|
Обдумывая причины неудач крестьянской реформы, Толстой искал более верные дороги, ведущие к единству дворян с народом. Писателя интересовал не только результат общенационального «мира» в Отечественной войне, но и сложный, драматический путь к нему от неудач 1805-го к торжеству и русской славе 1812 года. Историей Толстой высвечивал современность; обращаясь к прошлому, его художественная мысль прогнозировала будущее, открывались ценности общенациональные и общечеловеческие.
Работа над «Войной и миром» продолжалась шесть лет (1863—1869). Толстой не преувеличивал, когда писал: «Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами…». Это были исторические труды русских и французских ученых, воспоминания современников, участников Отечественной войны, биографии исторических лиц, документы той эпохи, исторические романы предшественников. Много помогли Толстому семейные воспоминания и легенды об участии в войне 1812 года графов Толстых, князей Волконских и Горчаковых. Писатель беседовал с ветеранами, встречался с вернувшимися в 1856 году из Сибири декабристами, ездил на Бородинское поле.
«Война и мир» как роман-эпопея. Произведение, явившееся, по словам самого Толстого, результатом «безумного авторского усилия», увидело свет на страницах журнала «Русский вестник» в 1868—1869 годах. Героев своего романа Толстой проводит через исторические события 1805,1807, 1825 и 1856 годов.
Успех «Войны и мира», по воспоминаниям современников, был необыкновенный. Русский критик Н. Н. Страхов писал: «В таких великих произведениях, как «Война и мир», всего яснее открывается истинная сущность и важность искусства. Поэтому «Война и мир» есть также превосходный пробный камень всякого критического и эстетического понимания, а вместе и жестокий камень преткновения для всякой глупости и всякого нахальства. Кажется, легко понять, что не «Войну и мир» будут ценить по вашим словам и мнениям, а вас будут судить по тому, что вы скажете о «Войне и мире». Вскоре книгу Толстого перевели на европейские языки. «Это действительно неслыханное явление,— отмечал Н. Н. Страхов,— эпопея в современных формах искусства». Произведение Толстого не укладывалось в привычные формы и границы классического европейского романа.
Обратим внимание на душевное состояние Пьера, покидающего московский свет, чтобы участвовать в решающем сражении под Москвой: «Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то...». В трагический для России час Пьер осознает сословную ограниченность жизни светского общества. Эта жизнь в его сознании вдруг теряет ценность, и Пьер отбрасывает ее, новым взглядом всматриваясь в другую — в жизнь солдат, ополченцев. Он понимает скрытый смысл воодушевления, которое царит в войсках, и одобрительно кивает головой в ответ на слова солдата: «Всем народом навалиться хотят, одно слово — Москва». Постепенно и сам Пьер входит в эту общую жизнь «всем народом», всем «миром», Испытывая острое желание «быть как они», как простые солдаты. А потом, в плену, он душою породнится с мудрым русским мужиком, Платоном Каратаевым, и с радостью ощутит себя человеком, которому принадлежит весь Мир. «Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! — думал Пьер.— И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!». Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам». «Заборы», «ячейки», «галереи» в сознании Пьера Безухова рушатся, обнаруживая всю свою условность и относительность. В романе-эпопее Толстого человек не прикреплен наглухо к своему сословию, к окружающей среде, не замкнут в своем собственном внутреннем мире, открыт к принятию всей полноты бытия. Толстого интересует не только результат проявления героического в поступках и характерах людей, но и тот таинственный процесс рождения героизма в повседневной жизни, те глубокие, сокрытые от поверхностного взгляда корни, которые героизм питают. Николай Ростов, играя в карты с Долоховым, «молится Богу, как он молился на поле сражения на Амштеттенском мосту», а в бою под Островной скачет «наперерез расстроенным рядам французских драгун» «с чувством, с которым он несся наперерез волку». Смертельно раненный князь Андрей в героическую минуту «вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе».
Вся полнота впечатлений мирной жизни не только не оставляет героев Толстого в исторических обстоятельствах, но с еще большей силой оживает, воскрешается в их душе. Опора на эти мирные ценности жизни духовно укрепляет Андрея Болконского и Николая Ростова, является источником их мужества и силы.
Русская жизнь 1812 года дала Андрею и Наташе тот новый уровень человечности, на котором эта встреча и оказалась возможной. Не будь в Наташе патриотического чувства, не распространись её любовь на весь русский мир, не совершила бы она решительного поступка, не убедила бы родителей снять с подвод домашний скарб и отдать их под раненых. У Толстого романические связи есть, но они вторичны, им отводится служебная роль.
Его внимание сосредоточено на иных ценностях, хранителем которых являются народ и близкая к нему часть русского дворянства, Толстой видит их в духе «простоты, добра и правды». Они пробуждаются в героях «Войны и мира» всякий раз, когда жизнь их выходит из привычных берегов и угрожает им гибелью или душевной катастрофой. Они проявляются и в мирном быту тех дворянских семейств, образ жизни которых близок к народу. В них-то и заключена дорогая Толстому «мысль народная», составляющая душу его романа-эпопеи и сводящая к единству далеко отстоящие друг от друга проявления бытия. Мы видим, как пожар в Смоленске освещает «оживленно радостные и измученные лица людей». Источник этой «радости» наглядно проступает в поведении купца Ферапонтова. В кризисную для России минуту купец забывает о цели своей повседневной жизни, о богатстве, о накопительстве. Этот «вздор» теперь ему «приятно откинуть» в сравнении с тем общим патриотическим чувством, которое роднит купца со всеми русскими людьми: «Тащи все, ребята!.. Решилась! Расея!.. Сам запалю». То же самое переживает и Москва накануне сдачи ее неприятелю: «Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться... Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться». Патриотический поступок Наташи Ростовой, перекликающийся с действиями купца Ферапонтова в Смоленске, является утверждением новых отношений между людьми, освобожденных от всего условного и сословного перед лицом общенациональной опасности. Примечательно, что эту возможность духовного объединения на новых демократических основах хранит у Толстого мирный быт семейства Ростовых. Картина охоты в «Войне и мире» как в капле воды отражает основную конфликтную ситуацию романа-эпопеи. Казалось бы, охота — всего лишь развлечение, игра, праздное занятие барчуков. Но под пером Толстого эта «игра» приобретает другой смысл. Охота — тоже разрыв с привычным, повседневным и устоявшимся, где люди часто разобщены, где отсутствует объединяющая и одушевляющая всех цель. В буднях жизни граф Илья Андреевич Ростов всегда господин, а его крепостной Данило — всегда послушный слуга своего хозяина. Но страсть к охоте объединяет их друг с другом, и сама неискоренимость этой страсти в душах людей заставляет посмотреть на нее серьезно. В процессе охоты отпадают все условности, вся привычная социальная иерархия, и крепостной Данило, превращаясь в героя охоты, бранит неудачника-графа и грозит ему арапником, в котором предчувствуется «дубина народной войны». Отечественная война так же переместит ценности жизни. Оказавшийся плохим полководцем государь вынужден будет покинуть армию, а на смену ему придет нелюбимый царем, но угодный народу Кутузов. Война обнаружит человеческую и государственную несостоятельность верхов. Настоящим хозяином положения в стране окажется народ, а подлинно творческой силой истории — народная сила.
Народ и толпа, Наполеон и Кутузов.
Толстой спорит в «Войне и мире» с распространенным в России и за рубежом культом выдающейся исторической личности. Этот культ в значительной степени опирался на учение немецкого философа Гегеля. По Гегелю, ближайшими проводниками Мирового Разума, который определяет судьбы народов и государств, являются великие люди, которые первыми угадывают то, что дано понять только им и не дано понять людской массе, пассивному материалу истории. Великие люди у Гегеля всегда опережают свое время, а потому оказываются гениальными одиночками, вынужденными деспотически подчинять себе косное и инертное большинство. Толстой видит в таком учении что-то безбожно-бесчеловечное, в корне противное русскому нравственному идеалу.
У Толстого не исключительная личность, а народная жизнь в целом оказывается наиболее чутким организмом, откликающимся на скрытый смысл исторического движения. Призвание великого человека заключается в умении прислушиваться к воле большинства, к «коллективному субъекту» истории, к народной жизни. Толстому чуждо гегелевское возвышение «великих личностей» над массами, и Наполеон в его глазах — индивидуалист и честолюбец, вынесенный на поверхность исторической жизни темными силами, овладевшими на время сознанием французского народа. Наполеон — игрушка в руках этих темных сил, и Толстой отказывает ему в величии потому, что «нет величия там, где нет простоты, добра и правды». Толстой поэтизирует в «Войне и мире» народ как целостное духовное единство людей, основанное на прочных, вековых культурных традициях, и беспощадно обличает толпу, единство которой держится на агрессивных, индивидуалистических инстинктах. Человек, возглавляющий толпу, лишается у Толстого права считать себя героем. Величие человека определяется глубиною его связей с органической жизнью народа. В романе-эпопее «Война и мир» Толстой создает два символических характера, между которыми располагаются в различной близости к тому или иному полюсу все остальные. На одном полюсе — классически тщеславный Наполеон, а на другом — классически демократичный Кутузов.
«Простая, скромная и потому истинно величественная фигура» Кутузова не укладывается «в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история». Толстой против исторических личностей, руководствующихся в своих решениях ничем не контролируемым произволом. Лучшие герои «Войны и мира» приобщаются к жизни в миру и «миром», изживая себялюбивые мотивы в сознании и поведении. Ценность человеческой личности в книге Толстого определяется полнотою связей человека с окружающим миром, близостью его к народу, глубиною «врастания» в общую жизнь.
Кажется, что Кутузов в романе-эпопее Толстого — пассивная личность, да, Кутузов дремлет на военных советах под Аустерлицем и в Филях, а в ходе Бородинского сражения одобряет или порицает то, что делается без его участия. Но во всех этих случаях внешняя пассивность Кутузова — форма проявления его мудрой человеческой активности. Кутузовская инертность — это вызов тем общественным деятелям, которые мнят себя персонажами героической поэмы и воображают, что их произвольные соображения определяют ход исторических событий. Нет, Кутузов не бездействует, но он действует подчеркнуто иначе, чем Наполеон. Кутузов «не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему», то есть делал выбор и своим согласием или несогласием направлял события в нужное русло в меру тех сил и возможностей, которые отпущены на земле смертному человеку. Духовный облик и даже внешний вид Кутузова-полководца — прямой протест против тщеславного прожектёрства и личного произвола в любых его формах. «Источник необычайной силы» и особой русской мудрости Кутузова Толстой видит в «том народном чувстве, которое он несёт в себе во всей чистоте и силе его».
Перед Бородинским сражением Кутузов как верный сын своего народа вместе с солдатами поклоняется чудотворной иконе Смоленской Богоматери, внимая словам дьячков: «Спаси от бед рабы твоя, Богородице», и кланяется в землю, и прикладывается к народной святыне. В толпе ополченцев и солдат он такой же, как все. Не случайно лишь высшие чины обращают на него внимание, а «ополченцы и солдаты, не глядя на него», продолжают молиться.
Народное чувство определяет и нравственные качества Кутузова, «ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их». Он один уверенно утверждает, что русские одержали над французами победу в Бородинском сражении, и он же отдает непонятный его генералитету приказ об отступлении и сдаче Москвы. Где же логика? Формальной логики тут действительно нет, тем более что Кутузов решительный противник любых умозрительных схем и правильных построений. В своих поступках он руководствуется не логическими умозаключениями, а безошибочным охотничьим чутьем. Это чутье подсказывает ему, что французское войско при Бородине получило страшный удар, неизлечимую рану. А смертельно раненный зверь, пробежав еще вперед и отлежавшись в укрытии, по инстинкту самосохранения уходит умирать домой, в свою берлогу. Жалея своих солдат, свою обескровленную в Бородинском сражении армию, Кутузов решает уступить Москву. Он ждет и сдерживает молодых генералов: «Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины-богатыри!». «И какие искусные маневры предлагают мне все эти? Им кажется, что, когда они выдумали две-три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!» Как старый многоопытный человек и мудрый полководец, Кутузов видел таких случайностей «не две и три, а тысячи»: «чем дальше он думал, тем больше их представлялось», и понимание реальной сложности жизни предостерегало его от поспешных действий и скоропалительных решений. Он ждал и дождался своего торжества. Выслушав доклад Болховитинова о бегстве французов из Москвы, Кутузов «повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов. «Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей...— дрожащим голосом сказал он, сложив руки.— Спасена Россия. Благодарю Тебя, Господи! — И он заплакал». И вот теперь, когда враг покинул Москву, Кутузов прилагает максимум усилий, чтобы сдержать «воинский пыл» своих генералов, вызывая всеобщую ненависть в военных верхах, упрекающих его в старческом слабоумии и едва ли не в сумасшествии. Однако в наступательной пассивности Кутузова проявляется его глубокая человечность и доброта. «Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их, но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода».
Вслед за Достоевским Толстой считает безобразным «признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного». Такое «величие» «есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости». Ничтожным и слабым в своем смешном эгоистическом «величии» предстает перед читателями «Войны и мира» Наполеон. «Не столько сам Наполеон приготовляет себя для исполнения своей роли, сколько всё окружающее готовит его к принятию на себя всей ответственности того, что совершается и имеет совершиться. Нет поступка, нет злодеяния или мелочного обмана, который бы он совершил и который тотчас же в устах его окружающих не отразился бы в форме великого деяния». Агрессивной толпе нужен культ Наполеона для оправдания своих преступлений против человечества. Но русским, выдержавшим это нашествие и освободившим от наполеоновского ига всю Европу, нет никакой необходимости поддерживать «гипноз». «Для нас,— говорит Толстой,— с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды».
Самодовольный Запад долго не мог простить Толстому его дерзкое отрицание культа личности Наполеона. Даже прогрессивный немецкий писатель Томас Манн на исходе первой мировой войны писал о «Войне и мире» так: «Я в последние недели перечитал это грандиозное произведение — потрясенный и осчастливленный его творческой мощью и полный неприязни к его идеям, к философии истории: к этой христианско-демократической узколобости, к этому радикальному и мужицкому отрицанию героя, великого человека. Вот здесь — пропасть и отчужденность между немецким и национально русским духом, здесь тот, кто живет на родине Гете и Ницше, испытывает чувство протеста».
Однако «чувство протеста» с приходом к власти Гитлера направилось у немецких и других европейских писателей в противоположную сторону. В самом начале второй мировой войны немецкий писатель-антифашист Бертольт Брехт устами Галилея, героя одноименной драмы, провозгласил другое: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях!» Мрачные годы фашизма перед всем миром обнажили вопиющую ущербность той «формулы европейского героя», которую утверждали Гегель, Штирнер и Ницше. В оккупированной фашистами стране французы с надеждой и верой читали «Войну и мир». Философско-исторические рассуждения Толстого, которые когда-то объявлялись ненужными привесками, стали актуальными в годы борьбы с фашизмом.
Жизненные искания Андрея Болконского и Пьера Безухова.
«Война» и «мир» у Толстого это два состояния человеческого бытия. В ситуации «войны» люди теряют историческую память и общую цель, живут сегодняшним днем. Жизнью начинает править эгоистический произвол. Такова наполеоновская Франция, но такова и Россия придворных кругов и светских гостиных. В 1805 году именно эта Россия определяет во многом жизнь всей страны. Великосветская чернь это царство интриги, где идет взаимная борьба за личные блага, за место под солнцем. Суть ее олицетворяет возня Курагиных у постели умирающего графа Безухова. Семейка Курагиных несет одни беды и несчастья в мирные «гнезда» Ростовых и Болконских. Те же самые «маленькие наполеоны» в генеральских эполетах приносят России поражение за поражением и доводят ее до позора Аустерлица.
Мучительно переживают состояние всеобщего хаоса и эгоистического распада лучшие герои романа. Пьер Безухов невольно оказывается игрушкой в руках ловких светских хищников и интриганов, претендующих на его богатое наследство. Пьера женят на Элен, а потом втягивают в нелепую дуэль с Долоховым. И все попытки героя решить вопрос о смысле окружающей его жизни заходят в тупик. «О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, все на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его». Пьер перебирает одно за другим противоречивые впечатления бытия, пытаясь понять, «кто прав, кто виноват, какая сила управляет всем». Он видит причины отдельных фактов и событий, но никак не может уловить общую связь между ними, так как эта связь отсутствует в самой жизни, которая его окружает. «Все в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным».
В ситуации «мира» жизнь, напротив, обнаруживает скрытый смысл и разумную целесообразность. Это общая жизнь людей, согретая теплом высшей нравственной истины, приводящая личный интерес в гармоническое согласие с общими интересами всех людей. Именно такой «мир» возникает в ходе войны 1812 года. Ядром его окажется народная жизнь, в которую войдут лучшие люди из господ. И в этот период большая часть людей как будто бы не обращает внимания на общий ход дел. Неверно думать, будто бы «все люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью». И солдаты в отступающей за Москву армии «думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке - маркитантше и тому подобное...». Но теперь в их личную жизнь вошло новое чувство, которое Толстой называет «скрытой теплотой патриотизма» и которое невольно объединяет всех честных русских людей в «мир», в большую дружную семью.
Это новое состояние русской жизни по-новому отзывается и в душевном самочувствии героев Толстого. «Главный винт» в голове Пьера теперь «попадает в резьбу». Противоречивые впечатления бытия начинают связываться друг с другом, по мере того как Пьер входит в общую жизнь накануне и в решающий день Бородинского сражения. На вопросы «кто прав, кто виноват и какая сила управляет всем?» теперь находятся ясные и простые ответы.
Жизненный путь главных героев «Войны и мира» Андрея Болконского и Пьера Безухова — это мучительный поиск вместе с Россией выхода из личного и общественного разлада к «миру», к разумной и гармоничной общей жизни людей. Андрея и Пьера не удовлетворяют мелкие эгоистические интересы, светские интриги, пустое словоизвержение в салоне Анны Павловны Шерер. Душа этих людей открыта всему миру, отзывчива на все впечатления окружающего бытия. Они не могут жить не размышляя, не решая для себя и для людей главных вопросов о смысле жизни, о цели человеческого существования.
Но при известном сходстве между героями есть и существенное различие, чрезвычайно важное для автора романа-эпопеи, имеющее прямое отношение к главному содержанию «Войны и мира». Далеко не случайно, что Андрею суждено умереть на героическом взлете русской жизни, а Пьеру пережить его; далеко не случайно, что Наташа Ростова останется для Андрея лишь невестой, а для Пьера будет женой. Уже при первом знакомстве с героями замечаешь, что Андрей слишком собран, решителен и целеустремлен, а Пьер чересчур податлив, мягок и склонен к сомнениям, размышлениям. Пьер легко отдается жизни, попадая под ее влияние, предаваясь разгулам и светским кутежам. Понимая никчемность такой жизни, он все-таки ведом ею; требуется толчок, резкое потрясение, чтобы выйти из ее разрушительной колеи. Иной Андрей: он не любит плыть по течению и скорее готов подчинить себе жизнь, чем довериться ей.
В самом начале романа Андрей предстает перед нами человеком, четко знающим свою цель и верящим в свою звезду. Он мечтает о славе, о торжестве русской армии. Его кумиром является Наполеон.
В начале своего жизненного пути князь Андрей мечтает о подвиге, подчеркнуто обособляя себя от мира простых людей. Ему кажется, что история творится в штабах армии, ее определяет деятельность высших сфер. Его героический настрой требует пьедестала - гордой обособленности от людей. Тушин спас армию в Шенграбенском сражении, логически князь это понимает. Но сердцем он не может признать в Тушине героя: очень уж невзрачен и прост этот «капитан без сапог», спотыкающийся о древко взятого в плен у французов знамени.
В душе Андрея на протяжении всей кампании 1805 года назревает и разрастается драматический раскол между высоким полетом его мечты и реальными буднями воинской жизни. Вот князь едет в штаб, окрыленный продуманным им проектом спасения армии. Но в глаза ему бросается беспорядок и неразбериха, царящие в войсках, бесконечно далекие от его идеального настроя. Князь не может простить жизни независимого от его желаний развития. Когда в начале Аустерлицкого сражения наступает торжественно-радостная минута, князь с благоговением смотрит на знамена, официальные символы воинской Славы, а потом бежит к своей мечте, к своему «Тулону» впереди всех со знаменем в руках. Но и эта героическая минута наполняется впечатлениями, далекими от высоких устремлений его мечты. Поверженный, с древком знамени в руках, он увидит над собой небо, «неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нём серыми облаками» «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал,— подумал князь Андрей, не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, Ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!... « С высоты бесконечно далекого неба, куда устремилась его возвышенная душа, мелкими и наивными показались недавние мечты. И когда, обходя поле боя, перед князем Андреем остановился Наполеон, по достоинству оценивший его героический порыв, былой кумир вдруг поблек и съежился, стал маленьким и тщедушным. «Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял...».
В душе Андрея совершается переворот. Он вспомнил княжну Марью, взглянув на образок, «который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра», И «тихая жизнь, и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Наполеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом».
Так позвала к себе князя земля, Он вспомнил о жене, «маленькой княгине», и понял, что в своем пренебрежительном отношении к ней часто был несправедлив. Честолюбивые мечты сменились тягой к простой и тихой семейной жизни. Именно таким, неузнаваемо подобревшим и смягченным возвращается князь Андрей из плена в родное гнездо. Но жизнь мстит ему за гордость, за чрезмерную отвлеченность идеальных стремлений. В момент приезда умирает от родов жена, и князь Андрей читает на ее застывшем лице вечный укор: «Ах, что вы со мной сделали?»
Всеми силами души князь пытается теперь овладеть простой жизнью, наполненной заботами о хозяйстве, о родных, об осиротевшем маленьком сыне. Есть трогательная человечность в опростившемся Андрее, когда он, сидя на стуле, капает капли в рюмку у постели больного ребенка. И в то же время чувствуешь, что эта человечность дается ему с трудом. Князю кажется, что жизнь его кончена в тридцать один год, что сама сущность жизни жалка и ничтожна, что человек беззащитен и одинок.
Из тяжелого душевного состояния выводит Андрея Пьер. Он посещает друга в Богучарове в счастливую пору своей жизни. Пьер в зените увлечения новым вероучением, он нашел смысл жизни в религиозной истине. Пьер убеждает князя Андрея, что его суждения о жизни безотрадны и грустны, так как ограниче- ны только земным миром и земным опытом. «Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно — дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в которых проявляется божество,— высшая сила,— как хотите,— что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку... отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет все дальше и дальше до высших существ. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был».
Андрей слушает эти восторженные и сбивчивые доказательства Пьера и спорит с ними. Но происходит парадоксальная вещь. Взгляд его оживляется тем более, чем безнадежнее становятся его суждения. Логический смысл слов и фраз князя начинает расходиться с тем внутренним чувством, которое он пере- живает. Упорно доказывая Пьеру, что разобщенность между людьми неизбежна, Андрей самим фактом высказывания этих мыслей опровергает их правоту. А «выходя с парома», Андрей «поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз после Аустерлица он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел, лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе».
Так встреча с другом в глухом Богучарове оказалась для Андрея не менее значительным событием, чем его участие в битве под Аустерлицем. И когда Андрей заезжает потом в Отрадное по своим делам, он лишь внешне тот же, разочарованный и одинокий. По пути в Отрадное князь видит старый дуб, оголенный и корявый посреди свежей весенней зелени. «Таков и я»,— думает он, глубоко ошибаясь. И дуб уже напитан изнутри живыми весенними соками, и Андрей пробужден к возрождению свиданием с Пьером. Довершает обновление встреча с Наташей и негласное общение с нею лунной ночью в Отрадном. На обратном пути князь с трудом узнает старый дуб, позеленевший и помолодевший.
«Нет, жизнь не кончена в тридцать один год,— вдруг окончательно, беспременно решил князь Андрей.— Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе?»
Что же нового появилось теперь в гордом характере Болконского? Если раньше, под небом Аустерлица, он мечтал жить для других, отделяя себя от них, то теперь в нем проснулось желание жить вместе с другими. Прежнее стремление к пользе общей принимает в духовном мире князя Андрея качественно иное содержание. В нем нарастает демократическая по своей природе потребность в общении, жажда жить в людях и среди людей. И князь покидает деревенское уединение, уезжает в Петербург, попадает в круг Сперанского, принимает участие в разработке проекта отмены крепостного права в России. Жизнь зовет его к себе с новой силой, но, верный своему «болконскому» характеру, Андрей вновь увлечен деятельностью высших сфер, где планы, проекты и программы летят поверх сложной и запутанной жизни. Вначале Андрей не ощущает искусственности тех интересов, которыми одержим кружок Сперанского, он боготворит этого человека. Но является Наташа на первый свой бал. Встреча с нею возвращает князю Андрею острое ощущение «естественных» и «искусственных» ценностей жизни. Общение с Наташей освежает и очищает душу князя, проясняет призрачность и фальшь Сперанского и придуманных им реформ. Он «приложил права лиц, которые распределял по параграфам», к своим мужикам, к Дрону - старосте, и ему «стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой». Через Наташу продолжается приближение князя Андрея к жизни земной, приобщение к ней еще более полнокровное, чем в Отрадном: он влюблен и, казалось бы, близок к счастью. Но в романе сразу же предчувствуется невозможность его. Наташа создана не для князя, и князь создан не для нее. В Отрадном Андрей по-ростовски решил жить «вместе со всеми». Но практика такой жизни дается ему с трудом. Простота, доверчивость, демократизм — все эти качества не под силу его гордому характеру. Не только Наташе загадочен Андрей, но и для Андрея Наташа — загадка. Полное непонимание ее он сразу же обнаруживает, отсрочив свадьбу на один год. Какую пытку придумал он для человека, у которого живой и деятельной любовью должно быть наполнено каждое мгновение! Своей отсрочкой, своим неумением ловить живую жизнь в прекрасных мгновениях, в секундных состояниях он спровоцировал катастрофу, подтолкнув Наташу к измене.
Верный своему гордому началу, он не смог потом простить Наташе ошибку. Князь и в мыслях не допускал, что у его любимой невесты была своя, независимая от его расчетов, не похожая на его интеллектуальные замеры жизнь и что у этой, другой жизни мог быть свой драматический ход. Князь вообще не обладает даром, которым щедро наделен Пьер,— чувствовать чужое «я», проникаться заботами и душевными переживаниями другого человека. Это видно не только в общении его с Наташей, но и во взаимоотношениях с любимой сестрой Марьей. Князь не очень щадит религиозные чувства сестры и часто бывает с нею грубоват и неловок.
Однако 1812 год многое изменит в Наташе и Андрее. Князь понял теперь законность существования «других, совершенно чуждых ему, но столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его». В разговоре с Пьером накануне Бородинского сражения князь Андрей глубоко осознает народный характер этой войны. «Поверь мне,— говорит он Пьеру,— что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них... Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
- А от чего же?
— От того чувства, которое есть во мне, в нем,— он указал на Тимохина,— в каждом солдате». Далеко ушел князь Андрей от своих былых представлений о творческих силах истории. Если под небом Аустерлица он подвизался в штабе армии, принимал участие в составлении планов и диспозиций, то теперь он становится боевым офицером, считая, что исход сражения зависит от духа войск, от настроения простых солдат.
В роковую минуту смертельного ранения князь Андрей испытывает последний, страстный и мучительный порыв к жизни земной: «совершенно новым завистливым взглядом» он смотрит «на траву и полынь». И потом, уже на носилках, он подумает: «Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что-то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».
Глубоко символично, что под Аустерлицем князю открылось отрешенное от суеты мирской голубое небо, а под Бородином — близкая, но не дающаяся ему в руки земля, завистливый взгляд на нее.
В умирающем князе Андрее небо и земля, смерть и жизнь с попеременным преобладанием борются друг с другом. Эта борьба проявляется в двух формах любви: одна — земная, трепетная и теплая, любовь к Наташе, к одной Наташе. И как только такая любовь пробуждается в нем, вспыхивает ненависть к сопернику Анатолю. Князь Андрей чувствует, что не в силах простить его. Другая — идеальная любовь ко всем людям, холодноватая и внеземная. Как только эта любовь проникает в него, князь чувствует отрешенность от жизни, освобождение и удаление от нее. Любить всех для характера князя Андрея — это значит не жить земной жизнью. И вот борьба завершается победой идеальной любви.
Земля, к которой страстно потянулся князь Андрей в роковую минуту, так и не далась ему в руки, уплыла, оставив в его душе чувство тревожного недоумения, неразгаданной тайны. Восторжествовало величественное, отрешенное от мирских треволнений небо, а вслед за ним наступила смерть, уход из жизни земной. Князь Андрей умер не только от ран! Его смерть связана с особенностями характера и положения в мире людей. Его поманили, позвали к себе, но ускользнули, оставшись недосягаемыми, те духовные ценности, которые разбудил 1812 год.
Иная роль в романе отведена Пьеру. Он не только понимает законность народного мироощущения, но и принимает его в себя, роднится душою с простыми солдатами. После батареи Раевского, где солдаты приняли Пьера в свою семью, после ужасов смерти и разрушения Пьер впадает в состояние полной душевной пустоты. Он не может выйти «из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день». Пьер падает на землю и теряет ощущение времени. Между тем солдаты, притащив сучья, помещаются возле него и разводят костер. Жизнь не уничтожена, она продолжается; мирными хранителями ее вечных и неразложимых основ оказываются не господа, а люди из народа.
«Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку!» — сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.
Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел».
«Солдатом быть, просто солдатом! — думал Пьер, засыпая.— Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими».
довершают духовное перерождение Пьера плен и встреча с Платоном Каратаевым. Пьер попадает в плен после очередного испытания: он видит расстрел французами ни в чем не повинных людей. Все рушится в его душе и превращается в кучу бессмысленного сора, уничтожается «вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога». «Мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь — не в его власти».
Но вновь на пути Пьера встает простой русский солдат как бессмертное, ничем не уничтожимое воплощение «всего русского, доброго, круглого». Что-то приятное и успокоительное чувствует Пьер в его размеренных «круглых» движениях, в его обстоятельной крестьянской домовитости, в его умении свить себе гнездо при любых обстоятельствах жизни. Но главное, что покоряет Пьера в Каратаеве,— это любовное отношение к миру: «А много вы нужды увидали, барин? А?» — сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала чёлюсть, и он почувствовал слезы».
Исцеляющее влияние Каратаева на израненную душу Пьера скрыто в особом даре любви. Эта любовь без примеси эгоистического чувства, любовь благоговейная: «Э, соколик, не тужи,— сказал он с той нежно-певучей лаской, с которой говорят старые русские бабы.— Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить!»
Каратаев — символическое воплощение мирных, охранительных свойств коренного крестьянского характера, «непостижимое, круглое и вечное олицетворение духа простоты и правды». Это человек, способный выдержать любое испытание и не сломаться, не утратить веры в жизнь, основанной на бескорыстной и всепоглощающей любви к земному миру, не требующей никаких наград. Каратаев «любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были у него перед глазами». И «жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал».
Общение с Платоном Каратаевым приводит Пьера к более глубокому пониманию смысла жизни: «прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе». Пьеру открывается в плену тайна народной религиозности, основанной не на отречении от мира, а на деятельной любви к нему. «Жизнь есть все. Жизнь есть Бог... И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога». Проясняя для себя эту мысль, Пьер видит во сне старичка учителя, преподававшего ему в Швейцарии географию. Старичок показывает странный глобус — «живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров». Шар этот — жизнь. «Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие... В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез».
Повествование в «Войне и мире» идет так, что описание последних дней жизни и смерти князя Андрея перекликается с духовным переломом в Пьере, с жизнелюбивой сущностью Платона Каратаева. Чувство связи со всеми, всепрощающую христианскую любовь Андрей испытывает лишь тогда, когда он отрешается от жизни. Отказываясь от личного, Андрей перестает жить. И наоборот, едва лишь в нем пробуждается чувство личной любви к Наташе, втягивающее его в земную жизнь, как мгновенно исчезает у Андрея чувство связи со всеми. Быть частицей целого князь Андрей не может.
Совершенно иное происходит с душою Каратаева и Пьера. Отсутствие личного, индивидуального в Каратаеве направлено в сторону земли, а не неба, в сторону жизни, а не смерти. Каратаев живет в полном согласии со всем конкретным, индивидуальным, земным. Он не отрицает его, а полностью с ним сливается, он капля океана жизни, а не смерти. Индивидуальность исчезает в нем потому, что она входит в этот мир и тонет в нем. Это полное согласие с жизнью и вносит успокоение в душу Пьера.
Так уже в «Войне и мире» намечается критическое отношение Толстого к историческому христианству с его аскетизмом и отчужденностью от земной жизни, от плоти и крови повседневного человеческого бытия. В Пьере зарождается новое и близкое к народному миросозерцание, призванное не отрицать земную жизнь, а высветить и одухотворить ее. Христианские чувства, переживаемые Андреем в минуты смерти, представляются Толстому слишком надменными и аристократичными по отношению ко всему мирскому, интимному и сокровенному, чем живет человек. Христианство Каратаева и Пьера нисходит в мир, освещает радостные улыбки жизни, цветы земной любви, поэзию семейных чувств. Подобно Достоевскому, Толстой призывает читателя полюбить жизнь в живой непосредственности, прежде понимания смысла ее. Вспомним афоризм Алеши Карамазова: «Ты уже наполовину спасен, если эту жизнь любишь». Толстой считает земной мир одним из вечных и лучших миров и призывает нас видеть в родной земле не временное пристанище, а вечную мать-кормилицу — обжитый, уютный, согретый теплом любви и семейственности русский дом. Пройдя через лишения плена, приняв в себя каратаевский взгляд на мир, Пьер приходит к убеждению, «что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка». В «излишек» зачисляется теперь, не только материальный переизбыток, но и обремененность человека из «верхов» духовными излишествами современной цивилизации. Порабощенный ею человек начинает жить отраженным интеллектуальным существованием и катастрофически теряет непосредственные ощущения радости этой земной жизни. Он становится человеком посторонним, не столько живущим, сколько наблюдающим и анализирующим жизнь, а между тем в нем неизбежно иссыхают глубинные родники души.
Наташа Ростова. В чем секрет освежающего и обновляющего влияния Наташи Ростовой на интеллектуальных героев «Войны и мира»? Кто такая Наташа? Пьер отказывается дать точный ответ на этот вопрос: «Я решительно не знаю, что это за девушка, я никак не могу анализировать ее». В отличие от Андрея и Пьера, Наташа никогда не задумывается над смыслом жизни, но этот смысл раскрывается в том, как она живет. По отношению к Наташе оказываются бессильными всякие общие определения: нельзя ответить, умна она или глупа. Пьер говорит: «...не удостоивает быть умной». «Не удостоивает» — потому выше и сложнее понятий глупости и ума.
В чем источник обновляющей силы Наташи? Почему общение с ней и даже воспоминание, «представление ее» делают ненужными размышления о смысле жизни: она сама и есть этот смысл?
Прежде всего Наташа более, чем кто-либо из людей дворянского круга, непосредственна. Она чувствует живую жизнь по-своему, не анализируя ее. Она познает мир, обходя рациональный, логический путь, прямо и целостно, как человек искусства. В ней воплощаются лучшие свойства женского существа: гармония духовного и телесного, естественного и нравственного, природного и человеческого. Она обладает высшим даром женской интуиции — прямым, нерассудочным ощущением правды.
Вспомним характерный эпизод из жизни Наташи. Однажды она обращается к Соне с вопросом, помнит ли та Николая. Для Сони странен этот вопрос, и в ответ на ее недоуменную улыбку Наташа поясняет: «Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтобы хорошо помнить, чтобы все помнить... И я помню Николеньку, я помню,— сказала она.— А Бориса не помню. Совсем не помню...» — «Как? Не помнишь Бориса?» — спросила Соня с удивлением. «Не то что не помню,— я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет — ничего!»
В мирной жизни Наташа Ростова пробуждает нравственные ценности, которые спасут Россию. «Мирок», который формируется вокруг нее, является прообразом большого «мира» 1812 года. Во всех своих поступках и душевных проявлениях Наташа безотчетно следует законам простоты, добра и правды. В нее влюбился Борис. И раз о браке с ним не может быть и речи, мать говорит Наташе, что Борису неприлично ездить в ростовский дом. «Отчего же не надо, коли ему хочется,— возражает Наташа.— Пусть ездит. Не замуж, а так». В ответе Наташи — отрицание тех признанных в дворянском кругу сословных ограничений, которые отпадут между русскими людьми в ходе Отечественной войны. Вся натура Наташи устремлена к иному, более совершенному состоянию жизни, где люди живут не по принципу «надо» и «должно», а свободно и бескорыстно, где единство между ними держится на широкой демократической основе.
Однако Толстой показывает и внутренний драматизм той человечности, которую несет в себе жизнелюбивая и непосредственная героиня. Пьер никак не может понять и уяснить для себя, почему невеста князя Андрея, так сильно любимая и милая Наташа, променяла Болконского на «дурака» Анатоля? Однако Толстой считал это событие «самым важным местом романа», его «узлом».
Заметим, что такая неожиданность угрожает не только Наташе. Когда Курагины приезжают в Лысые Горы сватать Анатоля к княжне Марье, старик Болконский даже в мыслях не допускает, чтобы этот пустой человек как-то поколебал семейный порядок. Но он ошибается. Кияжна Марья попадает под власть бесстыжих глаз. В их нагло-свободном взгляде есть притягательная, соблазняющая сила, враждебная строго регламентированному и упорядоченному гнезду Болконских. Миры Ростовых и Болконских олицетворяют собою семейные уклады, в которых живы сословные традиции. Третье семейное объединение Курагиных таких традиций совершенно лишено. И вот когда эгоистическое курагинское начало вторгается в мир этих патриархальных семей, в нем происходит кризис.
Случайно ли сближение Наташи именно с Курагиным? Нет ли сходства в стиле жизни Наташи и Анатоля? По-видимому, не случайно, и такие общие точки между Наташей и Анатолем есть. Толстой так характеризует Анатоля: «Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка». Анатоль безгранично свободен в своем эгоизме. Он живет стихийно, легко и уверенно. Но и Наташа повинуется чувству полной душевной раскованности. Для нее тоже не существует мучительный вопрос «зачем?».
Но в моменты полной душевной открытости человек, живущий сердечными инстинктами, не застрахован от ошибок и катастроф. Свободный инстинкт Наташи переступает грани нравственного чувства и смыкается на мгновение с эгоизмом Курагина. В стихийном чувстве правды и добра есть красота и обаяние, но есть и внутренняя слабость. Драматичен избыток интеллекта, приглушающий в душе человека непосредственные ощущения жизни; драматична и стихийная сила жизненности, не контролируемая сознанием, не управляемая им.
Катастрофа с Анатолем и измена Андрею повергают Наташу в состояние мучительного кризиса, из которого ее выводит тревожное известие об угрозе французов, приближающихся к Москве. Примечательно, что в «Войне и мире» существует параллель между Анатолем Курагиным и Наполеоном. Для того и другого «не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что пришло ему в голову». Полное отсутствие нравственных ограничений, разрушительная сила эгоизма, сеющая несчастья в семьи Болконских и Ростовых, угрожает теперь всей России наполеоновским нашествием.
В эти трудные для России дни ее любовь к людям достигает вершины — полного забвения своего «я» для других. Княжна Марья, приехавшая к умирающему брату, замечает: «На взволнованном лице ее, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение — выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю, для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе о своих отношениях к нему не было в душе Наташи».
Переход Наташи в зрелый возраст кажется на первый взгляд чем-то неожиданным: «Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу...».
В грубоватой резкости портрета чувствуешь желание Толстого подразнить определенный круг читателей. Эпилог романа явно полемичен. Он направлен против дурно понятых идей эмансипации и у нас в России, и за рубежом. Иронически рассказывает Толстой об «умных людях», полагающих, что женщина должна блюсти девичье кокетство и «прельщать мужа так же, как она прежде прельщала не мужа». Это развращенный взгляд людей, «которые в браке видят одно удовольствие, получаемое супругами друг от друга, то есть одно начало брака, а не все его значение, состоящее в семье». Для людей, привыкших брать от жизни только чувственные наслаждения, женщина как мать вообще не существует.
В материнстве Толстой видит высшее признание и назначение женщины, И его Наташа — идеальное воплощение женственности в зрелом возрасте остается верной сама себе. Все природные богатства ее натуры, вся полнота ее жизнелюбивого существа уходят в материнство и семью. Как жена и мать, Наташа по-прежнему прекрасна. И когда возвращался Пьер, выздоравливал ребенок, «прежний огонь зажигался в ее развившемся красивом теле» и «она бывала еще более привлекательна, чем прежде», «яркий, радостный свет лился потоками из ее преобразившегося лица».
Одухотворенная чувственность Наташи торжествует в семейной жизни с Пьером. Отношения между ними глубоко человечны и чисты. Пьер не может не ценить в Наташе ее чуткую женскую интуицию, с которой она угадывает малейшие его желания, и любуется непосредственной чистотою ее чувств. Пусть она не очень разбирается в существе политических помыслов Пьера, но зато она всегда улавливает добрую основу его души. Интеллектуальному, размышляющему, анализирующему жизнь Пьеру как воздух нужна Наташа с ее обостренным чувством правды и фальши, настоящего и мнимого, живого и мертвого.
Метки: о романе л.н. толстого "война и мир". |
|
Блок обожествлял Любовь, потому что она открыла ему сверхчеловечный, высокий смысл жизни. Его стихи о любви нам дороги чистотой и тонкостью поэтического чувства. Многие из них он посвятил своей жене. Их семейная жизнь была трудной и не ладилась отчасти потому, что Блок настойчиво приподнимал Л.А. над жизнью и обожествлял её, хотя она была вполне «земных страстей»
Летом 1967 года в литературной передаче зазвучал валик фонографа с давней записью голоса Блока. Он читал стихотворение «О доблестях, о подвигах, о славе» Голос звучал, как откровение, звучал векам и планетам. Перекличка этого стихотворения с Пушкиным, его «Я помню чудное мгновенье» - несомненна. В стихотворении Пушкина ему была необходима высокая одухотворённость любви, противопоставленность её всем обыденным земным чувствам. Блок, как и Пушкин, воспевает земную и вместе с тем, идеальную, возвышенную любовь. У Блока и Пушкина она является в дисгармоничный, разорванный страстями мир. Но трагический финал стихотворения Блока говорит о невозможности любви и гармонии ни в мире, в котором живёт поэт, ни в его душе. Вина не перекладывается целиком на плечи «мира» - она возлагается на самого поэта.
Вино и страсть терзали жизнь мою…
Своей рукой убрал я со стола…
«Незнакомка» (1906)
Ощущение неблагополучия жизни, её трагических противоречий, порождённого ими «глухого мрака» - предпосылка всего творчества Блока. Оно появилось задолго до появления цикла стихов под названием «Страшный мир». Самым страшным явлением «страшного мира» для Блока было унижение и поругание любви, низведение её со звёздных высот. В начале стихотворения глухие, «антимузыкальные» аллитерации. Но вот появляется Незнакомка, и контрастом к торжествующей пошлости звучит музыка и что–то завораживающее:
И перья страуса склонённые
В моём качаются мозгу…
И это качание перьев ощущаешь почти физически. Вновь перед нами синее, звёздное, высокое, из «космических далей».
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
Что же сказал поэт о судьбе Любви и Красоты в «страшном мире»?
• Истинная мечта, истинная чистота неприкосновенны. Ни пьяные окрики, ни пошлость мещанских будней не могут её запятнать. Являясь в мир, она приносит с собой гармонию, прекрасную музыку, заглушающую всё будничное, мелкое.
• Любовь всегда прекрасна, но она неспособна преобразить мир. Любовь только в душе поэта, в его воображении
Блок шёл по пути всё большего обнажения противоречий «страшного мира». Если в «Незнакомке» и Он, и Она противопоставлены «страшному миру»:
И очи синие, бездонные…,
то в стихотворении «В ресторане» (1910) они сами являются порождением этого мира. Его противоречия проходят через их души.
Есть поэты, чье творчество входит в наши сердца как бесценный дар, с которым мы никогда не разлучаемся. Среди них — Александр Блок...
М. Рыльекий
Поэзия А. А. Блока покоряет сердца читателей зачаровывающей музыкой стиха, красотой выраженного чувства. Она учит понимать и ценить подлинное искусство и получать от него истинное наслаждение.
Как поэт Блок формировался под влиянием русской классической литературы. В начале творческого пути наиболее близким ему оказался романтизм В. А. Жуковского. Певец природы, как называл его В. Г. Белинский, учил юного поэта чистоте и возвышенности чувств, постижению красоты окружающего мира, соприкосновению с тайной Бога, вере в возможность проникновения за предел земного. Уроки Жуковского не прошли для Блока бесследно: взращенные ими "острые мистические и романтические переживания" обратили Блока в 1901 году к творчеству поэта и философа-мистика Вл. Соловьева, который был признан "духовным отцом" младшего поколения русских символистов (А. Блок, А. Белый, С. Соловьев, Вяч. Иванов, Эллис и др.). Идейным стержнем его учения была мечта о царстве теократии, которое возникает из современного мира, погрязшего во зле и пороке, но спасенного в дальнейшем Мировой Душой, Вечной Женой, которая предстает своеобразным синтезом гармонии и красоты, добра, духовным началом всего живого. Эта соловьевская тема стала центральной в ранних стихотворениях Блока, составивших первую его книгу "Стихи о Прекрасной Даме" (1904 г.)
"Стихи о Прекрасной Даме" — это произведения, в основе которых лежит подлинное чувство любви к невесте, позже — жене поэта Л. Д. Менделеевой. Вместе с тем это мистическое преклонение перед Владычицей Вселенной, Вечной Женственностью. Последовательно и систематически Блок переводит в "Стихах о Прекрасной Даме" свои земные чувства в высший, идеально-мистический план. В этих стихах возлюбленная, лишенная каких бы то ни было земных черт, наделена признаками настоящего божества. Это Небесная Дева, Вечная Женственность, Владычица Вселенной, Лучезарная Царица, Заря, Купина. Лирический герой — отрок, раб, инок, рыцарь, готовый всю жизнь служить своей Даме. Возлюбленная представляется ему как будто в чудесном сне или сказке. Она часто является в сумраке, в тумане, окруженная зыбкими тенями. Впечатление призрачности, неопределенности образа усиливается и оттого, что поэт избегает конкретных, описательных эпитетов. Они рассчитаны лишь на эмоциональное восприятие: ароматные слезы, лазурные сновидения, шаг завороженный, бездонный взгляд, упорная мечта, сумрак таинственный. Архаическая, церковная, "молитвенная" лексика (лампада, паникадила, ризы и др.) соответствует представлению о возлюбленной как о божестве. Постоянные мечты о встрече с Ней, ожидание Ее призыва ассоциируется со вторым пришествием, с полным обновлением, преображением всего мира.
Большой знаток и ценитель поэзии М. Рыльский писал: "Стихи о Прекрасной Даме" — это прежде всего стихи о любви и высокой человеческой красоте, это облаченное в условно-мистические одежды торжество живой жизни, предчувствие всемирной зари". Чистые чувства первой любви часто порождают идеализацию, обожествление возлюбленной, стремление видеть в ней самое прекрасное, возвышенное, "неземное". Эти чувства нашли очень точное, психологически правдивое выражение в удивительно нежных, мелодичных стихах Блока. В служении Прекрасной Даме, которая должна преобразить мир, поэт видел свой главный подвиг жизни:
Будет день — и свершится великое,
Чую в будущем подвиг души.
Пусть представление Блока о подвиге было смутным, неопределенным, туманным, для нас важно отметить у поэта постоянное желание, волю к подвигу. В любовных стихах о Прекрасной Даме звучит какое-то тревожное ожидание необычных, потрясающих событий.
В 1906 году поэт проникается новой идеей "мистицизма в повседневности". Изображая неприглядные стороны современного города, Блок создает образы на пересечении двух планов -— реального и фантастического. Ярким выражением таких взглядов является баллада "Незнакомка", написанная в 1906 году. Блок специально отбирает только такие детали повседневности, сочетание которых должно наиболее убедительно раскрыть пошлость мещанской "жизненной прозы" и воссоздать удушливую, тлетворную атмосферу буржуазного общества. Описываются детали неприглядной, будничной жизни: ресторан, пьяные окрики, тлетворный дух, пыль, канава, детский плач, женский визг, скрип уключин, сонные лакеи, пьяницы с глазами кроликов и т. п. Из нескольких возможных синонимов поэт выбирает именно те, которые передают вполне определенную авторскую оценку. Символом мечты поэта об идеальном, гармоничном мире выступает прекрасная женщина — таинственная Незнакомка. Ее образ возникает на пересечении реальности и фантастики (сам Блок назвал это "фантастическим реализмом"). В стихотворении названы вполне конкретные, земные черты Незнакомки: девичий стан, упругие шелка, шляпа с траурными перьями, в кольцах узкая рука, темная вуаль.
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне...
..Дыша духами и туманами,
Она садится у окна
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука...
Нельзя не заметить при этом, что все эти детали внешности не создают индивидуального портрета женщины. Они вызывают у читателя лишь общее представление о внешней красоте таинственной Незнакомки. Она окружена чем-то загадочным и. непостижимым, как будто сама возникла из туманных грез или сновидений. С ее обликом поэт связывает и древние поверья, и глухие тайны, и чье-то солнце, и несметные сокровища. У каждого из читателей они вызывают свои личные ассоциации, воскрешают какие-то чувства, пробуждают воспоминания.
Поэтический дебют Блока пришелся на годы кануна первой русской революции 1905—1907 годов. Мотивы сомнения, неверия проникли уже в "золотолазурные" "Стихи о Прекрасной Даме". А в последующих произведениях все меньше восторгов, ощутимее привкус горечи узнавания жизни. Новое восприятие земного бытия, новые настроения и чувства поэта заметно проявляются в первом стихотворении цикла "Заклятие огнем и мраком" "О, весна без конца и без краю..."(1907 г.). Это стихотворение было написано тогда, когда певец Прекрасной Дамы уже разочаровался в своих прежних идеалах. Он не ожидал больше пришествия Владычицы Вселенной. Молитвенное отношение к Небесной Деве сменилось у него естественным чувством земной любви со всеми ее радостями и муками. Поэт провозглашает иное отношение к земному бытию: "Приявший мир, как звонкий дар, как злата горсть, я стал богат". Его целиком захватывает жизнь во всех ее проявлениях, в постоянной упорной борьбе. "Принимаю!" — главная мысль, главный пафос стихотворения "О, весна без конца и без краю..." Поэт принимает удачу и неудачу, плач и смех, пустынные веси и тесные города, "осветленный простор поднебесный и томления рабьих трудов". Эти контрастные картины показывают противоречия жизни, различные ее проявления. И когда поэт говорит о своем приятии мира, мы понимаем, что он не собирается уходить от жизни в неизвестные "иные миры".
Теперь в восприятии поэта непрерывная борьба, "вечный бой" являются смыслом жизни, приносят подлинную радость человеку. Эта мысль пройдет через многие стихотворения Блока последующих лет. Размышляя об исторических судьбах России, о борьбе русских с иноземными поработителями, поэт восклицает: "И вечный бой! Покой нам только снится.." ("На поле Куликовом"). Постоянное беспокойство, жажда творчества, несмотря на жизни сон тяжелый", составляют главный "сокрытый двигатель" всей деятельности Блока. Стихотворение "О, весна без конца и без краю..." насыщено риторическими обращениями и восклицаниями восторженного поэта. Весна и мечта связываются, соединяются в сознании поэта в единое целое. С началом весны открывается перспектива новой, зарождающейся, неизведанной жизни. Пробуждаются в душе новые чувства, новые мечты — безграничные, беспредельные.
Любовь занимает главное место и в цикле стихотворений "Страшный мир". Любовь и страсть соседствуют с муками, пытками, смертью. Для поэта становится невыносимой постоянная унизительная ложь ("молчаливая ложь", "лживая улыбка", "лжи и коварству меры нет" и др.). Да и сам он оказывается жертвой "страшного мира" и с беспощадной правдивостью рассказывает об этом ("На островах", "Унижение"). Неверие в возможность обретения подлинного человеческого счастья рождает у Блока равнодушие, скуку, безысходную тоску (стихотворение "Ночь, улица, фонарь, аптека...").
Наряду с мотивами губительной страсти и разочарования в жизни и человеческих чувствах в цикле "Страшный мир" встречаются мечты и воспоминания об ушедшей любви. Тоской о возможных, но не сбывшихся надеждах проникнуто стихотворение "В ресторане":
...Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...
Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой, легка...
И дохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.
Встреча с незнакомкой пробуждает у героя стихотворения чувство любви, надежду на возможность счастья. Восприятие разъедающей душу тоски о несбывшемся счастье усиливают и музыка ("исступленно запели смычки"), и природа.
К. Паустовский писал: "Стихи Блока о любви — это колдовство. Как всякое колдовство, они необъяснимы и мучительны... В этих стихах, особенно в "Незнакомке", "В ресторане", мастерство доходит до предела... Это не столько стихи о вечно женственном, сколько порыв огромной поэтической силы, берущей в плен и искушенные, и неискушенные сердца".
Твое лицо мне так знакомо,
Как будто ты жила со мной.
В гостях, на улице и дома
Я вижу тонкий профиль твой.
Твои шаги звенят за мною,
Куда я ни войду, ты там,
Не ты ли легкою стопою
За мною ходишь по ночам?
Не ты ль проскальзываешь мимо,
Едва лишь в двери загляну,
Полувоздушна и незрима,
Подобна виденному сну?
Я часто думаю, не ты ли
Среди погоста, за гумном,
Сидела, молча на могиле
В платочке ситцевом своем?
Я приближался - ты сидела,
Я подошел - ты отошла,
Спустилась к речке и запела...
На голос твой колокола
Откликнулись вечерним звоном...
И плакал я, и робко ждал...
Но за вечерним перезвоном
Твой милый голос затихал...
Еще мгновенье - нет ответа,
Платок мелькает за рекой...
Но знаю горестно, что где-то
Еще увидимся с тобой.
Незнакомка
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бесмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas!"* кричат.
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Метки: лирика а. блока. |
|
|
|
|
|
Метки: зощенко |
|
А. ЯБЛОКОВ
Структурные мотивы рассказа И.А. Бунина "Господин из Сан-Франциско"
Рассказ "Господин из Сан-Франциско" является одним из самых известных произведений Ивана Алексеевича Бунина. Об этом рассказе в первую очередь говорят в школах, когда проходят творчество Бунина. Действительно, рассказ поражает красотой описаний, заставляет читателя ощутить тонкий запах сигарного дыма в салоне парохода и - в противоположность ему - резкий запах масла и раскаленного железа в машинном отделении, увидеть ясное небо Капри и дождливые дни в Неаполе, словом - переживать события вместе с героями.
Однако все это - поверхностное суждение о произведении. Понятно, что писатель всегда стремится не только заставить читателя проникнуться идеей произведения, но и заставить понять, как развивалась эта идея в его воображении, что послужило стимулом для ее развития и тому подобное. Для этого писатель использует массу мелких деталей, символов, незаметных при первом чтении. Но когда дело доходит до подробного анализа и изучения этих деталей, то оказывается, что в целом они представляют вовсе не кучу не относящихся к делу предметов, а новый, связный и однородный текст. Таких текстов в одном произведении можно найти достаточно много - это зависит от количества деталей и от их связности друг с другом. В этой работе мы хотим обратиться к мотивной структуре рассказа "Господин из Сан-Франциско" и проанализировать ее.
В первую очередь обращает на себя внимание эпиграф из Апокалипсиса: "Горе тебе, Вавилон, город крепкий!" Согласно Откровению Иоанна Богослова, Вавилон, "великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу... горе, горе тебе, Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой" (Откровение, 18). Итак, уже с эпиграфа начинается сквозной мотив рассказа - мотив гибели, смерти. Он возникает потом в названии гигантского корабля - "Атлантида", погибший мифологический материк, - подтверждая, таким образом, близкую гибель парохода. Основное событие рассказа - смерть господина из Сан-Франциско, быстрая и внезапная, в один час. С самого начала путешествия его окружает масса деталей, предвещающих или напоминающих о смерти. Сначала он собирается ехать в Рим, чтобы слушать там католическую молитву покаяния (которая читается перед смертью), затем пароход "Атлантида", который является в рассказе двойственным символом: с одной стороны, пароход символизирует новую цивилизацию, где власть определяется богатством и гордыней, то есть тем, от чего погиб Вавилон. Поэтому, в конце концов, корабль, да еще с таким названием, должен утонуть. С другой стороны, "Атлантида" - олицетворение рая и ада, причем, если первое описано как рай "осовремененный" (волны пряного дыма, сияние света, коньяки, ликеры, сигары, радостные пары и прочее), то машинное отделение впрямую называется преисподней: "ее последнему, девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, - та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими раскаленными зевами груди каменного угля, с грохотом ввергаемого (ср. "ввергнуть в геенну огненную". - А.Я.) в них облитыми едким, грязным потом и по пояс голыми людьми, багровыми от пламени..." Весьма любопытным героем рассказа является "наследный принц одного азиатского государства, путешествующий инкогнито". Описывая его, Бунин постоянно подчеркивает его странную, как бы мертвую внешность: "весь деревянный, широколицый, узкоглазый... слегка неприятный - тем, что крупные черные усы сквозили у него как у мертвого... смуглая тонкая кожа на плоском лице слегка натянута и как будто слегка лакирована... у него были сухие руки, чистая кожа, под которой текла древняя царская кровь..."
Принц - мумия. Сухие руки, лакированная кожа, усы, как у мертвого, маленький рост - все это характерные признаки мумифицированного тела. Корабль везет мумию принца из Азии (!). Мертвого господина из Сан-Франциско домой везет все та же "Атлантида", то есть на ее борту всегда находится мертвец. Здесь можно упомянуть стихотворение Генрика Ибсена "Письмо в стихах", которое было опубликовано в России в 1909 году, за шесть лет до появления рассказа.
"Вы видели и помните, конечно,
На корабле дух ревностный живой,
И общий труд, спокойный и беспечный,
Слова команды, четкой и простой <...>
Но все же, вопреки всему, однажды
Случиться может так среди стремнин,
Что на борту без видимых причин
Все чем-то смущены, вздыхают, страждут <...>
А почему? Затем, что тайный слух,
Сомнения сея в потрясенный дух,
Снует по кораблю в неясном шуме, -
Всем снится: труп сокрыт у судна в трюме...
Известно суеверье моряков:
Ему лишь только стоит пробудиться, -
Оно всевластно..."
Несомненно, Бунин читал это стихотворение. В рассказе упоминается немец в читальне, который присутствовал при смерти господина из Сан-Франциско: "Седой немец, похожий на Ибсена..." "Тень" стихотворения витает над рассказом... Возможно, что у образа "труп в трюме корабля" существует реальный прототип. В 1912 году, за три года до появления рассказа, погиб гигантский пароход "Титаник", на котором, помимо тысячи пассажиров, везли мумию египетского фараона. Как утверждают некоторые источники, пароход погиб именно из-за того, что в трюме везли мумию, причем погрузили ее туда неаккуратно, не соблюдая обрядов...
Очень важную роль в рассказе играет хронологический мотив. Начнем с того, что господин из Сан-Франциско с семьей едет в Европу как раз под Рождество, то есть в начале декабря. Пробыв в Неаполе пару недель, семья из Сан-Франциско переезжает на Капри, где и умирает отец семейства. Надо полагать, что его смерть приходится на двадцатые числа месяца, за два-три дня до Рождества Христова. Это неслучайная деталь, мы ее еще коснемся, когда будем говорить об идее рассказа. В рассказе можно выделить две хронологические линии. Первая - линия "механическая", по ней живет семья господина из Сан-Франциско, пассажиры корабля, гости отеля. Все они живут по строгому расписанию, Бунин постоянно подчеркивает это. В эпизоде, где описывается жизнь пассажиров на пароходе, каждая фраза начинается с определения времени: "в девять часов утра", "в одиннадцать", "в пятом часу" и так далее. Вторая линия - "случайная", где время делится на времена года, на христианские праздники, наконец, на время суток. В этой линии нет строгого распорядка дня. Здесь автор использует весьма интересный прием: всех героев "случайной" временной линии он наделяет именами: это рыбак Лоренцо, коридорный Луиджи. И наоборот - представителей "механического" времени он оставляет безымянными. Эта деталь дает нам возможность увидеть нечто новое и в композиции рассказа: смерть господина из Сан-Франциско, о котором вначале речь шла как о главном герое, теперь рассматривается как обычный случай, произошедший на фоне яркой предрождественской жизни острова. Невозможно проследить, в каком именно месте рассказа главные и второстепенные герои меняются местами в композиции, где именно происходит этот "кульбит".
Следующим хронологическим мотивом является соотнесение смерти и рождения: умирает господин из Сан-Франциско / рождается Христос. Это позволяет говорить о соотношении старого и нового. На протяжении всего рассказа автор, говоря о господине из Сан-Франциско, постоянно подчеркивает его принадлежность к новой цивилизации, созданной "гордыней Нового Человека со старым сердцем" ("Атлантида") - лучший пример этой новой цивилизации). Представители этой цивилизации живут по расписанию, их отличает строгая регулярность действий. Однако в середине рассказа, как мы уже сказали, происходит смена действующих лиц. Основной декорацией становится жизнь Капри, стихия подлинного существования, вторгающаяся в разрывы линейного сюжета и постепенно оттесняющая его на периферию создаваемой картины. Эта неведомая господину из Сан-Франциско жизнь подчинена совсем другой временной и пространственной шкале. В ней нет места графикам и маршрутам, числовым последовательностям и рациональным мотивировкам, а потому нет предсказуемости и "понятности" для детей Новой Цивилизации. Немаловажную роль здесь играет и авторский взгляд, ибо он отсчитывает время по-своему: не часами и минутами, а историческими эпохами, тысячелетиями, то есть предельно открывает для читателя время и пространство. Это позволяет читателю рассматривать произведение с разных сторон и увидеть гораздо больше, чем видит главный герой рассказа. Один из лучших примеров этой многогранности является описание церкви в Неаполе. Одно и то же описание содержит две разных точки зрения, первая половина фразы - от лица господина из Сан-Франциско: "осмотр холодных, пахнущих воском церквей, где всегда одно и то же..." Дальше слышен голос автора: "величавый вход, закрытый тяжкой кожаной завесой, а внутри - огромная пустота, молчание, тихие огоньки семисвечников (ср. в "Апокалипсисе": "Семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих". - А.Я.), краснеющие в глубине на престоле..." В целом - "огромная пустота", то есть - бездна, "молчание" - те атрибуты, которые после смерти обретет господин из Сан-Франциско.
Итак, в рассказе существует два основных хронологических мотива: это соотношение рождения и смерти, причем рождения Спасителя Старого Мира и смерти одного из представителей искусственного Нового мира и сосуществование двух временных линий - механической и подлинной.
Перейдем теперь к следующей цепи мотивов - топографической.
Эти мотивы тесным образом связаны с хронологией рассказа, а именно с рождеством, которое является связующей нитью между Старым и Новым. Начнем с того, что на Капри прибывает семья из Сан-Франциско. Чрезвычайно любопытна история названия этого города. "Город Святого Франциска" - назван по имени Франциска Ассизского (настоящее имя - Джованни Бернардоне), родившегося и умершего в Ассизах - городе, который находится недалеко от Капри (!) Франциск Ассизский проповедовал евангельскую бедность и даже создал общество миноратов (меньших братьев). Город в Америке, один из самых богатых городов, назван именем Франциска как бы по иронии судьбы. И сам господин - богач, представитель нового мира - прибывает из города, названного в честь проповедника бедности, на родину этого проповедника.
Господин из Сан-Франциско оказывается на Капри. Мимоходом Бунин рассказывает легенду о Тиберии, римском цезаре: "Жил на этом острове две тысячи лет тому назад жалкий полоумный человек, вечно пьяный, совершенно запутавшийся в своих жестоких и грязных поступках старик, который почему-то забрал власть над миллионами людей..." (жирный шрифт мой. - А.Я.). С Тиберием связана масса мелких деталей в рассказе. Все эти детали указывают на явную связь образов: господин из Сан-Франциско/Тиберий. И дело не в том, что оба старика, оба отданы пороку блуда, а в том, что и Тиберий, и господин из Сан-Франциско, имея власть над людьми, внутри абсолютно мертвы, пусты. Пустота господина из Сан-Франциско: Что чувствовал, что думал господин из Сан-Франциско в этот столь знаменательный вечер? Он, как всякий испытавший качку, только очень хотел есть, с наслаждением мечтал о первой ложке стула, о первом глотке вина и совершал привычное дело туалета даже в некотором возбуждении, не оставлявшем времени для чувств и размышлений". Только во сне он еще прикасается к подлинной "живой жизни" (сон о хозяине отеля - сравните одну из легенд о Тиберии: "За несколько дней до своей смерти он [Тиберий] во сне видел статую Аполлона Теменитского, огромную и дивной работы, которую должны были привезти из Сиракуз и поставить в библиотеке..."1), но странный мистический сон им сразу же забывается, ибо "в душе его давным-давно уже не осталось ни даже горчичного семени каких-либо так называемых мистических чувств". Ироническое "так называемых" характеризует тот новый мир технической цивилизации, к которому принадлежит господин из Сан-Франциско, мир совершенно глухой к тайне жизни, но уверенный в своем абсолютном знании жизни, безрелигиозный мир, где место Бога занял идол, капитан корабля, уверенный в своей власти над океаном, "гудевшим, как погребальная месса" - "в конечном итоге для него самого непонятным", а место храма - ресторан, откуда, созывая клиентов, "точно в языческом храме", гудит гонг. Мир этот в своем пустом лихорадочном беге устремлен весь в будущее - "светлое будущее прогресса", - которое оказывается не чем иным, как абстракцией. Господин из Сан-Франциско прожил всю жизнь в напряженном и бессмысленном труде, откладывая на будущее "настоящую жизнь" и все удовольствия. И именно в тот момент, когда он решает наконец насладиться жизнью, его настигает смерть. Это именно смерть, ее триумф. Причем смерть торжествует уже при жизни, ибо сама жизнь богатых пассажиров роскошного океанского парохода ужасна как смерть, она противоестественна и бессмысленна. Рассказ кончается материальными страшными деталями земной жизни трупа и фигурой Дьявола, "громадного, как утес", следящего со скал Гибралтара за проходящим мимо пароходом (кстати, мифический материк Атлантида находился и опустился на дно океана именно у Гибралтара).
И все же - умер господин из Сан-Франциско, уехали его жена и дочь, увозя страшный ящик из-под содовой воды, и на острове снова стало ярко и солнечно. Люди снова стали счастливы - абруццские пастухи, поющие хвалебные песни богородице и новорожденному Христу, рыбак Лоренцо, коридорный Луиджи - все те, кто живет истинными мироощущением, не пытаясь создать новую цивилизацию и не противореча законам, положенным природой. Смерть тут, таким образом, неожиданно оказывается "сообщницей" прекрасного и соперницей безжалостного времени-разрушителя.
"Литература", 1999, # 15
Метки: и.а. бунин. "господин из сан-франциско". |
|
В центре внимания Андрея Платонова в повестях «Ямская слобода», «Сокровенный человек» чаще всего мастеровые, деревенские правдоискатели, машинисты, «сироты» по своему душевному состоянию. Все они пребывают в своеобразном странствии, скитальчестве. Это специфически платоновские скиталь-цы или «душевные бедняки», убоявшиеся после событий революции «остаться без смысла жизни в серд-це». И странствуют они в особом пространстве...
«Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда люди приходят жить прямо из при-роды. Появляется человек - с зорким и до грусти изможденным лицом, который все может починить и оборудовать, но сам прожил жизнь необорудованно» - так начинается повесть «Происхождение мастера».
Россия в прозе Андрея Платонова 20-х годов, начиная с повестей «Ямская слобода», «Сокровенный человек», «Происхождение мастера» (являющейся первой частью романа-утопии «Чевенгур») - это обыч-но Россия «уездная», полудеревенская. Здесь проходят не магистрали, а как бы «проселки» революции, сюда простираются сплошь «опушки» городов... Сюда же, как на некий освещенный перекресток истории, выталкиваются самые пытливые люди, не боящиеся странствий за истиной. На этих «проселках», в среде вязкой, косной, доисторической, куда революция доходила «пешком», на пересечке природы и истории, завязываются главные конфликты платоновских повестей. И решается извечный гуманистический вопрос: «маленький человек, что же дальше?»
Да кто же оставил народ в такой доисторической темноте? Виновников много — это и старый ре-жим, и оторвавшиеся от «неученого» народа «ученые» с их книжным знанием. И что же остаётся этому пробудившемуся народу? Искать путь из темноты самостоятельно, опираясь на стихийную волю к правдо-искательству, на мечту о Рае, о земле обетованной. да еще - это часто будет повторять Платонов! —на си-лу своей мольбы: «Мы идем снизу, помогите нам, верхние... Из нашего уродства вырастет душа мира».
В рассказе «Ямская слобода» сирота Филат, вечный поденщик у мещан—ямщиков в повести «Ям-ская слобода» —первый платоновский «душевный бедняк», «идущий снизу»,— сирота в личном и в соци-альном плане, вечный «подсобный» рабочий, человек-заплатка, который изживает свою обездоленность, побеждает все страшные следствия былого разобщения и угнетения и прежде всего «отсутствие лично-сти». Революция для него — выход из плена Ямской слободы, осознание себя личностью, возвращение памяти.
Герою повести «Сокровенный человек» машинисту Фоме Пухову тоже хочется «очутиться среди множества людей и заговорить о всем мире». Он, стихийный философ, чуточку озорник, впадающий то в душевный полусон, то в повышенную возбужденность, путешествует по проселкам революции, пытаясь понять что-то важное во времени и в себе «не в уюте, а от пересечки с людьми и событиями».
На первых порах этот платоновский машинист, способный резать колбасу на гробе жены в состоянии на-ивного озорства, «окаянства» («Естество свое берет!»), попросту отмахивается от всех сложных вопросов. Какой—то задорный, озорной культ элементарщины, даже бездушия, арсенал нескольких словечек, по-верхностной любознательности владеют Пуховым целиком. Элементарные вопросы-ответы исчерпывают (или скрывают!) его душевный мир. Курит он — «для ликвидации жажды». На работу, не успев погоре-вать о жене, о своей бесприютности, идет даже браво, выбросив «научный» лозунг: «Все совершается по законам природы! — удостоверил он самому себе и немного успокоился».
В итоге впечатления — и величественные, как движение красноармейского десанта Крым сквозь штормовую ночь, и мелочные — попросту заполняют память Пухова, подавляют героя. Осмысление собы-тий и людей то запаздывает, то вдруг... опережает их, принимает фантастический, на редкость затейливый, «фигурный» характер.
Пухов заметил, что былой друг, матрос Шариков, в годы гражданской войны простой, даже «про-стецкий» человек, типичный «братишка», вдруг получил некую должность, стал ездить на автомобиле, и он уже с видимым наслаждением стал выводить на бумагах, на ордерах, на пакете муки, на куске ману-фактуры свою фамилию. Старался «так знаменито и фигурно расписаться, чтобы потом читатель его фа-милии сказал: «Товарищ Шариков — это интеллигентный человек!».
Глубокая ироничность в словах о скрытой гордости людей кресла, кабинетных воротил! Для них вся люд-ская масса, поток нуждающихся в их «разрешении», в их благословляющем жесте, в их резолюции, ка-рающей или поддерживающей, поток читающих на вывесках их кабинетов должность и фамилию. Все «читатели их фамилии»! Да еще какие трепетные, почтительные! Вот оно комчванство, самодовольство, психоз бюрократического умиления перед силой бумажки!
Что такое «сокровенность» для Пухова? Почему так сложен в нем путь от «внешнего» человека к «сокровенному», самому подлинному?
Следует сказать, что Платонов одним из первых почувствовал не просто численный рост бюрокра-тической касты, но возникновение страшного психологического состояния, типа сознания, как бы «разли-вающегося» из учреждений по всей жизни. «Революция затихла... Революция сменилась порядком и пара-дом. Никто не верит, что есть невозможное. Парад устанавливает порядок. «Мастеровой воевал, а чинов-ник победил,— заметит писатель при создании сатирической повести «Город Градов» (1926 г.). В этих ус-ловиях «сокровенный человек» как бы спрятался, устыдился или... претерпел метаморфозу, выродился в чванливого чиновника, как тот же Шариков с собачьим сердцем у Булгакова.
Пирующие за закрытой дверью чиновники в повести Платонова «Город Градов» .( 1926 г.) пошли еще дальше. Они будут без всякого страха слушать речь философа бюрократизма Шмакова: «Кто мы та-кие? Мы за-ме-сти-те-ли пролетариев? Стало быть, к примеру, я есть заместитель революционера и хо-зяина! Чувствуете мудрость? Все замещено. Все стало подложным! Все не настоящее, а суррогат!»
«Усомнившийся Макар». Был ли хоть в чем-то виноват или только пристрастно обвинен «Усомнивший-ся Макар», тоже скиталец, ходок за истиной и душой?
В чем же сомневаются и герой рассказа, и автор? Вовсе не в начавшейся индустриализации или в перестройке деревни. Андрей Платонов остро почувствовал: рост бюрократии, прозаседавшихся, жажды «заорганизовать» все и вся, умножение парадности как своего рода побочный, нежелательный продукт великих свершений. По убеждению Платонова, именно рост начальствующих, заседателей, кабинетных громовержцев – вот что было реальной опасностью омертвения, застоя, нарастания сил торможения.
Макар Ганушкин, пришедший из села в Москву, почувствовал симптомы этой болезни, феномен бюрокра-тов Чумовых: при их административной опеке постепенно развивается в людях безынициативность, пас-сивность, бессмысленный страх перед каждой бумагой, резолюцией, перед «водотолчеёй учреждений», своеобразное отчуждение даже друг от друга. Усомнившийся именно в этой философии бюрократизма, Макар, обходя канцелярии стройки, беседуя в ночлежном доме в Москве с условным, символическим пролетариатом, первым из платоновских героев высказывает тревогу за гуманистические ценности рево-люции, омертвляемые «писчей стервой», мастерами славословий, приписок:
«Нам сила не дорога, мы и по мелочам дома поставим, нам душа дорога. Раз ты человек, то дело не в домах, а в сердце. Мы здесь все на расчетах работаем, на охране труда живем, на профсоюзах стоим, на клубах увлекаемся, а друг на друга не обращаем внимания, друг друга закону поручили. Даешь душу, раз ты изобретатель!»
Удивительно, но эта простейшая мысль была расценена критиками как проповедь эгоизма, «ячества», по-иск удовольствий для себя, сопротивление индустриализации. Еще более, вероятно, испугала и ожесточи-ла «неистовых ревнителей» сцена, когда Макар видит странный сон:
«Он увидел во сне гору или возвышенность, и на которой горе стоял научный человек. А Макар лежал под горой, как сонный дурак, и глядел на научного человека, ожидая от него либо слова, либо дела. Но человек тот стоял и молчал, не видя горюющего Макара и думая о целостном масштабе, но не о ча-стном Макаре».
Кризис, вызванный необъективной критикой, обвинениями в идеализации мелкобуржуазной стихии, был усилен глубочайшими сомнениями в собственном правдоискательстве, утопическом романтизме. Прибе-жищем романтических надежд, тревог и острейших противоречий для Платонова стали роман «Чевенгур» (1929 г.) и повесть «Котлован».
Повесть «Котлован»: даёшь душу, плановик всеобщего счастья?
Повесть «Котлован» (1930) по праву считают самым совершенным, «мыслеёмким» произведением Плато-нова. В «Котловане» — произведении глубоко лирическом, автобиографичном проступают мучительные реальности 1929— 1930 годов. И здесь, как и в «Чевенгуре», еще строят чудо, утопический город счастья, но каждый реальный шаг строителей (сцены раскулачивания проводит медведь-молотобоец, крайний «бедняк», не осознающий, а... вынюхивающий врагов!) разрушает надежды на чудо. Еще много идеали-стов, ожесточенных романтиков, но явился уже и бюрократ Пашкин, который жаждет всех развратить кусочками власти, иллюзией народовластия. Былой богатырь Копенкин (его фамилия происходит от «ко-пья» и «копны») в «Котловане» как бы... ополовинен, превратился в безногого анархиста Жачева, разъез-жающего не на «Пролетарской Силе», а на жалкой тележке. «Котлован», как и рассказ «Усомнившийся Макар», повесть «Сокровенный человек», начинается стремительно, но тоже «бессюжетно, с рассуждения, а не с события: у очередного платоновского скитальца Вощева возник некий «кочевой зуд» в ногах, тоска от бессмысленности жизни, сорвавшая его с насиженного места. Если вспомнить строки А. С. Пушкина о жизни:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана? —
то в герое вспыхивает острое желание — сделать свою жизнь не напрасной. И тем более не попасть, как в пословице, как «кур в ощип». Сложен язык страдающей мысли Платонова, но не темен и не вял...
Тоска и скука... Герои Платонова не путают их: тоска — поиск высшего смысла, в ней скрыта надежда, скука — пустота, безнадежность, автоматизм бытия. На небольшом механическом заводе, где дали расчет Вощеву, стали смешны его неконкретные раздумья («тоска») о плане общей жизни, о счастье, сказали, что «завод работает по готовому плану треста», что «счастье произойдет от материализма». Ему этого мало. Он задумался — в духе общепринятых в 20—30-х годах рассуждений о «базисе» и «надстройке»—над та-ким вопросом:
Изо всякой ли базы образуется надстройка? Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека? А если производство улучшить до точной экономии — то бу-дут ли происходить из него косвенные нежданные продукты?».
Опять Платонов резко опережает свое время. Начало 30-х годов было отмечено и реальными успеха-ми—построены сотни новых заводов, дорог, реализована во многом идея популярных в те годы лозунгов — «Мужика — на трактор», «СССР — на автомобиль!»,— но Платонов, не отрицая важности технической революции, напоминает о жестокости всяческих «ликвидаций» («кулака» и середняка, инженерного кор-пуса, военных и т. п.). Где еще звучал такой силы протест:
- Ликвидировали? — сказал он из снега.— Глядите, нынче меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в социализм придет один ваш главный человек».
Что такое сам «котлован», не в реальном, а в метафорическом плане?
Для ответа на этот вопрос надо всмотреться хотя бы в некоторые фигуры созидателей утопического царства, в их идеи жизни. В чем состоит человеческое счастье для Жачева? Этот как бы пришедший из эпохи военного коммунизма инвалид на тележке то неистово изобличает всех, кто не умеет жить храбро, то плачет «громадными слезами» от жалости к девочке Насте. Он в сущности неистово сражается со все-ми, кто может «испортить нашу республику». «Где же ты, самая пущая стерва? Иди, дорогая, получить от увечного воина!—восклицает он. Жачев то и дело на свой лад «раскулачивает», стрижет бюрократа Пашкина, унося из его дома продукты. Все попытки Пашкина и его жены развратить в духе чиновничьего мышления Жачева («Знаешь что, Левочка?... Ты бы организовал как-нибудь Жачева, а потом взял и про-двинул его на должность—пусть бы хоть увечными он руководил! Ведь каждому человеку нужно хоть маленькое господствующее значение, тогда он спокоен и приличен...») наталкиваются на яростный протест самого Жачева.
Но как иначе, более эффективно тратить свободу? Этого Жачев так и не узнает. Его будущий «рай» — это отчасти и тупик, упразднение истории... Смерть Насти, оказавшейся, как и всякий человек, слишком хрупкой для превращения во всемирный элемент, поразил его, он увидел котлован как огромную могилу Насти и навсегда исчез из утопического оазиса.
Для Сафронова, жаждущего всех несознательных бросить в «рассол социализма», единственной энергией, обеспечивающей движение вперед, является непрерывное обострение борьбы, умножение схва-ток, драм очищения — иначе все «ослабнут». Жачеву нужен новый общепролетарский дом, чтобы скорее старый «город сжечь», а Сафронову он нужен как своеобразное преодоление одиночества, победа над скучным неперестроенным пространством.
А потому — копать, копать, «добыть истину из земного праха»... Но и Сафронова посещает тревога. Он спрашивает рабочего Чиклина «А отчего, Никит, поле так скучно лежит? Неужели внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний план?» Ответа он не получает, а его мысль возвращается к зна-комому ему средству преодоления сомнений и тревог: «Мы уже не чувствуем жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где же тогда греться активному персоналу!»
В «Котловане» Платонов вновь, как и в «Чевенгуре», собрал все крайнее, предельное, что вымечта-ли социальные низы России в своих снах о будущем. Он собрал все светлое и мрачное, болезненное, даже страшное, что породили в нем же века рабства, разобщения, гнета, невежества. Все делается этими людьми ( верными своей идее жизни, неискушенными, наивными и порой жестокими, как дети) с редкой катего-ричностью, максимализмом решений, с четко заявленной потребностью резкого, волевого изменения всего мироздания. Платонов, который раньше так верил в силу неведения; в «идущих снизу», «неученых»
(«мы идем снизу, помогите нам, верхние»), сейчас явно встревожен за судьбу культуры, человека. Восхи-щаться силой наивного сознания, историческим творчеством «сырых» правдоискателей он уже не может. Сколько муки и сарказма вложено им в монолог одного из «неученых»:
«— Поставим вопрос; откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще от-куда-нибудь родился, да больше места не было. А потому мы должны бросить каждого в рассол социа-лизма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг кост-ра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!..».
Но ведь бескорыстнейшие, почти идеальные люди?! Ничего — для себя, все для будущего... Строи-тели котлована действительно делают свое дело не для одних себя, а впрок». Весь смысл строительства дома общепролетарского счастья для героев «Котлована» — в преодолении собственного эгоизма, оболь-щений личной выгоды:
«...скорей надо рыть землю и ставить дом, а то умрешь и не поспеешь. Пусть сейчас жизнь ухо-дит, как теченье дыханья, но зато посредством устройства дома ее можно организовать впрок — для будущего неподвижного счастья и для детства».
Платонов все-таки верит в созидательную мощь революции, хотя у героев «Котлована» уже нет ностальгии по 1919 году. Их не упрячешь в «ревзаповедники». Труд во имя будущего для них не безотра-ден. Самое автобиографичное в повести-утопии — это неистовое романтическое горение самого писателя, запечатленное в его публицистике начала 20-х годов, его юношеская убежденность, что все великое воз-можно сделать уже сейчас, сразу же. В конце своей жизни в рассказе «Афродита» Платонов нарисует ро-мантическое видение сияющее пространство неба и земли», корабль, исчезающий «в даль света»... Это его юность, его революция.
Итак, работа «впрок», но по собственному плану, расчету, в согласии с мечтой. Герои не хотят уже жить как тени, «благодаря одному рождению», жить, как однодневки, блуждая в тумане бессмыслицы.
Вощев способен их понять — он сам задыхается среди бессмыслицы:
«...устало длилось терпенье на свете, точно все живущее находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направление».
Читатель «Котлована» потрясен этим отрицанием себя, страстностью мечты о новом человеке (до него «далеко идти»), о смысле жизни, неведомо когда потерянном. О счастье детей. И заботами этих лю-дей с изможденными лицами о девочке Насте, и человеческой «тоской» пробудившегося после всех жес-токостей у молотобойца-медведя.
Едва умерла Настя, хрупкий носитель еще не пришедшего будущего, как Вощев, даже видя могучие колонны тружеников, содрогнулся: «...стоял в недоумении над этим утихшим ребенком,— он уже не знал, где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет сначала в детском чувстве и в убеждённом впечат-лении? Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движением?».
О чем говорит эта острейшая тоска? Не всякий победитель прав. Может случиться, что во дворце счастья — если растерять на пути к нему душу, если бесчеловечные средства по частям разрушат и прини-зят цель — некому будет жить! Платонов предупреждает, что коллективизм — часто мнимый, что новые люди и «спеваются» воедино под сильным давлением догматических установок, почти суеверных пред-ставлений о равенстве и счастье, о семье и браке, о месте искусства и красоты. В это новое царство уже влезли, уже взращены в нем же— наивностью, нетерпением, былыми рабскими привычками — и Пашкин, и «активист», «по-медвежьи» жестоко и бесчувственно осуществивший мероприятие раскулачивания. Бю-рократия засорила мысль и чувство искренних и чистых людей каким-то чудовищным потоком слов из ре-золюций, приказов, «повесток дня».
Платонов писал «Котлован» в тот сложный исторический период, когда, как сказал С. П. Залыгин, «молодое советское государство распрощалось с нэпом», начало осуществлять грандиозные планы пере-создания страны. Успехи индустриализации, которые отмечал и Платонов, не заслоняли для него списка утрат, картин дегуманизации общества. «Распрощавшись с нэпом, мы заодно распрощались и с вариант-ным мышлением и целиком сосредоточились на главном (единственном) направлении — на задаче инду-стриализации и коллективизации страны любой ценой. Отсюда и «любая цена» во всем, и жертвенность, которую мы тогда проявили, и категоричность суждений» (С.П. Залыгин).
Эта социально-нравственная атмосфера не парализовала творческой энергии Платонова. Он остался верен себе и в бедняцкой хронике «Впрок» (1931).
Платонов — единственный писатель, который уже в момент крутой ломки судеб миллионов людей, в дни, когда многие упивались цифрами поголовной, сплошной коллективизации, были очарованы магией больших чисел, призвал не к спешке, а к разумной оценке всего, что свершилось, Не повлечет ли многих успешность поголовного обобществления, легкость и безответственность планирования сверху даже в ме-лочах (когда сеять, когда косить, что сеять и т. п.) на путь голого администрирования, бумажного руково-дства, бездумного исполнительства?
В повестях «Ямская слобода», «Сокровенный человек», в романах «Чевенгур», «Котлован» явились коренные платоновские типы — чудаки, скитальцы, правдоискатели: Филат, Фома Пухов, Степан Копен-кин, Саша Дванов, Вощев и Прушевский. Их не назовешь праведниками, это скорее еретики от революции, хотя они как будто первыми создают «оазисы коммунизма». Может быть, эти вдохновенные слепцы с примитивно-политизированным сознанием даже опасны ля жизни?
В 30-е годы Платонов сказал —на своем, в меру зашифрованном языке,— что насилие над жизнью, волюнтаристские эксперименты, космические прожекты, коверкающие быт, семью, судьбы искусства, должно кончиться: «...Общественный человек либо «опомнился», то есть достиг бы чего-то путного в сво-ей исторической жизни, либо вовсе исчез из действительности»... В его творчестве явились новые, опом-нившиеся от разрушительства, от нетерпения, «нормальные» характеры — Фро, Никита и Люба («Река Потудань»), машинисты и их терпеливые жены, летчик-антифашист Зуммер («По небу полуночи»). От языка идей, абстракций, «канцелярита» он пришел к простоте чеховской формы. Яростный отрицатель классики в 20-е годы, поборник «века, сделанного из электричества», все чаще повторяет: «Все возмож-но—и удается все, но главное — сеять души в людях».
Что мы видим сейчас? Оказалось, что весь фронт исканий «нечаянных» героев Платонова, скитальцев и мечтателей, фронт их борьбы, их усилий удивительным образом совпал с главнейшими направлениями со-временной борьбы за человека, борьбы с дегуманизацией жизни на планете, даже с усилиями углубить, создать экологическое сознание людей.
Через Платонова в наши дни прошла своеобразная демаркационная линия? Между гуманизмом и дегу-манизацией, напором самоуверенных хаотических сил и общечеловеческими ценностями, среди которых на первом месте само право человека на жизнь, вера в законность и «неотменимость» его места на земле. Публикация «Котлована», «Чевенгура», лучших произведений писателя, многое изменила не только в со-ставе и строении современной отечественной культуры, но и в нашей философии надежды, в гуманистиче-ской ориентации людей.
Лев Толстой в 1857 году обратил внимание на редкое несовершенство человеческих притязаний, сис-тем, законов и норм, самоуверенно накладываемых на необозримый океан жизни, живущей по своим зако-нам:
«Несчастное, жалкое создание человек с своей потребностью положительных решений, брошенный в этот вечно движущийся, бесконечный океан добра и зла, фактов, соображений и противоречий! Веками бьются и трудятся люди, чтобы отодвинуть к одной стороне благо, к другой неблаго... Ежели бы только он по-нял, что всякая мысль и ложна и справедлива! Ложна односторонностью, по невозможности человека об-нять всей истины, и справедлива по выражению одной стороны человеческих стремлений. Сделали себе подразделения в этом вечном хаосе добра и зла, провели воображаемые черты по этому морю и ждут, что море так и разделится. Точно нет миллионов других подразделений, совсем с другой точки зрения, в другой плоскости».
Андрей Платонов умножает силу нашего духовного, нравственного зрения, чуткость к мнимым «под-разделениям», Предписаниям, упрощенным и обманчиво ясным стандартам. Он не дает готовых решений, зная, как изменчив океан добра и зла. И как часто многие четкие предписания, громкие пророчества, тем более «линии», прочерчиваемые сквозь океан в бюрократическом рвении, оказываются или насилием над сокровенным в человеке, или иллюзией прогресса, разумного управления жизнью.
Метки: творчество андрея платонова |
|
«Жизнь. Творчество. Личность поэта».
Борис Леонидович Пастернак - лауреат Нобелевской премии в области литературы 1958 г., так и не получивший эту самую престижную премию под давлением советского руководства. После смерти писателя диплом о присуждении Б.Л. Пастернаку Нобелевской премии был вручен его сыну, но денежный эквивалент премии так и остался невостребованным.
Родился 29 января (10 февраля) 1890 г. в Москве. Когда Борису было три года, родился его младший брат Александр, а отцу вскоре предложили стать преподавателем Московского училища Живописи, Ваяния и Зодчества. Он получил мастерскую в главном здании и небольшую квартиру в двухэтажном надворном флигеле, куда семья переехала осенью 1894 г. Леонид Пастернак становился все более заметной фигурой артистической Москвы. Оп был талантливым художником, много работал и успевал зарисовывать почти все, что видел дома, на прогулке, на вечерах и собраниях.
Мать, Розалия Исидоровна, после нескольких блестящих концертных сезонов, перестала выступать перед публикой, посвятив себя семье, которая становилась все больше и больше, детей у них было четверо. Среди тех, кто бывал в доме Пастернаков, были Л.Н. Толстой, А.Н. Скрябин, художники Поленов, Левитан, Серов. Неудивительно, что в такой семье Борис одновременно с гимназией практически прошел и курс консерватории, и только повышенными требованиями к самому себе можно объяснить тяжело давшийся Борису Пастернаку отказ от завершения музыкального образования и композиторской стези. Пастернак поступает на философское отделение историко-филологического факультета Московского университета, три летних месяца 1912 г. стажируется в Германии, У него была возможность получить докторскую степень и профессорскую кафедру по философии. Но, блестяще окончив университет весной 1913 г., Пастернак целиком отдал себя литературе.
Одновременно в созданном несколькими молодыми людьми издательстве «Лирика» вышел альманах, в котором напечатаны его пять стихотворений. Одним из них Борис Пастернак потом неизменно открывал каждый свой лирический сборник:
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
В начале 1914 г. в том же издательстве выходит первая книга стихов Пастернака — «Близнец в тучах», а в конце 1916 г. — вторая книга «Поверх барьеров». Написанная летом 1917 г. книга лирики «Сестра моя жизнь» поставила Пастернака в первый ряд русских поэтов того периода. Вышедшая вслед книга «Темы и вариации» публике по-прежнему нравилась, но для автора стала причиной недовольства самим собой. Искренняя и нежная дружба связывала Бориса Пастернака и Анну Ахматову. Возникшая в 1922 г., она не прерывалась более 30 лет, до самой смерти Б.Л. Пастернака. С 1936 г., когда начались печально известные политические процессы, связан надлом в его творчестве. Он уходит в переводчики. Личное творчество проявилось только в самый канун войны. Первые послевоенные годы были очень тревожными для поэта, жившего в постоянном напряжённом ожидании ареста. В такой нервной обстановке Борис Леонидович написал свой самый известный прозаический труд — роман «Доктор Живаго» и стихи, включенные в роман от имени главного героя. Их можно считать преодолением страха смерти. История «Доктора Живаго» поучительна. Роман был закончен зимой 1955 г., а в начале 1956-го направлен в «Новый мир». Его тогдашний главный редактор Константин Симонов, сменивший на этом посту А.Т. Твардовского, не решился на публикацию, и его издание на Родине задержалось на 30 лет. В ноябре 1957 года вышел итальянский перевод романа, за которым последовали другие. Уже с 1946 г. Пастернак семь раз выдвигался на Нобелевскую премию, которая была ему все же присуждена в 1958 г. Разразился громкий политический скандал. Пастернака заставили подписать не им составленное заявление об отказе от премии и оставили без средств к существованию, фактически запретив даже издания переводов. В январе 1959 г. Б. Пастернак написал свои последние стихи. Символично называлась его последняя стихотворная книга, вышедшая при жизни, — «Когда разгуляется». К сожалению, разгулялось уже после смерти писателя. Борис Леонидович Пастернак умер 30 мая 1960 г.
Первые шаги Пастернака в литературе были отмечены ориентацией на поэтов-символистов
А. Белого, А.А. Блока, В.И. Иванова и И.Ф. Анненского, участием в Московских символистских литературных и философских кружках. В 1914 г. поэт входит в футуристическую группу «Центрифуга». Влияние поэзии русского модернизма отчетливо проступает в двух первых книгах стихов Пастернака «Близнец в тучах» (1913) и «Поверх барьеров» (1917). Однако уже в стихотворениях 1910-х годов появляются и основные черты, присущие пастернаковскому поэтическому видению мира, — мира, где все настолько переплетено и взаимосвязано, что любой предмет может приобрести свойства другого, находящегося рядом, а ситуации и чувства описываются с помощью нарочито «случайного» набора характерных признаков и неожиданных ассоциаций насквозь пронизанных эмоциональным напряжением, которое их и объединяет («И чем случайней, тем вернее // Слагаются стихи навзрыд» — стихотворение «Февраль. Достать чернил и плакать!..»). Пастернаковский образ мира и способ его поэтической передачи находят наиболее полное воплощение на страницах третьей книги стихов «Сестра моя — жизнь...» (1922), посвященной лету 1917 г. между двумя революциями. Книга представляет собой лирический дневник, где за стихотворениями на темы любви, природы и творчества почти не видно конкретных примет исторического времени. Тем не менее Пастернак утверждал, что в этой книге «выразил все, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого». В соответствии с эстетическими взглядами автора, для описания революции требовалась не историческая хроника в стихотворной форме, а поэтическое воспроизведение жизни людей и природы, охваченных событиями мирового, если не вселенского масштаба. Как ясно из заглавия книги, поэт ощущает свое глубинное родство со всем окружающим, и именно за счет этого история любви, интимные переживания, конкретные детали жизни весной и летом 19I7 г. претворяются в книгу о революции. Позже поэт назвал подобный подход «интимизацией истории», и этот способ разговора об истории как о части внутренней жизни ее участников применялся им на протяжении творческого пути неоднократно.
Чтение и анализ стихотворения из сборника «Сестра моя – жизнь…» (1922 г.). По выбору.
Чтение и анализ стихотворения из сборника «Сестра моя — жизнь...» (1922).
С начала 1920-х гг. Пастернак становится одной из самых заметных фигур в советской поэзии, его влияние ощутимо в творчестве очень многих младших поэтов-современников — П.Е. Антокольского, Н.А. Заболоцкого, Н.С. Тихонова, А.А. Тарковского и К.М. Симонова. Для самого Пастернака 1920-е гг. отмечены стремлением к осмыслению новейшей истории, идущим бок о бок с поиском эпической формы. В поэмах «Высокая болезнь» (1923—1928), «Девятьсот пятый год» (1925—1926), «Спекторский» (1925—1931), «Лейтенант Шмидт» (1926—1927) революция предстает как логическая часть исторического пути не только России, но и всей Европы. Наиболее выразительным знаком несправедливости социального и духовного устройства России, определяющим нравственные основания и нравственную неизбежность революции, становится для Пастернака «женская доля» (в традициях Н.А. Некрасова, Ф.М. Достоевского и гражданской лирики второй половины ХIХ в.). Чтение и анализ отрывка из любой поэмы Б.Л. Пастернака (по выбору).
Мучительному разрыву с первой женой (художницей Е.В. Пастернак) и сближению с З.Н. Нейгауз (в первом браке — жена Г.Г. Нейгауза) посвящена новая книга лирики — «Второе рождение» (1932). Ее выход обозначил начало периода деятельного участия Пастернака в общественно-литературной жизни, продолжавшегося до начала 1937 г. Поэт выступает с речью на Первом съезде Союза советских писателей (1934), в качестве члена правления принимает участие практически во всех мероприятиях Союза. Отстаивание им творческой независимости писателей, их права на собственное мнение нередко вызывало резкую критику партийных кураторов литературы. В годы все нараставшего сталинского террора Пастернак неоднократно вступался за невинно репрессированных, и его заступничество оказывалось порой небесплодным. С середины 1930-х гг. и до самого конца жизни одним из главных литературных занятий Пастернака становится переводческая деятельность. Он переводит современную и классическую грузинскую поэзию, трагедии В. Шекспира («Отелло», «Гамлет», «Король Лир», «Макбет», «Ромео и Джульетта»), «Фауста»
И. Гете и многое другое, стремясь при этом не к точной передаче языковых особенностей оригинала, но, напротив, к созданию «русского Шекспира».
В 1940—1941 гг. после долгого перерыва Пастернак вновь начинает писать стихи, которые вместе с циклом «Стихи о войне» составили книгу «На ранних поездах» (1943). Стихи этого периода, свидетельствующие о верности поэта кругу избранных тем и мотивов, отмечены стремлением к преодолению сложности языка, свойственной его ранней поэзии.
Чтение и анализ любого стихотворения из книги «На ранних поездах» (1943).
Прочитать лирические стихи в романе «Доктор Живаго».
Проза и поэзия причудливо соединились в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго». Интересно, что живаговский цикл написан Пастернаком в период с 1946 по 1953 г., т.е., спустя 20—30 лет после описываемых в романе событий. Но они очень органично связаны со всем прозаическим текстом романа, читатели даже забывают, кто на самом деле написал эти стихи.
Критики выделяют две основные функции стихотворений этого цикла: дополнительно-смыкающий инструмент и инструмент для выявления подтекста, глубинных содержательных пластов, скрытых в прозаическом тексте. Весь цикл открывается стихотворением «Гамлет». В «Гамлете» Живаго отражено начало жизненного и творческого пути героя, символически ознаменовано его духовное пробуждение. «Гефсиманский сад» — вольное поэтическое переложение 26-й главы Евангелия от Матфея, представляет скрытый диалог и полемику с идеей блоковской поэмы «Двенадцать». «Зимняя ночь» выполняет функцию скрепления различных сюжетных линий романа. По сюжету романа «Доктор Живаго» стихотворение «Зимняя ночь», написанное Юрием Живаго, рождает в нем поэта. Образ-символ горящей свечи, проходящий через весь роман, кульминационное воплощение получает под пером Юрия Живаго.
Стихотворение «Сказка», как и некоторые другие, выполняет функцию «ключа», непосредственно связывая те или иные реалии романа. Анализируя и сопоставляя стихотворения Юрия Живаго, вдумываясь в их смысл и постигая их символическое значение, мы видим, как трагический фатализм лирического героя «Гамлета» постепенно преодолевается. Это светлое чувство уже не омрачается ни тяжким бременем непонимания и отчуждения (зачастую со стороны самых близких людей), ни предчувствием «автора» — Юрия Живаго — своей скорой кончины.
«Доктор Живаго» — уникальное во всех отношениях произведение. Оно полно философского, религиозного, поэтического смысла, уникально по сочетанию прозы и поэзии. Сочетание прозы и поэзии воспринимается читателями не столько как оригинальный композиционный прием, сколько как символ истинного искусства, существующего в жизни.
2. Литературно-критический анализ стихотворений цикла.
«О Борисе Пастернаке как о бесспорно художественном явлении заговорили в начале 20-х годов, после появления сборника «Сестра моя — жизнь...».
Сборник получил название по первой строчке следующего стихотворения (приводим первые три строфы):
Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех.
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.
У старших на это свои есть резоны.
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,
Что в грзу лиловы глаза и газоны —
И пахнет седой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней Святого писанья
И черных от пыли и бурь канапе.
Первая строчка звучит как поэтическая декларация: единство поэта и природы. Художник не выдумывает образы, он черпает их повсюду: на улице, в поезде, в лесу... У него свой взгляд на мир, неповторимо-индивидуальный, личный...»
• Докажите (или опровергните) справедливость мыслей критиков о единстве поэта и природы.
• Подберите цитаты из стихотворений Б.Л. Пастернака о природе, в которых есть образы, увиденные автором на улице, в поезде, в лесу.
• Чем взгляд Б.Л. Пастернака на природу отличается от взгляда любого его современника, например, С.А. Есенина?
2. Литературно-критическая деятельность учащихся.
Задание: докажите неразрывность связи природы и человека по отрывку из стихотворения
«Пока мы по Кавказу лазаем...»:
Пока мы по Кавказу лазаем,
И в задыхающейся раме
Кура ползет атакой газовою
К Арагве, сдавленной горами,
И в августовский свод из мрамора,
Как обезглавленных гортани,
Заносят яблоки адамовы
Казненных замков очертанья...
Прослеживается ли в этом отрывке образ Сталина (стихотворение написано в 1930-х гг.)? Видел ли поэт в Сталине черты характера, которые станут очевидны лишь спустя несколько десятилетий?
Как связаны человек и природа в стихотворении «К октябрьской годовщине» (1927):
Густая слякоть клейковиной
Полощет улиц колею.
К виновному прилип невинный.
И день, и дождь, и даль в клею.
Ненастье настилает скаты,
Гремит железом пласт о пласт,
Свергает власти, рвет плакаты,
Натравливает класс на класс.
Костры. Пикеты. Мгла. Поэты
Уже печатают тюки
Стихов потомкам на пакеты
И нам на кйту и пайки.
Домашнее задание. Проанализировать одно из стихотворений Б.Л. Пастернака о природе.
Любовь и поэзия, жизнь и смерть в философской лирике Б.Л. Пастернака
Удостоенный Нобелевской премии в области литературы, поэт фактически был от нее отлучен тогдашним руководством страны. Неудивительно, что на все происшедшее с ним Борис Пастернак откликается стихотворением, которое так и называется – «Нобелевская премия». Писатель сравнивает себя с загнанным в угол зверем, однако, не смотря на это, он сохраняет в себе веру в торжество добра:
Я пропал, как зверь в загоне
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони.
Мне наружу хода нет.
Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду,
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора,
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра. (1959)
Дух добра... Он всегда присутствовал в поэзии Пастернака, начиная от первого его стихотворения «Февраль. Достать чернил и плакать!..» до последнего цикла «Когда разгуляется». Стихи Пастернак действительно слагал «навзрыд». Трудолюбие поэта неиссякаемо. Он много лет работал но жесткому расписанию, не давая себе поблажки даже в дни и всенародных праздников. Отличительной чертой его лирики является подлинность переживания героев, событий, всего происходящего в жизни. Можно восхищаться удивительной гаммой чувств, присутствующих в одном из его поздних стихотворений «Без названия»:
Недотрога, тихоня в быту,
Ты сейчас вся огонь, вся горенье.
Дай, запру я твою красоту
В темном тереме стихотворенья.
Так обращается поэт к любимой. Вероятно, они не юны, герои этого стихотворения, но «все равно, на свету, в темноте /Ты всегда рассуждаешь по-детски», - считает автор. Даже слово «любовь», по мнению Пастернака, не в состоянии отразить его чувства к этой женщине, поэтому
Я придумал кличку иную.
Для тебя я весь мир, все слова,
Если хочешь, переименую.
Мудрые говорят, что культура мужчины определяется по его отношению к женщине. У Пастернака это чувство всегда возвышенно. Когда ему было 27 лет, он мог написать такие строчки:
Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,
У которой суставы в запястьях хрустят,
Той, что пальцы ломает и бросить не хочет,
У которой гостят, и гостят, и грустят. («Заместительница», 1917)
А в 1956 г. Борис Леонидович так определил свое отношение к женщине:
О женщина, твой вид и взгляд
Ничуть меня в тупик не ставят.
Ты вся — как горла перехват,
Когда его волненье сдавит. («Ева», 1956)
У Бориса Леонидовича много стихов о поэзии и поэтах: «Определение поэзии», «Определение творчества», «Любимая - жуть! Когда любит поэт», стихов, посвященных В. Шекспиру, А. Ахматовой,
М. Цветаевой. На примере последней Пастернак говорит о роли поэта в нашей стране и жизни:
Он вырвется, курясь, из прорв
Судеб, расплющенных в лепёху,
И внуки скажут, как про торф:
Горит такого-то эпоха.
Поэзия Пастернака вызывает неоднозначную реакцию даже у одного читателя. Значит, творчество Бориса Леонидовича сейчас нам нужно.
2. Анализ одного из стихотворений Б.Л. Пастернака о поэте и поэзии из вышеуказанного списка.
Анализ одного из стихотворений Б.Л. Пастернака
Письменный анализ стихотворения «Другу».
Стихотворение Б.Л. Пастернака «Другу» (1931) посвящено известному писателю Борису Пильняку:
Иль я не знаю, что в потемки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я — урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней? (...)
Поэзия Пастернака вызывает неоднозначную реакцию даже у одного читателя. Значит, творчество Бориса Леонидовича сейчас нам нужно.
2. Литературно-критическая деятельность учащихся. Анализ одного из стихотворений Б.Л. Пастернака о поэте и поэзии из вышеуказанного списка.
Домашнее задание. Подготовиться к письменному анализу одного из стихотворений поэта.
Анализ одного из стихотворений Б.Л. Пастернака
Письменный анализ стихотворения «Другу».
Стихотворение Б.Л. Пастернака «Другу» (1931) посвящено известному писателю Борису Пильняку:
Иль я не знаю, что в потемки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я — урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней? (...)
Пастернак переживает свою несхожесть со всеми, ощущает ее как некое уродство: «Очень трудно человеку — жить с сознанием, что вся рота шагает не в ногу, и один только он (...) знает истину. Особенно, если “рота” эта — 160-миллионный народ. Очень мучительно ощущать свое социальное одиночество, очень болезненно это чувство отщепенства, даже если в основе его лежит прозорливость, ощущение безусловного знания истины».
В самом деле, на одной чаше весов «счастье сотен тысяч», а на другой — «Пустое счастье ста». Как говорил герой Ф.М. Достоевского Родион Раскольников, «...да ведь тут арифметика!». Именно об этой арифметике в своих письмах «невменяемому» М. Горькому твердил В.И. Ленин.
Пастернак оправдывался, пытаясь доказать всем, и прежде всего самому себе, что он озабочен соображениями высшей, мировой справедливости. Он убеждал себя, что всякий нравственный закон, сама поэзия велит ему отказаться от себя, дабы «счастье сотен тысяч» предпочесть «пустому счастью ста». Создается впечатление, что поэт готов усомниться в своей правоте, успокаивая себя нехитрым доводом: а может быть, так надо?
Резким контрастом этой оправдательной интонации начальных строф звучит последняя строфа:
Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.
Вакансия поэта опасна. Для кого? Почему? Опасна для власти потому, что самовластье понимает: поэзия — это власть над умами, над душами. Опасна потому, что, как говорил О. Мандельштам, «поэзия есть сознание своей правоты». Опасна потому, что поэт отмечен печатью избранничества (и в этом смысле он «урод», непохожий на других) и пишет так, как диктует ему внутренний голос, а не задачи пятилетки, «злободневности». Опасна потому, что поэт оказывается беспристрастным свидетелем происходящего.
В последней строфе недвусмысленно сказано и о том, что смертельно опасным становится положение поэта. Тоталитарное общество 1930-х гг. делает бездомным и нищим О. Мандельштама.
М. Пришвин покупает заброшенный домик далеко от Москвы и пишет дневниковые миниатюры. В опасную близость к власти бросается И. Бабель и — погибает. А. Платонов объявлен «классово-враждебным элементом». Тут вполне уместен гамлетовский вопрос: быть или не быть? Быть поэтом, т.е. свидетелем происходящего, или стать героем злободневности, перестав быть поэтом? Что выбирает Пастернак?
Домашнее задание. Прочесть роман Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго».
Метки: б. пастернак. жизнь и творчество. |
|
|
Метки: язык и речь. типы речи. |
|
|
Метки: язык и речь. текст и его строение. |
|
|
|