|
Реквием. ("Мастер и Маргарита")
|
|
Даже богам невозможно милого им человека избавить от смертного часа.
Стихи из “Одиссеи” Гомера в переводе В.А.Жуковского, цитируемые в черновиках булгаковского роман.
Над рабочим столом Булгакова висела старинная гравюра, изображающая “лестницу жизни”, историю человека от рождения до смерти. Писатель любил эту наивную картинку, ибо она соответствовала его собственному воззрению на судьбу человека: “У каждого возраста — по этой теории — свой “приз жизни”. Эти “призы жизни” распределяются по жизненной лестнице — всё растут, приближаясь к вершинной ступени, и от вершины спускаются вниз, постепенно сходя на нет”.
“Лестница жизни” самого Булгакова
коротка, но насыщена событиями, встречами,
триумфами и катастрофами. В его дневнике об этом
сказано так: “Запас впечатлений так огромен за
день, что свести их можно только обрывками, с
мыслью впоследствии систематизировать их. День,
как во время севастопольской обороны, за месяц,
месяц — за год”. И в таком постоянном напряжении,
вечной борьбе прожита вся эта удивительная,
трагическая, счастливая жизнь. Есть в ней некая
тайна, которую еще предстоит разгадать. Недаром
автор “Мастера и Маргариты” много думал и писал
о “нелепости судьбы таланта”, “о самых странных
опасностях на пути таланта”. Впрочем, еще
Достоевский в “Бесах” заметил, что для полноты
жизни нужно столько же несчастья, сколько и
счастья.
“Лестница жизни” Булгакова крута и
полна самыми неожиданными и странными
опасностями.
Главный “приз” здесь, конечно же,
сама реальная жизнь, ее ежедневные уроки,
творчество, искания духа, общение с людьми,
обретения и катастрофы. И все же в биографии
Булгакова есть некий центр, то средоточие идей и
исканий, к которому все обращено, все тяготеет,
где все завершается, куда сходятся все нити. Это
роман “Мастер и Маргарита”, главная книга
писателя. Именно благодаря ей судьба Булгакова
являет собой восхождение, все время стремится
ввысь, и это упорное стремление обрывает лишь
смерть. Автор “Мастера и Маргариты” в конце
своей жизни достиг вершины, обрел покой, и потому
его роман — это еще и музыкальное произведение,
поминальная месса, “Реквием” самому себе.
К роману о Боге и дьяволе писатель
обратился, когда понял, что театр съел его всего,
как он выразился. В пьесах говорили персонажи,
авторская идея передавалась через музыку чувств.
Такая односторонность естественна для
драматурга, но для прозаика, для романиста
гибельна. К тому же стремительно назревала
первая, самая страшная и болезненная катастрофа
— изгнание со сцены, обозначавшее для Булгакова
смерть его театра.
И он вернулся к прозе, выбрал свободный
и вместе с тем предельно требовательный к автору
жанр романа и удивительную, находящуюся в полном
несоответствии со всеми тогдашними
литературными лозунгами, исканиями и
требованиями тему — о Боге и дьяволе. Этим
выбором читатели и исследователи потрясены
(Ермолинский: “Неожиданность каждой новой главы
ослепляла”) и увлечены до сих пор. Начали
удивляться теме романа уже его герои — опытный
трусоватый редактор, прочитавший рукопись
Мастера, и скептичный Воланд: “О чем, о чем? О ком?
Вот теперь? Это потрясающе! И вы не могли найти
другой темы?”
Булгаков искал и нашел, точнее,
придумал тему, которая спасла, возродила к новой
творческой жизни его самого, да и его театр тоже,
ибо роман помог пьесам устоять и выжить, многое
им дал и в свою очередь позаимствовал идеи и
образы у драматургии. Идеи двигались,
развивались, меняли форму, перетекая из одного
жанра в другой. И потому для автора “Мастера и
Маргариты” так важно было начать работу над
романом в преддверии стремительно
приближающейся театральной катастрофы 1929 года.
Ибо он видел, конечно, куда все идет, и готовил
роман как своего рода убежище, где можно было
затвориться и творить, не выходя на открытое
опасное пространство сцены. Ибо роман мог
подождать, пока время, читатель, общественное
сознание до него дорастут.
Да, в тогдашних булгаковских письмах
Правительству СССР и официальным лицам звучат
болезненная напряженность и ноты отчаяния, и все
же это не безнадежность тупика, писателю мрак
собственной души удалось развеять (иначе его
постигла бы печальная судьба Мастера) и дорогой
ценой выполнить свою задачу.
Еще в 1923 году Булгаков записал в
дневнике: “Ничем иным я быть не могу, я могу быть
одним — писателем”. Драматург и писатель —
понятия разные и весьма далекие. Драматург —
слуга двух господ, театра и литературы, писатель
— одинокий охотник, знающий лишь свое дело. За
все он платит жизнью, такова цена независимости.
Роман пришел вовремя и спас. “Лестница
жизни” Булгакова продолжилась. В свой самый
темный год он увидел свет надежды. Именно в 1929
году происходит действие московских сцен
“Мастера и Маргариты” (хотя здесь есть и иные
временные рамки и меты), и работа над романом
велась тогда же.
Начата она была, по всей видимости, еще
в 1928 году: “Здесь же, на Большой Пироговской, был
написан “Консультант с копытом” (первый вариант
в 1928 году), легший в основу романа “Мастер и
Маргарита”. Насколько помню, вещь была стройней,
подобранней: в ней меньше было “чертовщины”,
хотя событиями в Москве распоряжался все тот же
Воланд с верным своим спутником волшебным котом.
Начал Воланд также с Патриарших прудов, где не
Аннушка, а Пелагеюшка пролила на трамвайные
рельсы роковое постное масло. Сцена казни Иешуа
была так же прекрасно-отточенно написана, как и в
дальнейших вариантах романа. Из бытовых сцен
очень запомнился аукцион в бывшей церкви.
Аукцион ведет бывший диакон, который продает
шубу бывшего царя...” (Л.Е.Белозерская). Эту
редакцию романа автор потом почти полностью
сжег. Но мысли сохранились, зажили собственной
жизнью.
И еще одно важное обстоятельство,
похожее на закономерность: в 1929 году Булгаков
познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской,
впоследствии его женой и незаменимой помощницей,
столь много значившей в судьбе книги и ее творца.
Это была ее встреча не только с
писателем и любимым, но и с его главным романом,
следующим образом описанная Еленой Сергеевной:
“Ведет через улицу, приводит на Патриаршие
пруды, доводит до одного дерева и говорит,
показывая на скамейку: здесь они увидели его в
первый раз...” Теперь мы все знаем, о какой книге и
о какой ее главе шла тогда речь. В “Мастере и
Маргарите” дарование Булгакова обретает второе
дыхание и высшую зрелость. Романом этим
счастливо продлена и окончательно определена
писательская судьба.
В 30-е годы жизнь писателя не стала
легче, но это время расцвета его таланта, пора
трудной, часто прерывавшейся работы над
“Мастером и Маргаритой”. Сам Булгаков писал в 1931
году Сталину: “После полутора лет моего молчания
с неудержимой силой во мне загорелись новые
творческие замыслы... замыслы эти широки и
сильны”. Это сказано и о работе над романом.
Слова его, искренние и прочувствованные, быстро
стали делом, обрели плоть.
Созданы блистательные, всем ныне
известные булгаковские произведения:
биографическая книга для горьковской серии
“ЖЗЛ” “Жизнь господина де Мольера”, пьесы
“Кабала святош”, “Блаженство” и “Иван
Васильевич”, “Пушкин”, “Адам и Ева”, “Дон
Кихот”, остроумнейший памфлет “Театральный
роман”, оперные либретто, инсценировки и
киносценарии.
Да, произведения эти не печатались,
запрещались, не принимались к постановке,
укладывались автором в ящик письменного стола.
Они долго шли к нам, дожидаясь своего часа. Да,
автор безмерно страдал, был подавлен и оскорблен.
Но ведь все это было написано, и как
написано! И главный “приз жизни” Булгакова,
вершина его пути и вместе с тем духовное
завещание — роман “Мастер и Маргарита”,
создававшийся с конца 20-x годов до самой смерти. 11
марта 1939 года, накануне предчувствуемой им
последней театральной катастрофы (на этот раз с
пьесой “Батум”), Булгаков пишет Вересаеву:
“Теперь я занят совершенно бессмысленной с
житейской точки зрения работой — произвожу
последнюю правку своего романа. Все-таки, как ни
стараешься удавить самого себя, трудно перестать
хвататься за перо. Мучает смутное желание
подвести мой литературный итог”. Да, это итог и
вершина. Здесь после долгих поисков была,
наконец, определена высота писательского
взгляда на мир, историю и человека, впоследствии
сделавшая роман всемирно знаменитым.
Книга пролежала в архиве вдовы
писателя Е.С.Булгаковой четверть века и после
журнальной публикации в 1966—1967 годах была
переведена на многие языки, стала выдающимся
событием духовной жизни нашего времени, сделала
своего творца одним из самых читаемых писателей
XX столетия. На основе булгаковского романа
создаются пьесы, кинофильмы и даже балеты,
мюзиклы и симфонии.
“Мастеру и Маргарите” посвящено
множество книг и статей, а будет написано еще
больше, и международная булгаковская
библиография, выпущенная в США в 1976 году, давно
уже устарела. Книга постепенно обросла разного
рода комментариями, многословными толкованиями
“евангельских глав”, неизбежными списками
прототипов, чрезвычайно серьезными, в духе
булгаковского “мудреца” Феси, штудиями
мифологии и демонологии, аккуратными описаниями
использованных автором литературных и
документальных источников, прочитана как некий
сложный “шифр” и даже снабжена путеводителем с
картой-схемой. Как прозорливо сказано в романе:
“Было большое брожение умов”.
Работы эти, иногда, безусловно,
интересные и полезные, не должны все же заслонять
главного смысла и назначения романа. Хотя автор и
называл книгу “моими секретными мифами”, образы
“Мастера и Маргариты” — не шифр, не код.
Выявление и описание многочисленных источников
романа, сами по себе нужные, здесь явно
недостаточны, ибо между использованными автором
источниками и булгаковскими самоценными
образами существует дистанция огромного
размера. Одним расхожим словечком “влияние”
здесь не обойдешься, надо объяснить выбор
источников автором, его отношение к ним, метод
его работы с ними, понять непростое движение
творческой мысли Булгакова.
Примеров множество, укажем на один,
кажется, не отмеченный еще комментаторами. В
отлично известном Булгакову, цитировавшемся в
“Белой гвардии” и “Днях Турбиных” романе
Достоевского “Бесы” лукавый капитан Лебядкин с
нетерпением ждет Ставрогина и готовит для него
маленький сюрприз — столик, прикрытый скатертью:
“Под нею оказалась приготовленная закуска:
ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький
зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо;
все было улажено чисто, с знанием дела и почти
щегольски”. В булгаковском романе Воланд
оказывает мучимому тяжелым похмельем Степе
Лиходееву такую же любезность: “Степа, тараща
глаза, увидел, что на маленьком столике
сервирован поднос, на коем имеется нарезанный
белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые
маринованные грибы на тарелочке, что-то в
кастрюльке и, наконец, водка в объемистом
ювелиршином графинчике... Накрыто, словом, было
чисто, умело”. Предлагаем любителям остроумных
интерпретаций дать свое толкование очевидному
сходству и не менее очевидному различию этих
замечательных натюрмортов.
Комментаторы сообщают нам о книге
Э.Ренана “Жизнь Иисуса” как об одном из основных
исторических источников булгаковского романа и
далее уже цитируют ее. Все верно, но почему бы не
прислушаться к мнению первой жены знаменитого
немецкого археолога Г.Шлимана, простой, но очень
неглупой русской купчихи: “Взгляд на Иисуса
Христа в этой книге совершенно противоположен
взгляду нашей религии”. Разве это открытие не
меняет весь комментарий?
При таких сопоставлениях неизбежно
выясняется, что сегодня нужнее не тонкие
“интерпретации” и расшифровки, а обстоятельные
научные разыскания, архивная и публикаторская
работа, решение текстологических проблем (а они
есть, и еще какие), собирание материалов для
подробной, подлинно научной биографии писателя и
реального и историко-литературного комментария
к главному его роману, издание основы такого
комментария — полного, неотредактированного
сборника воспоминаний о Булгакове, и, прежде
всего, дневников Е.С.Булгаковой в их первой,
полной, не цензурованной автором редакции. В свою
очередь такие мемуары тоже требуют подробного,
учитывающего все источники и архивные данные
комментария и именного указателя.
Ибо сегодняшнему читателю
булгаковского романа о Боге и дьяволе необходимо
объяснить происхождение и реалии этой
сложнейшей книги. Без примечаний “Мастера и
Маргариту” издавать нельзя. Здесь многое
сделано, проявились уже комментированные
издания романа, самые разные его толкования, от
основательной книги А.Зеркалова “Евангелие
Михаила Булгакова” до новейших работ наших
булгаковедов, но завершение работы еще впереди, и
от нее будет зависеть наша точная и обоснованная
оценка мирового значения М.А.Булгакова и его
главной книги.
Ибо множество новых данных и
открывшиеся, наконец, пусть не полностью и не для
всех, архивы требуют спокойного объективного
изучения и осмысления. Заметим, что без такой
многолетней, сложной и, главное, коллективной
работы невозможно и сколько-нибудь
основательное, действительно академическое
собрание сочинений писателя. Умело раздутые
разобщение и неизбежная борьба самолюбий в стане
булгаковедов пока только мешали общему делу, а их
письменные и устные отзывы друг о друге слишком
часто сбивались на доносы. Эти неумные склоки
помогли административным хитрецам закрыть
архивы и остановить работу над собранием
сочинений.
Очевидно, Булгаков не питал и малейшей
надежды на напечатание своего последнего романа.
Известно, правда, что после чтения глав “Мастера
и Маргариты” гостям автор иногда вглядывался в
их глаза и спрашивал тихо: “Ну, как, по-вашему,
это-то уж напечатают?” И на отрицательный ответ
реагировал неожиданно и бурно: “Но почему же?!”
Но опытный Ангарский без объяснений сказал: “А
это напечатать нельзя... Нельзя...” Это понимал,
конечно, и сам Булгаков. Поэтому и не исполнил в
1937 году опасного намерения “выправить роман... и
представить”, то есть послать рукопись как
объемистое авторское письмо “наверх”, Сталину,
своему прежнему адресату и собеседнику и
будущему персонажу. Но знал он и другое: “Все
будет правильно, на этом построен мир”.
“Свой суд над этой вещью я уже
совершил, и, если мне удастся еще немного
приподнять конец, я буду считать, что вещь
заслуживает корректуры и того, чтобы быть
уложенной в тьму ящика... Буду ли я знать суд
читателей, никому не известно... Впрочем, мы не
знаем нашего будущего”, — писал автор в 1938 году о
своей книге. Однако стоит напомнить, что в ранней
редакции булгаковского романа Воланд на
Патриарших прудах говорит красноречивому и
начитанному редактору журнала “Богоборец”:
“Для того, кто знает хорошо прошлое, будущее
узнать не составляет особенного труда”.
Писатель упорно продолжал работу над
книгой (“Помоги, Господи, кончить роман”) и
оставил нам ее многочисленные редакции и
варианты, нуждающиеся в научной публикации*,
внимательном изучении и сопоставлении, ибо
некоторые образы по своей художественной силе и
глубине отнюдь не уступают окончательному
тексту “Мастера и Маргариты” (ведь каждый раз
роман практически писался заново), а иногда и
разъясняют его — например, появление Ивана
Грозного или встреча с дьяволом на Патриарших
прудах, когда, по просьбе сатаны и оскорбившись
лукаво и совершенно несправедливо данным ему
Воландом прозвищем “интеллигент”, раздраженный
поэт Иванушка Бездомный скороходовским сапогом
стирает лицо Христа, начертанное им на песке,
после чего и начинаются известные нам
приключения. И, тем не менее, все это решительно
отброшено. Уничтожена таинственная сцена
заседания Синедриона, важная для понимания
главной идеи романа и образа Иуды. Сокращены
слишком пышные эпизоды бала у сатаны, убраны
оттуда Гуно, Гете и пьющий пиво кривоглазый
Потемкин. Важно понять, почему Булгаков так
сделал.
В свое время критик П.В.Палиевский
писал: “Стоит спросить себя, кто герой этого
“невозможного” романа”. Вопрос точный, хотя
исчерпывающий ответ на него пока не найден. Но
вслед за этим надо спросить и о другом: кто же
автор романа о Иешуа и Понтии Пилате, который все,
от Бога и дьявола до трусливого редактора и
наушника Алоизия Могарыча, с увлечением читают в
“Мастере и Маргарите”?
Ведь в первых редакциях этот роман
рассказывает (а не читает) сам Воланд, Иванушка
Бездомный предлагает ему написать Евангелие от
Воланда (то есть от сатаны), а красноречивый
редактор охотно берется это кощунственное
Евангелие напечатать в “Богоборце”.
Но далее автор делает все, чтобы
передать роман другому автору — Мастеру,
который, как сказано в книге, “сочинял то, чего
никогда не видал, но о чем наверно знал, что оно
было”. Очень важно, что на себя принять это
авторство он не может и не хочет. И здесь надобна
дистанция. И от журнала “Богоборец” Булгаков
избавляется, ибо в 1925 году он уже посетил и
навсегда запомнил редакцию тогдашнего
антирелигиозного “Безбожника”: “В редакции
сидит неимоверная сволочь... Когда я бегло
проглядел у себя дома вечером номера
“Безбожника”, был потрясен. Соль не в кощунстве,
хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о
внешней стороне. Соль в идее: ее можно доказать
документально: Иисуса Христа изображают в виде
негодяя и мошенника, именно его. Не трудно понять,
чья это работа. Этому преступлению нет цены”.
Дьявол, что по-древнегречески значит
“клеветник” и “обольститель”, может написать
только кощунственное и клеветническое
Евангелие. Сам тон Воланда, рассказывающего о
казни, ернический, коровьевский: “Тут Иешуа
опечалился. Все-таки помирать на кресте,
достоуважаемый Владимир Миронович, даже и
парадно, никому не хочется”. От этого тона надо
было избавиться, ибо он мельчил и снижал главную
идею, к которой автор шел через все редакции и
варианты, отсекая лишнее. Идея, как и образ Иешуа,
тяготела к возвышению. Ведь само слово
“Евангелие” означает “добрая весть”. От
Воланда такая весть исходить не может.
Поэтому Булгаков создает Евангелие от
Мастера, гениальную творческую догадку земного
человека об Иисусе Христе как о личности и делает
это в полном соответствии с шестым
доказательством Канта. В этом портрете
богочеловека и эпохи много точно найденных и
отобранных исторических деталей. Евангелие
перерастает в роман, но не уходит из него. Добрый
Бог помогает слабому человеку установить
необходимую гармонию между высшей
нравственностью и личным счастьем и вносит в
беспорядочную и бренную земную жизнь понятие
нравственного закона и возмездия. Он отрицает
архаичные законы, формальную обрядность,
унижающее людей фарисейство служителей Храма,
которых даже язычник Пилат в одной из редакций
романа назвал “темными изуверами”.
Булгаков делает своего Иешуа очень
человечным (“злых людей нет на свете”), совсем не
похожим на могучего, жестокого и яростного
Христа-Люцифера с сикстинской фрески
Микеланджело “Страшный суд”. Ведь даже
помилованного убийцу Варравана Иешуа ласково
называет “добрым бандитом”: “Прямо радуюсь я с
тобой, мой добрый бандит, иди и живи!” За это и
подсылает к нему своего корыстолюбивого
исполнительного сыщика Иуду первосвященник
Каиафа: “Раскусил он, что такое теория о
симпатичных людях, не разожмет когтей” (слова
Пилата из редакции “Черный маг”). Каиафа же
отличался завистливостью, изощренной
мстительностью, “спесивой и угрюмой злобой”
(Ренан) и служил жестокому, не имеющему
человеческого облика богу. К тому же он был
достойным духовным вождем народа, назвавшего
себя в своих священных книгах “жестоковыйным” (
Исход. 33.3).
Пилат (а не сам Булгаков) ненавидел
этот древний народ, его лицемерных служителей и
истеричных пророков, их чудовищный храм,
коварный восточный город Ершалаим и потому смело
сказал могущественному, сильному своими тайными
связями в Риме и на Капри Каиафе: “Вы
предпочитаете иметь дело с разбойником!”
Римский прокуратор, который, как теперь
выяснилось из найденной в Кесарии его
посвятительной надписи на сооружении в честь
императора Тиберия, был на самом деле префектом,
знал, что Иешуа пользовался только Словом и тем
самым спас жизнь Пилата и сотен римлян. Ведь в
новонайденных “архаичных” фрагментах книги
еврейского историка Иосифа Флавия “Иудейская
война” сказано об Иисусе Христе: “Видя его силу
и что он словом совершал все, чего желал,
попросили его войти в город и перерезать римское
войско и убить Пилата и царствовать над ними. Но
он не заботился об этом”.
Но при всем его уме, бесстрашии и силе
характера воин Пилат — сознательный служитель и
пленник идеи власти. И потому он посылает на
смерть своего великодушного спасителя,
вылечившего к тому же, согласно Флавию, его
находившуюся при смерти жену. Люди власти
привыкли предавать друзей и близких, это их
натура. “Нет греха горшего, чем трусость. Этот
человек был храбр, и вот, испугался кесаря один
раз в жизни, за что и поплатился”, — говорит о
Пилате Коровьев.
Потому-то Булгаков делает прокуратора
одиноким, поддавшимся трусости, этому главному
пороку людей власти. Пилат поклоняется не Богу, а
дьяволу, ибо совершает обряд в честь
обожествленного императора, плеснув вино в блюдо
с мясом. Это уже “черная месса”. А в черновой
редакции есть эпизод, где люди Воланда на
московской квартире лихо пьют здоровье своего
мрачного хозяина и проливают капли водки на
дымящееся мясо, стол их кощунственно покрыт
вывернутой наизнанку церковной парчой. Иешуа же
служит лишь Слову и Свету. Он всегда с человеком и
за человека. Поэтому Воланд и говорит о медленно
прозревающем и обращающемся к Иешуа Понтии
Пилате: “Он исправит свою ошибку”.
Говорилось уже, что своей
убежденностью и бесстрашием Иешуа напоминает
Дон Кихота, о котором Булгаков, работая над
романом, много думал и написал пьесу. Но еще
больше похож Иешуа на князя Мышкина из романа
Достоевского “Идиот”, мягкого, мечтательного,
по-человечески слабого, но сильного чистотой
души, всеведением и спокойной верой, и особенно
явственно это сходство в сцене распятия: “Он все
время пытался заглянуть в глаза то одному, то
другому из окружающих и все время улыбался
какой-то растерянной улыбкой”. Ермолинский
утверждает, что в этом лике отразились и черты
простодушных лесковских странников.
Но после распятия Иешуа совсем другой,
стоит вспомнить его улыбающиеся глаза во время
прогулки с Пилатом. Это уже Свет, чистый, святой,
ясный, воплотившийся в личности. Этот Христос,
как и Иисус из “Братьев Карамазовых”
Достоевского, молчит, слушает своего
изверившегося, жаждущего обманчивого покоя
собеседника и в который раз удивляется
ослепленности бедного земного ума. В “Белой
гвардии” он пытался что-то объяснить бравому
гусарскому вахмистру Жилину на его корявом
языке. В “Мастере и Маргарите” молчание Бога
красноречиво.
Так рождается, постепенно
освобождаясь от хлесткой иронической шелухи и
споря с примитивным советским богоборчеством
воинствующих невежд, “строевым” официозным
православием и идущим от
вольтерьянско-масонского деизма ХVIII века
изощренным философическим безверием
интеллигенции, высокий образ доброго, мудрого и
ироничного Христа XX столетия, один из самых
интересных в мировой литературе. Он преисполнен
веры, надежды и любви, противостоит идее отчаяния
и всеобщей погибели. Так что напрасно П.Андреев и
вслед за ним Игорь Золотусский видят в этой книге
“последнее отчаянье художника”.
Хотя беды, болезни и раны России автор
“Мастера и Маргариты” видел куда яснее нас,
одурманенных Большой Ложью. Да и у философа
Сергея Булгакова было куда больше оснований для
печальных выводов, и все же в его книге “На пиру
богов” пророчески сказано: “Живая наша Россия, и
ходит по ней, как и древле, русский Христос в
рабьем поруганном виде, не имея зрака и доброты”.
Михаил Булгаков тоже знал, что русский Христос
имеет “безнадежный, скорбный лик”. Таким его
рисует на песке Иван Бездомный. Но не таков Иешуа,
герой “Евангелия от Михаила Булгакова”.
Там, где нет Бога, нет и дьявола. Значит,
и бояться человеку некого. В “Багровом острове”
Геннадий Панфилович говорит: “Побойтесь Бо... что
это я говорю?.. Побойтесь... а кого... Неизвестно...
никого не бойтесь...” А Воланд в черновой
редакции ему ехидно вторит в разговоре с
Бездомным и Берлиозом: “Что же это у вас ничего
нету! Христа нету, дьявола нету, папирос нету,
Понтия Пилата, таксомотора нету...” Вот откуда
полная уверенность наших людей власти в
безнаказанности, их врожденная патологическая
аморальность.
У Булгакова Бог и дьявол имеются. Его
Иешуа неразрывно связан с Воландом. Бог
неуловимо меняется, и с дьяволом происходят
важные последовательные перемены.
Воланда не Бог послал людям, дьявол и
его черная свита, окруженная боевыми вo ронами, являются на короткий
миг из “опасной вечной бездны” и снова исчезают
в ней, сделав свою страшную “работу”. В ранней
редакции романа Коровьев и есть темный Абадонна,
ангел бездны, беспощадный убийца. А Азазелло,
этот демон безводной пустыни, собственноручно
зарезал Иуду в Гефсиманском саду. Начальнику
секретной службы лишь показалось, что он
выполнил очередной тайный приказ власти.
Но все они — лишь исполнители, один
Воланд знает всю силу и меру идеи зла. Его
возможности тоже ограничены. Он обретает полноту
власти только там, где очень многого нет, где
последовательно истребляются честь, вера,
совесть, подлинная культура. Люди сами открывают
ему умы, души и двери. В черновой редакции
“Мастера и Маргариты” место явления Воланда
описано с помощью исчерпывающего символа: “На
куполе креста не было. Вместо креста сидел
человек, курил”.
Понятно, что этот торжествующий
разрушитель всех ценностей не хозяин
исторической ситуации, сегодня он сидит здесь, а
завтра может очутиться в совсем другом месте. Но
ведь и возникающий в черновиках блистательный
свободный Париж с прямыми, как стрелы,
бульварами, знаменитой оперой, выходящими оттуда
толпами сытых и счастливых людей, прекрасная
Италия (скорее всего Сорренто, любимое место
пребывания великого пролетарского писателя
Горького) — ничем не лучше, меч занесен и над
ними, кара, расплата близки (см. пьесу “Адам и
Ева”), и описание начавшейся гражданской войны в
Испании это подтверждает. Живой глобус Земли
людей — во власти Воланда, всевидящего и
беспощадного, равно как и его же, дьявола, живые
шахматы — символ неотвратимости и
переплетенности людских судеб.
Полнота черного Знания Воланда
требует от его образа в романе строгости и
своеобразного величия. Иначе он не может стоять
рядом с Иешуа. И потому Булгаков, создавая эту
мрачную мощную готическую фигуру, следует тем же
путем восхождения по лестнице знания. Он помнит
мысль Достоевского, высказанную в “Идиоте”:
“Закон саморазрушения и самосохранения
одинаково сильны в человечестве! Дьявол
одинаково владычествует человечеством до
предела времен, еще нам неизвестного. Вы
смеетесь? Вы не верите в дьявола? Неверие в
дьявола есть французская мысль, есть легкая
мысль”. За это легкомыслие и расплатился
номенклатурный хитрец Берлиоз.
К такому пониманию, к такому образу
дьявола надо было прийти. В ранних редакциях
“Мастера и Маргариты” Воланд еще порывист,
неспокоен, кривляется и даже пританцовывает, а в
разговоре с пригрозившим ему судом буфетчиком
Варьете устраивает ернический спектакль: “Как в
суд! Рассказывают, у вас суд классовый. —
Классовый, уж будьте покойны. — Не погубите
сироту, — сказал плаксиво Воланд и вдруг стал на
колени”.
Этого зловещего клоуна пришлось
очищать от комических излишеств, и театрально
разыгрывающий свою роль инженер-консультант
превратился в безукоризненно вежливого, как-то
отрешенного от прекрасно известных ему земных и
небесных дел мессира, чья нечеловеческая
жестокость имеет границы, ибо есть Иешуа и есть
добрая, свободная воля человека. Без согласия
людей, без их злой воли дьявол бессилен творить
зло (см. статьи “Бог” и “Диавол” в “Брокгаузе и
Ефроне”), и понимание этого грустного для него
обстоятельства делает Воланда мудрым, терпимым и
в своем роде величественным и благородным. Он
понимает и уважает не поддавшихся его софизмам
людей. Но без страшной “работы” Воланда
невозможно то сложное ощущение полноты и
конечной справедливости жизни, которое Булгаков
в романе именовал “гармонией страдания”.
Меняется и жестокий высокомерный
Понтий Пилат. Вспомним, что и его историчность
отрицали А.Немоевский и другие
историки-“богоборцы” 20-х годов, которых читал
Булгаков. Ведь если нет Бога и дьявола, то нет и
Понтия Пилата. Потому-то автор хотел сделать
персонажа живым, убедительным. Работая над ним,
Булгаков долго искал верную точку зрения и тон:
“Ах, какой трудный, путаный материал!” Он видел и
преодолевал разницу между историческим и
евангельским Пилатами. Черновые редакции
показывают, что это далось с трудом и не сразу. В
видениях обезумевшего Иванушки римский
прокуратор является в брезентовом плаще,
скороходовских сандалиях и с портфелем
совслужащего, едет в трамвае на работу в
наркомат, сопровождаемый Иванушкиными дурацкими
частушками. Это в духе фельетонов “Гудка”.
Толпу же, требовавшую от евангельского
Пилата распятия Христа, Воланд ранней редакции с
его склонностью к рискованным историческим
сопоставлениям сравнивает с публикой в
ревтрибунале на Пречистенском бульваре:
“Решительно ей все равно, повесят ли кого или
расстреляют. Толпа — во все времена толпа, чернь,
Владимир Миронович”. В окончательном тексте
этих рассуждений и самой толпы-черни уже нет,
людское, охваченное жестоким любопытством и
страстями море страдающий Пилат лишь чувствует
перед собой, не желая его видеть.
И трагическая фигура пятого
прокуратора Иудеи лишена теперь всех “низких”,
смешных черт; это сильный, умный, но живущий без
веры, уставший, бесконечно одинокий человек,
который однажды испугался за свою жизнь и власть,
слишком поздно возрождается к жизни и должен
вынести многовековую пытку мучительным, иным,
чем у Пушкина, бессмертием и угрызениями совести.
“Кесарь-император будет недоволен,
если я начну ходить по полям!” — отвечает Пилат
на приглашение Иешуа прогуляться и побеседовать
(редакция “Черный маг”). После этих слов их
дороги расходятся, прокуратор обречен на
тысячелетнее размышление о смысле своего
поступка и встрече с Иешуа. Его каменную тюрьму
на скалистой вершине швейцарской горы Пилат (см.
соответствующую статью в “Брокгаузе-Ефроне”) и
посещают Мастер и Воланд, чтобы отпустить
измученную преступную душу на волю. Только такой
Пилат может быть достойным собеседником Иешуа.
Мы выделили лишь трех главных
персонажей булгаковской книги. Но и так ясно, что
эти действующие лица романа важны не только сами
по себе, хотя каждый характер по-своему
замечателен, но именно в их сложном, движущемся
единении. Великий труд писателя в том и
заключался, чтобы, уточняя образы Иешуа, Воланда
и Понтия Пилата, объединить их и других героев в
общем движении авторской идеи. Перечитав после
смерти автора “Мастеpa и Маргариту”, П.С.Попов
писал Е.С.Булгаковой: “Я даже не ждал такого
блеска и разнообразия: все живет, все сплелось,
все в движении — то расходясь, то снова сходясь.
При чтении поражает слаженность частей: все
пригнано и входит одно в другое”. Это и есть
искусство романиста: все видеть, все помнить, все
непрерывно уточнять и сводить воедино. Понятно,
что здесь особенно важна высота взгляда писателя
на историю, мир идей, человека.
Чехов, великий предшественник и
учитель лирического романиста Булгакова, романа
так и не написал, но оставил замечательную
характеристику этого жанра: “Роман — это целый
дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в
нем свободно, не удивлялся бы и не скучал, как в
музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от
героя и от автора, для этого годится пейзаж,
что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица”.
Как видно любому внимательному читателю, роман
М.Булгакова о Боге и дьяволе с его стремительной
панорамной сменой эпох и героев полностью этому
описанию соответствует, ибо строится именно как
дворец, долго, тщательно, по единому и в то же
время постоянно уточнявшемуся плану, и потому
книгу не скучно читать. Но стала она такой не
сразу.
Всегда интересно следить за
целеустремленной работой незаурядного
творческого ума. Мы видим, что автор не раз
оставлял роман ради иных замыслов, иногда
уничтожал написанное и все же неизменно
возвращался к своей главной книге. Поэтому в
“Мастере и Маргарите” виден путь художника,
движение его всеобъемлющей мысли. Примечательны
и переклички идей романа с другими
произведениями Булгакова, с его перепиской и
мыслями, сохраненными в дневниках и мемуарах
современников. Ибо замыслы, отвлекавшие,
казалось бы, писателя от книги, на самом деле
обогатили “Мастера и Маргариту” новыми идеями и
открытиями.
Знаменитая фантастика и сатира романа,
сделавшие его одной из самых читаемых в мире
книг, для автора не самоцель, а средство
глубочайшего творческого постижения бытия и
души человека. Ведь говорил же Булгаков: “Без
мысли нет литературы”. Его роман живет глубокой
пульсирующей мыслью подлинного творца, а не
расхожим остроумием присяжного фельетониста. Но
важно и сильнейшее, отбрасывающее все другие
заботы авторское сопереживание: “Сейчас мне
нужна эта душа полностью для романа”.
Сравнивая редакции и варианты
“Мастера и Маргариты”, мы видим, как зреет
авторская мысль, проникая в глубины времен и
человеческих душ и избавляясь от памфлетности и
фельетонно-газетных излишеств. Свершается
традиционный для русской литературы путь от
преходящего к вечному. Это подлинное