции ему ехидно вторит в разговоре с
       Бездомным и Берлиозом: “Что же это у вас ничего
       нету! Христа нету, дьявола нету, папирос нету,
       Понтия Пилата, таксомотора нету...” Вот откуда
       полная уверенность наших людей власти в
       безнаказанности, их врожденная патологическая
       аморальность.


       

У Булгакова Бог и дьявол имеются. Его
       Иешуа неразрывно связан с Воландом. Бог
       неуловимо меняется, и с дьяволом происходят
       важные последовательные перемены.


       

Воланда не Бог послал людям, дьявол и
       его черная свита, окруженная боевыми вo ронами, являются на короткий
       миг из “опасной вечной бездны” и снова исчезают
       в ней, сделав свою страшную “работу”. В ранней
       редакции романа Коровьев и есть темный Абадонна,
       ангел бездны, беспощадный убийца. А Азазелло,
       этот демон безводной пустыни, собственноручно
       зарезал Иуду в Гефсиманском саду. Начальнику
       секретной службы лишь показалось, что он
       выполнил очередной тайный приказ власти.


       

Но все они — лишь исполнители, один
       Воланд знает всю силу и меру идеи зла. Его
       возможности тоже ограничены. Он обретает полноту
       власти только там, где очень многого нет, где
       последовательно истребляются честь, вера,
       совесть, подлинная культура. Люди сами открывают
       ему умы, души и двери. В черновой редакции
       “Мастера и Маргариты” место явления Воланда
       описано с помощью исчерпывающего символа: “На
       куполе креста не было. Вместо креста сидел
       человек, курил”.


       

Понятно, что этот торжествующий
       разрушитель всех ценностей не хозяин
       исторической ситуации, сегодня он сидит здесь, а
       завтра может очутиться в совсем другом месте. Но
       ведь и возникающий в черновиках блистательный
       свободный Париж с прямыми, как стрелы,
       бульварами, знаменитой оперой, выходящими оттуда
       толпами сытых и счастливых людей, прекрасная
       Италия (скорее всего Сорренто, любимое место
       пребывания великого пролетарского писателя
       Горького) — ничем не лучше, меч занесен и над
       ними, кара, расплата близки (см. пьесу “Адам и
       Ева”), и описание начавшейся гражданской войны в
       Испании это подтверждает. Живой глобус Земли
       людей — во власти Воланда, всевидящего и
       беспощадного, равно как и его же, дьявола, живые
       шахматы — символ неотвратимости и
       переплетенности людских судеб.


       

Полнота черного Знания Воланда
       требует от его образа в романе строгости и
       своеобразного величия. Иначе он не может стоять
       рядом с Иешуа. И потому Булгаков, создавая эту
       мрачную мощную готическую фигуру, следует тем же
       путем восхождения по лестнице знания. Он помнит
       мысль Достоевского, высказанную в “Идиоте”:
       “Закон саморазрушения и самосохранения
       одинаково сильны в человечестве! Дьявол
       одинаково владычествует человечеством до
       предела времен, еще нам неизвестного. Вы
       смеетесь? Вы не верите в дьявола? Неверие в
       дьявола есть французская мысль, есть легкая
       мысль”. За это легкомыслие и расплатился
       номенклатурный хитрец Берлиоз.


       

К такому пониманию, к такому образу
       дьявола надо было прийти. В ранних редакциях
       “Мастера и Маргариты” Воланд еще порывист,
       неспокоен, кривляется и даже пританцовывает, а в
       разговоре с пригрозившим ему судом буфетчиком
       Варьете устраивает ернический спектакль: “Как в
       суд! Рассказывают, у вас суд классовый. —
       Классовый, уж будьте покойны. — Не погубите
       сироту, — сказал плаксиво Воланд и вдруг стал на
       колени”.


       

Этого зловещего клоуна пришлось
       очищать от комических излишеств, и театрально
       разыгрывающий свою роль инженер-консультант
       превратился в безукоризненно вежливого, как-то
       отрешенного от прекрасно известных ему земных и
       небесных дел мессира, чья нечеловеческая
       жестокость имеет границы, ибо есть Иешуа и есть
       добрая, свободная воля человека. Без согласия
       людей, без их злой воли дьявол бессилен творить
       зло (см. статьи “Бог” и “Диавол” в “Брокгаузе и
       Ефроне”), и понимание этого грустного для него
       обстоятельства делает Воланда мудрым, терпимым и
       в своем роде величественным и благородным. Он
       понимает и уважает не поддавшихся его софизмам
       людей. Но без страшной “работы” Воланда
       невозможно то сложное ощущение полноты и
       конечной справедливости жизни, которое Булгаков
       в романе именовал “гармонией страдания”.


       

Меняется и жестокий высокомерный
       Понтий Пилат. Вспомним, что и его историчность
       отрицали А.Немоевский и другие
       историки-“богоборцы” 20-х годов, которых читал
       Булгаков. Ведь если нет Бога и дьявола, то нет и
       Понтия Пилата. Потому-то автор хотел сделать
       персонажа живым, убедительным. Работая над ним,
       Булгаков долго искал верную точку зрения и тон:
       “Ах, какой трудный, путаный материал!” Он видел и
       преодолевал разницу между историческим и
       евангельским Пилатами. Черновые редакции
       показывают, что это далось с трудом и не сразу. В
       видениях обезумевшего Иванушки римский
       прокуратор является в брезентовом плаще,
       скороходовских сандалиях и с портфелем
       совслужащего, едет в трамвае на работу в
       наркомат, сопровождаемый Иванушкиными дурацкими
       частушками. Это в духе фельетонов “Гудка”.


       

Толпу же, требовавшую от евангельского
       Пилата распятия Христа, Воланд ранней редакции с
       его склонностью к рискованным историческим
       сопоставлениям сравнивает с публикой в
       ревтрибунале на Пречистенском бульваре:
       “Решительно ей все равно, повесят ли кого или
       расстреляют. Толпа — во все времена толпа, чернь,
       Владимир Миронович”. В окончательном тексте
       этих рассуждений и самой толпы-черни уже нет,
       людское, охваченное жестоким любопытством и
       страстями море страдающий Пилат лишь чувствует
       перед собой, не желая его видеть.


       

И трагическая фигура пятого
       прокуратора Иудеи лишена теперь всех “низких”,
       смешных черт; это сильный, умный, но живущий без
       веры, уставший, бесконечно одинокий человек,
       который однажды испугался за свою жизнь и власть,
       слишком поздно возрождается к жизни и должен
       вынести многовековую пытку мучительным, иным,
       чем у Пушкина, бессмертием и угрызениями совести.
       


       

“Кесарь-император будет недоволен,
       если я начну ходить по полям!” — отвечает Пилат
       на приглашение Иешуа прогуляться и побеседовать
       (редакция “Черный маг”). После этих слов их
       дороги расходятся, прокуратор обречен на
       тысячелетнее размышление о смысле своего
       поступка и встрече с Иешуа. Его каменную тюрьму
       на скалистой вершине швейцарской горы Пилат (см.
       соответствующую статью в “Брокгаузе-Ефроне”) и
       посещают Мастер и Воланд, чтобы отпустить
       измученную преступную душу на волю. Только такой
       Пилат может быть достойным собеседником Иешуа.


       

Мы выделили лишь трех главных
       персонажей булгаковской книги. Но и так ясно, что
       эти действующие лица романа важны не только сами
       по себе, хотя каждый характер по-своему
       замечателен, но именно в их сложном, движущемся
       единении. Великий труд писателя в том и
       заключался, чтобы, уточняя образы Иешуа, Воланда
       и Понтия Пилата, объединить их и других героев в
       общем движении авторской идеи. Перечитав после
       смерти автора “Мастеpa и Маргариту”, П.С.Попов
       писал Е.С.Булгаковой: “Я даже не ждал такого
       блеска и разнообразия: все живет, все сплелось,
       все в движении — то расходясь, то снова сходясь.
       При чтении поражает слаженность частей: все
       пригнано и входит одно в другое”. Это и есть
       искусство романиста: все видеть, все помнить, все
       непрерывно уточнять и сводить воедино. Понятно,
       что здесь особенно важна высота взгляда писателя
       на историю, мир идей, человека.


       

Чехов, великий предшественник и
       учитель лирического романиста Булгакова, романа
       так и не написал, но оставил замечательную
       характеристику этого жанра: “Роман — это целый
       дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в
       нем свободно, не удивлялся бы и не скучал, как в
       музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от
       героя и от автора, для этого годится пейзаж,
       что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица”.
       Как видно любому внимательному читателю, роман
       М.Булгакова о Боге и дьяволе с его стремительной
       панорамной сменой эпох и героев полностью этому
       описанию соответствует, ибо строится именно как
       дворец, долго, тщательно, по единому и в то же
       время постоянно уточнявшемуся плану, и потому
       книгу не скучно читать. Но стала она такой не
       сразу.


       

Всегда интересно следить за
       целеустремленной работой незаурядного
       творческого ума. Мы видим, что автор не раз
       оставлял роман ради иных замыслов, иногда
       уничтожал написанное и все же неизменно
       возвращался к своей главной книге. Поэтому в
       “Мастере и Маргарите” виден путь художника,
       движение его всеобъемлющей мысли. Примечательны
       и переклички идей романа с другими
       произведениями Булгакова, с его перепиской и
       мыслями, сохраненными в дневниках и мемуарах
       современников. Ибо замыслы, отвлекавшие,
       казалось бы, писателя от книги, на самом деле
       обогатили “Мастера и Маргариту” новыми идеями и
       открытиями.


       

Знаменитая фантастика и сатира романа,
       сделавшие его одной из самых читаемых в мире
       книг, для автора не самоцель, а средство
       глубочайшего творческого постижения бытия и
       души человека. Ведь говорил же Булгаков: “Без
       мысли нет литературы”. Его роман живет глубокой
       пульсирующей мыслью подлинного творца, а не
       расхожим остроумием присяжного фельетониста. Но
       важно и сильнейшее, отбрасывающее все другие
       заботы авторское сопереживание: “Сейчас мне
       нужна эта душа полностью для романа”.


       

Сравнивая редакции и варианты
       “Мастера и Маргариты”, мы видим, как зреет
       авторская мысль, проникая в глубины времен и
       человеческих душ и избавляясь от памфлетности и
       фельетонно-газетных излишеств. Свершается
       традиционный для русской литературы путь от
       преходящего к вечному. Это подлинное


Метки:  

Петергоф

Суббота, 15 Августа 2009 г. 17:00 + в цитатник

Петергоф во всей красе

11 августа, 12:09 ссылка

Фото Н. Николаевой.

Музей-заповедник "Петергоф" известен, пожалуй, ничуть не меньше, чем
сам Санкт-Петербург. В сезон фонтанов (странно, оказывается, и у них
тоже бывает сезон) сюда съезжается много туристов. Мы с вами не будем
исключением и тоже пройдемся по парку. После победы над шведами под Полтавой (1709) Петр І решил постороить
загородную резиденцию, которая могла бы соперничать с Версалем. Позже
его мечта приобрела такой облик. Похоже, что именно Петр ввел в русский
язык слова "фонтан" и "каскад", поскольку в допетровской Руси не было
этого вида паркового искусства. Всего в Петергофе установлено 3 каскада
и 144 фонтана.



 



 []

 

Верхний парк - услада для глаз экономных туристов. Вход в него
бесплатный. Тут тоже есть на что посмотреть. Один только фонтан
"Нептун" чего стоит! Фрагменты этого фонтана могут и напугать,
например, утопленники на конях.




 []



Впрочем, испугать этот фонтан может далеко не всех. Постоянные
жители парка - утки - не боятся ничего. Мне даже показалось, что
маленькие "фонтанчики" созданы исключительно для услады утиных глаз.




 []




Для глаз человеческих тоже предостаточно интересного. Фонтаны тут просматриваются везде, сквозь любые преграды.




 []



Именно поэтому фотографам некогда прохлаждаться. Кстати, фотограф в
Петергофе должен быть готов к любым причудам природы. С утра запросто
может начаться ливень, потом закончиться так же внезапно, как и
начался, а затем может многократно капать слепой дождик. Потому и себя,
и технику неплохо бы укрыть от сюрпризов погоды.




 []



А если и дождевика покажется мало, то можно спрятаться в аллее.
Сложно поверить, но эта аллея... липовая. Не в том смысле, что она
ненастоящая, а в том смысле, что высажена она из лип.




 []




Налюбовавшись фонтанами и скульптурами, мы можем продолжить наше путешествие и отправиться в нижний парк.




 []



Возле Большого дворца расположен один из самых красивых в мире
фонтанных сооружений - Большой каскад. В нем 250 скульптур и
декоративных элементов, из 64 фонтанов бьют 140 водяных струй.




 []




 []




 []




 []




 []



Центральной фигурой каскада является Самсон, разрывающий пасть льву.
Водяные струи отрегулированы таким образом, что все они поднимаются на
одну высоту, и только водяной столб Самсона бьет вдвое выше. Самсон
символизирует победу России в Северной войне.




 []




Но и остальные фигуры хороши. Этот, например, явно зазывает к каскаду проходящих мимо девушек.




 []




А этот и вовсе указывает туристам на выход. Но мы не станем поддаваться на провокации и пойдем с вами дальше.




 []




Помимо фонтанов привлекают взор еще и клумбы. Их в Петергофе очень много.




 []


  


Много в Петергофе и зонтиков. В те редкие минуты, когда дождя нет, они становятся декоративным элементом.




 []




А между тем со всех сторон нас окружают фонтаны. Вот, например, львиный (эрмитажный) каскад. Он был сооружен в 1799 году.




 []



Кроме величественных каскадов в Петергофе есть и менее
притязательные, но не менее любимые народом фонтаны. Это так называемые
"шутихи". А вот одна из таких "шутих". По этой дорожке можно пройтись,
не попав под капли. А можно и получить заряд бодрости от
импровизированного дождя. Тут уж как повезет. Впрочем, большинство
туристов (а особенно дети) никак не хотят выйти сухими из воды.




 []



Эрмитаж - одна из главных построек западной части Нижнего парка. Он
был создан для минут уединения. Чтоб никто не мешал хозяевам обедать,
Эрмитаж был окружен заполненным водой рвом, через который перекинут
мостик. Для полного спокойствия обедавших внутри дворца был подъемный
механизм, позволявший сменять сервированные столы без появления слуг на
втором этаже.




 []



То и дело сквозь ветви елей просматривается... российский герб. Ну,
куда же без символики?! Между прочим, это флюгер купола Гербового
корпуса Большого дворца. У этого орла три, а не две головы. Из-за такой
особенности орел кажется двуглавым с любой стороны.




 []




На этом фонтаны и фигуры Петергофа не заканчиваются. Красоты Петродворца не ограничиваются главным каскадом.




 []




 []




 []




 []



Каскад "Шахматная доска" раньше назывался Каскадом драконов. Свое
"шахматное" название он получил в средине ХVIII в., когда сливные
ступени раскрасили в черные и белые квадраты.




 []




Красота линий построек и зелени  Петергофа впечатляет. Есть в ней особая грациозность, присущая только царским особам.




 []



И только царским особам могут принадлежать дворцы. Очень впечатляет
дворец Марли, который был так назван Петром в память о посещении
резиденции Марли, принадлежавшей королю Людовику ХIV. Здесь есть книги,
мебель и личные вещи Петра I, а также коллекция западноевропейской
живописи. Но даже если не заходить внутрь, всегда есть чем
полюбоваться. Отражения дворца в воде просто бесподобны.




 []



Воспоминания - это тоже своего рода отражения. Отражения увиденного,
услышанного и прочувствованного. После посещения Петергофа их у вас
останется много, ведь Петродворец по-царски щедр к тем, кто искренне
любит красоту.




 []


Метки:  

Обломов в одноименном романе Гончарова

Суббота, 15 Августа 2009 г. 16:14 + в цитатник

В 1859 году в журнале «Отечественные записки» публикуется роман И.А.Гончарова «Обломов». По отчетливости проблематики и выводов, цельности и ясности стиля, по композиционной завершенности и стройности роман — вершина творчества писателя.
Главный герой романа, Илья Ильич Обломов, — чистосердечен, мягок, у него не потеряно драгоценное нравственное качество — совесть. Уже на первой странице этого произведения автор посчитал необходимым обратить внимание читателя на главную черту своего героя: «душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, рук его». Истории этой живой души посвящен роман, в котором на примере жизни, от рождения до смерти, одного из многих представителей русского дворянства автор пристально рассматривает современное общество в нравственно-психологическом, философском и социальном аспектах его существования. Не раз прозвучат похвалы тому, что в Обломове «дороже всякого ума: честное, верное сердце!» Более того, окажется, что встреча с Обломовым дала «уроки жизни» Ольге Ильинской, что Штольц возвращался к нему, чтобы «в ленивой беседе отвести и успокоить встревоженную или усталую душу...», что, наконец, само существование Ильи Ильича выявило духовное богатство Агафьи Матвеевны Пшеницыной. ( «...навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уж она знала,  зачем она жила и что жила не напрасно»).
           Но трагическое звучание и содержание романа тем и определяется, что сам герой, раздавленный гнетом всероссийской «обломовщины, «тихо и постепенно укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками, как старцы пустынные, которые, отворотясь от жизни, копают себе могилу».
          Всем неспешным ходом повествования читатель побуждается к осознанию причин и сути совершившейся трагедии. Широкая сюжетная экспозиция рисует картину духовного запустения героя. Обломов не забывает о своем помещичьем положении и никак не может освободиться от сословного высокомерия.
Ничегонеделанье Обломова вовсе не невинно. Конечно, лежащий на диване Илья Ильич привлекательнее, чем надоедливые ничтожества, мелькающие перед Обломовым. Но Добролюбов заметил: «да пока лежит один, так еще ничего; а как придет Тарантьев, Затертый, Иван Матвеевич — брр! такая отвратительная гадость начинается около Обломова. Его объедают, опивают, спаивают... разоряют его именем мужиков. . . Он все терпит безмолвно». Как бы предупреждая возможные восторги по поводу положительных качеств Обломова, Добролюбов делает вывод: «Нет, нельзя так льстить живым, а мы еще живы, мы еще по-прежнему Обломовы. Обломовщина никогда не оставляла нас».
          Обломову в романе противопоставлен Андрей Штольц. Первоначально он мыслился писателем как положительный герой. Автор мечтал, что со временем много «штольцев» явится под русскими именами». Он пытался соединить в Штольце немецкое трудолюбие, расчетливость и пунктуальность с русской мечтательностью и мягкостью, с философскими раздумьями о высоком предназначении человека. Но это не получилось. Штольц — не положительный герой романа. Его деятельность иногда напоминает никчемную суету Петрова и Судьбинского из петербургского окружения Обломова. Его практицизм далек от высоких идеалов. В Штольце ум преобладает над сердцем. В отличие от Обломова, он энергичный, деятельный человек. Но по мере развития романа читатель убеждается, что никаких широких идеалов у Штольца нет, что практика его направлена на личное благополучие и мещанский комфорт. Главная сюжетная ситуация в романе — взаимоотношения между Обломовым и Ольгой Ильинской.

Гончаров идет путем, ставшим к тому времени традиционным в русской литературе: проверка ценностей человека через его интимные чувства, его страсти. В свое время Чернышевский писал о том, как через нравственную слабость человека, оказавшегося неспособным ответить на сильное чувство любви, раскрывается его общественная несостоятельность. «Обломов» не противостоит этому выводу, а еще более закрепляет его. Ольге Ильинской свойственны гармония ума, сердца, воли, деятельного добра. Невозможность для Обломова понять и принять эту высокую нравственную норму жизни оборачивается неумолимым приговором ему как личности. В романе так поэтизируется внезапно вспыхнувшее чувство любви Ильи Ильича, к счастью взаимное, что может возникнуть надежда: Обломов возродится как человек в полной мере. Внутренняя жизнь героя пришла в движение. Любовь открыла в нем свойства непосредственности, , которая затем вылилась в сильный душевный порыв, в страсть.
Вместе с чувством к Ольге в Обломове пробуждается активный интерес к духовной жизни, к искусству, к умственным запросам времени. Но Илье Ильичу далеко до естественности Ольги, свободной от многих житейских соображений, посторонних и враждебных любовному чувству. Чувство любви Обломова к Ольге было кратковременной вспышкой. Иллюзии на этот счет быстро развеиваются у Обломова. Разрыв между ними естествен: слишком несхожи их натуры. Дороже романтических свиданий оказались для Обломова жажда безмятежного, сонного состояния. «Спит безмятежно человек» — вот каким видится Илье Ильичу идеал существования.
Жизнь Ильи Ильича в доме Пшеницыной оказалась непродолжительной, ненормальной, нездоровой. Обломов стал быстро идти навстречу своему вечному сну — смерти.  Так Гончаров произнес приговор обломовскому идеалу.
После выхода в свет роман стал предметом активного критического внимания. В статье «Что такое обломовщина?»  Н.А. Добролюбов писал о том, что Илья Ильич Обломов — «коренной народный наш тип», символизирующий лень, бездействие и застой всей крепостнической системы отношений. Он — последний в ряду «лишних людей» — Онегиных, Печориных, Бельтовых и Рудиных. В Обломове типичный комплекс «лишнего человека» доведен до парадокса, до логического конца, за которым — распад и гибель человека. Гончаров, по мнению Добролюбова, глубже всех своих предшественников вскрывает корни обломовского
бездействия.
«Ясно, что Обломов не тупая, апатическая натура. Но гнусная привычка получать удовлетворение своих желаний, не от собственных усилий, а от других, — развила в нем апатическую неподвижность и повергла его в жалкое состояние нравственного рабства. Рабство это так переплетается с барством Обломова, так они взаимно проникают друг в друга и одно другим обуславливаются, что, кажется, нет ни малейшей возможности провести между ними какую-то границу.  Он раб своего крепостного Захара, и трудно решить, который из них более подчиняется власти другого. По крайней мере — чего Захар не захочет, того Илья Ильич не может заставить его сделать, а чего захочет Захар, то сделает и против воли барина, и барин покорится...». Поэтому и слуга Захар в известном смысле «барин» над своим господином: полная зависимость от него Обломова  дает возможность и Захару спокойно спать на своей лежанке Идеал существования Ильи Ильича — «праздность и покой — является и мечтой Захара. Они оба — дети
Обломовки.
Л.Н.Толстой писал: «Обломов — капитальная вещь, какой давно, давно не было... Но что приятнее... это что
Обломов имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый капитальный и не временный в настоящей публике».
В этом романе было нечто вечное, имеющее высокий духовный и общечеловеческий смысл. Не случайно он
сразу возбудил в читателях потребность говорить о таких понятиях, как народность, национальность, о проблемах  добра и зла в их противоборстве, о традициях и об истоках, об «уме и сердце».
Прав был И.С.Тургенев, когда сказал: «... пока останется хоть один русский, — до тех пор будут помнить
«Обломова».
 

 

Рубрики:  Рефераты. Конспекты по литературе

Метки:  


Процитировано 1 раз

Поиск сообщений в Алевтина_Князева
Страницы: 2510 ... 10 9 [8] 7 6 ..
.. 1 Календарь