Как не потерять себя, пытаясь обрести? Этот вопрос я задавал себе сотни раз. Дрожь в голосе, бегающий взгляд, растерянность... Меняет ли нас любовь? Все кажется бредом. Даже само устройство мира.
Но есть миг, когда все проясняется, когда сердце перестает трепетать от гнева и сомнений, когда ярость превращается в блаженство, когда ты обретаешь себя в том, кого любишь.
Творчество, думы, мастерство не рождаются сами собой, их питает разум и чувства, дает силы только любовь.
Я нашел себя в борьбе. В тяжелой схватке с собой я обрел истину. Заключалась она в одном: любовь всесильна, способна творить чудеса. Обретя это чувство я стал сильнее, я готов бороться за лучшее в себе, за лучшее для того, кого люблю. Больше нет места сомнениям - я нашел себя...

14 мая пятница : Город полон тобой, твое присутствие чувствуется в воздухе – везде пахнет сирень. Робкая зелень доверчиво открылась навстречу первому теплу, осторожно, несмело, как будто справедливо опасаясь коварства колючих заморозков, приходящих, как поздние гости, всегда не вовремя.
Я ищу тебя в отблеске ее лакированных туфель, в отражении его темных очков, в блеске витрин роскошного магазина, в окнах несущихся мимо машин, в лицах людей, выходящих из разных дверей, в бликах солнца на зеркальной поверхности трамвайного рельса, в глубинах глаз – смеющихся и грустящих, веселых и слезоточащих, карих, зеленых, серых и даже бесцветных – в маленьких волнах от прошедшей по холодной реке моторки.
Я ищу тебя на рекламных плакатах, на стендах «С днем победы!» в рекламных же целях от Молокозавода, Пищепрома и Масложиркомбината, в пустых ночных троллейбусах, назойливо предупреждающих голосом водителя, что сегодня – ТОЛЬКО СЕГОДНЯ И ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС! – все троллейбусы идут в депо.
Твое лицо прозрачным призраком наполняет все вокруг – он в воздухе, на фоне неба, в окнах, на лицах. Твой портрет – огромный, абсолютно четкий – плывет передо мной, куда бы я ни направил шаги. Сегодня ты в каждой капле, в каждой молекуле, каждом атоме.
Когда я стану совсем старым, немощным, ни на что не годным и ничего не желающим, я начну перебирать твои фотографии и вспоминать, как твоя юность, уверенность, нахрапистость и непристойность были и моими качествами, моим жизненным кредо, моей верой и религией. Я вспомню, как носил джинсы и майки, не задумываясь о том, что всегда приходится выбирать между удобством и желанием быть хорошо принятым «по одежке». Как оранжевые огни вечернего города беспокоили ожиданием непонятно чего, сулили горы, почти такие же золотые, вторили последним глубоким вдохам, издаваемым засыпающими жителями тесных и просторных квартир, общаг, малосемеек и неблагоустроенных домов. Я вспомню и твой такой вздох, не один и какой!
Я продолжаю искать. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Прощу прощения за нелепое сравнение. Чистых цветов, как и нот, всего семь, но и этого достаточно, чтобы ты звучал везде и чтобы твой портрет в воздухе переливался всеми цветами радуги. Их всего семь. А меня сегодня как-то слишком много. Наверное, потому, что я следую за тобой, а тобой полнится вселенная. Или мне просто кажется?

Вакуум… Это так неприятно. И страшно. Когда я впервые ощутил в себе это состояние? Пустота, холод, отсутствие звуков – не-жизнь. Надо было бороться… зачем-то. Но – зачем? А ведь я жил когда-то: смеялсяи грустил, радовался и страдал, стремился, мечтал, желал, хотел – жил… По-настоящему.

Неожиданно, как мираж - вижу Тебя – совершенно четко, слышу голос, интонации… Кажется? Или - даже чувствую… ощущаю взгляд.

Ты всегда смотрел резко и в упор, и я таял – сразу, чувствуя - о чем Ты смотришь.

Ты любишь смотреть в небо. Мне это казалось одновременно - избито романтичным, милым и смешным. И я улыбался – внутри, чтобы не обидеть Тебя. Однажды, в состоянии, которое бывает после близости, я молча сел рядом и стал смотреть туда – в Твое небо. И растворился в этой бесконечности – и почувствовал какую-то безграничную тоску. Неужели Ты чувствовал то же? Почему? Хотя – я знал, все знал.

Я никогда не мог понять – когда ты спишь. Засыпал под твой ласковый шепот, просыпаясь – наблюдал за тобой, слегка приоткрыв глаза. Ты лежал и смотрел туда – в свое небо. Т

Я тихо вставал, уходил в другую комнату, чтобы не беспокоить тебя. Ты немедленно шел за мной, предугадывая и преследуя мои желания – нес одеяло – потому что холодно, открывал окно – потому что душно. В другой раз, я лежал долго – долго, тихо, закрыв глаза, боясь помешать тебе.

Ты говорил, что любишь меня. И я знал – это так. Это – безусловно. Ты говорил – «люблю» – постоянно. Я шептал: - зачем ты, все слышат, это неправильно. У нас так мало времени, чтобы сказать все, что хотим. Только до конца жизни. Потом говорить уже не будем, только чувствовать – обязательно.

Я думаю о Тебе – всегда. Говорю с Тобой – часто. И иногда обижен на Тебя. Зачем мы встретились? Зачем испытал то, о чем мечтать – невозможно – с Тобой? Может, все было бы проще, легче. Смог бы что-нибудь создать, построить, успокаивая себя, что у меня не хуже, чем у других. И тихо метался бы в своем тайном, нераскрытом, не давая ему выхода, забывая об этом к утру.

Только я совсем ничего не хочу, без Тебя. Я так устал куда-то стремиться, придумывать цели, желания, мечты, создавать бесконечное количество синтетических стимулов – чтобы хотеть – хоть чего-нибудь. Только зачем, для чего – все это…

Но совсем недавно - мне показалось – я нашел – выход. Я – увидел. Я подбирался к нему тихо, чтобы нечаянно - не спугнуть – внезапно возникшую точку в потоке моих агоний. И я знаю теперь – что – и для чего. И это так прекрасно. И мне кажется странным, что я раньше не видел этого выхода, такого простого и – единственного. И я физически ощущаю Твое тепло оттуда, из этого неожиданно возникшего коридора. И я чувствую Тебя – близко, совсем близко… И я хочу быть с тобой. И это так просто.
Остальное – миражи…

Я странно вижу в эти мгновения, растекающиеся в часы, сразу два твоих образа, и от этой раздвоенности голова идет кругом. Хотя я итак почти теряю голову, и рад этому - давно не звучала так ярко музыка в сердце.

Мне трудно время, когда ты уходишь, такой стремительный. Мгновение - и ты уже срываешься в погоне за своей быстрой и легкой мыслью.
Я не могу просить изменить это - ведь это часть твоей натуры, более того, я осознаю, что именно эта легкость мысли меня и привлекает изначально
Но я остаюсь в сверкающем потоке воспоминаний и чувств, и... я ничего не могу в это время делать - ни читать, ни даже петь.
Меня выручает только музыка- я сажусь в маршрутки и слушаю, слушаю, до бесконечности , до того, как мне кажется, сам растворяюсь в этой музыке, сотканной из малейших оттенков эмоций и чувств..

В день, когда я жду встречи, уже одна мысль приводит в волнение, но я безумно счастлив - и не только в радости совместных мгновений, но и в предвкушении, и в ожидании, и в воспоминании.
Я продолжаю видеть почти реально, как ты спешишь по дождливой темной улице, как подставляешь горячий лоб прохладе ветра, как садишься в машину, спешишь ...и вдруг, на мгновение, неожиданно всплывет воспоминание о нашей встрече, какой-то образ, которого не ждешь, и от которого становится странно и радостно...
Ты вновь возвращаешься ментально к делам, обязанностям и обязательствам...
Воспоминание вернется вдруг, вновь неожиданно, в момент самый непредсказуемый.
А знаешь, что я сразу чувствую это мгновение?
И даже вдали, замру от резонанса, от усиленного толчка, от мысли, посланной мне
Я не знаю, как устроена эта мистика мгновенной связи настроенной в резонанс души, но уже давно знаю, что душа может продолжать общение, даже находясь вдали.

Благодарю за алую розу - она великолепна и делает мои воспоминания более реальными.

Знаешь, я вижу энергетику чувств, как золотой ореол, как отблеск солнца, который трепещет в теплом воздухе над морем. Я вижу эту энергию, как гармонию всех цветов или всех струн души.
Мне странно вовсе не это свойство, а то, что ты не осознаешь этой очевидности. Твои слова порой звучат контрастом яркому свету, что я вижу в твоих глазах.

Максимальный резонанс мелодий создает волну такой энергии, что все звенит и внутри, и в воздухе вокруг. И музыка гармонии, или любви звучит в небе, благодарному солнцу, его озарившему.
Я, как птица, люблю....небо, и также стремлюсь к солнцу, к его теплу и нежности Мне не достает его ласкового тепла.
Мое сдержанное солнце опасается дать слишком много тепла, хочет уберечь птицу от огня. Это необязательно - сердце болит не от страха высоты, а от невыраженного полета.
В полете, я очень люблю... мир, весь у ног, все небо распахнуто надо мной, и я доверяю бесконечно солнцу, и жду его тепой нежности, и не страшусь силы пламени.

Целую нежно алую розу в прозрачном бокале нашей встречи.

Солнышко, сегодня ночь твоего имени… Это чистый, незамутненный сюр – поездка сквозь ночь, дорога в свете фар, Земфира в наушниках, красивый цветок на заднем сидении такси…
а мне в этом городе не надо никого кроме тебя. Не хочу никого, не нужно.
Фонари проспекта на удивление тусклые и, подстраиваясь, чувствую как гаснут в глазах озорные искорки, и город надоел со всех сторон.

Я соскучился по тебе. Визуально. Тактильно. Безумно. Это не честно, что ты далеко, неправильно. Хочу к тебе…

Я умираю здесь от безысходности…

Осталось две привязки к реальности, не дающие совсем съехать с катушек –звонки,и редкие сообщения...

…Я так хочу тебя хотя бы услышать…

Появилось что-то новое – ложусь в постель, смотрю сквозь ресницы на окно, подсвеченное рыжими и зелеными огоньками; стараюсь не шевелиться, потому что кровать поет скрипучим голосом что-то диссонансно – веселое; и не могу спать. В эти моменты тебя во мне слишком много, ты болишь у меня внутри… Я понял, что помню на ощупь твое лицо, я помню твой голос клетками кожи, не было ласки нежнее, чем твой голос, обволакивающий мое тело; с моих волос не стираются отпечатки твоих ладоней… Я больше не вещь-в-себе – я снаружи, а внутри у меня – ты…

Я умираю здесь от безысходности…

Я иду домой, тонуть в объятиях скрипучей кровати, смотреть на огни города, думать о тебе.
Ночь… ночь… ночь…

Мне без тебя невыносимо.

В этом городе не осталось радости, в этом городе под рыжими фонарями бродит усталая осень, здесь люди не вслушиваются в музыку вечера, заглушая ее кабацкими песенками, здесь чужие взгляды не драгоценны, здесь…здесь я застрял в коме. И повис в ней вне времени и пространства, а вот сегодняшние вечер и ночь вдруг выдернули меня на какой-то островок материальности, и только тут до меня дошло, что в этой спячке я сохранял тебя в себе не ощущая этого. А сегодня я тебя нашел!
Солнышко, сегодня ночь твоего имени…

Ты ищешь свое предназначение –
счастливый... А я его знаю, но
поделать ничего не могу.
Усталый ангел.


«Ты стоишь на перекрестке города бога, в котором бог думает о тебе"
Умиротворение. Становление целей в голове, не новых, но более твердо.
В толпе народа нельзя заострять внимание на прохожих. Необходимо иметь четкое представление о своих желаниях. И идти и не смотреть никуда, иначе можно споткнуться, очень больно упасть и рискнуть быть затоптанным миллионами таких же стремящихся добиться своего.
тело сводит желание того, насколько сильно ты мне нужен.
Дышать тяжело. сорвать бы параллельные прямые, слепить пластелиново в целое, свести как рельсы сводятся сами по себе. А нельзя. Это было неадекватным молчанием с моей стороны. Нервы сыпались в песочные часы веселого времяпрепровождения. Однако вранье родителям стоило того, чтобы держать твою руку. Чтобы ты обнимал меня, засыпая. И делал это как никто прежде. Ты в моей голове пророс. И там больше нет места кому-то еще.

_____________________________________________________________________________________

1.Я - твой кумир, которого ты боготворишь. я - твой б-г, которому ты поклоняешься. ты равняешься направо - на меня. а я хочу тебя сделать. сотворить по своему образу - где мне взять другой. я хочу тебя сравнять. ты - б-г, по ошибке считающий себя человеком. и это не любовь, это воздаяние.
я хочу сделать тебя собой. от моей крови у тебя кружится голова. ты мелешь чепуху, что я - б-г, а ты человек, и что то твой выбор. я полуулыбаюсь, я-то знаю, что ты тоже б-г, но только не верующий. я совсем не пью, у меня есть цель. я забираюсь в твои глаза, я пью твои слезы, я прикосаюсь к тебе кожей и проникаю в тебя. и ты теряешься. и ты мчишься мне навстречу. сейчас ночь, а ночью все люди хотят верить. я снимаю с тебя одежду, ты пытаешься вырваться, но у меня есть цель и сила достигнуть ее. и я впиваюсь в тебя. я парализую твою волю. есть только моя воля. и своей волей я велю тебя быть б-гом. я - человек. мы два человека - 2 бога. в твоих зрачках отражаются придорожные фонари. ты прерывисто дышишь, ты становишься мной. видишь - моя кровь - твоя кровь, моя плоть - твоя. ты видишь, как легко. ты просто будь со мной, не надо этого человеческого, ни слова. ты просто дыши, а я отведу тебя за руку. видишь, это легко.
я просыпаюсь, но тебя нет рядом.
в ванной шумит душ и валяется одежда.
тебя нет рядом…
я одеваюсь и выхожу. я спешу - меня ждут. кто-то просит хлеба, что-то любви. я прикрываю ладонью глаза - солнце. я иду и гадаю, что сейчас в твоей голове. б-г не умеет читать мысли, ну ты уже знаешь. надо будет вечером тебя спросить.
ты отводишь глаза. ты говоришь, что это невозможно. что ты человек, а я б-г. что ты не можешь быть б-гом. а мне? что остается мне? признать, что это ошибка? что б-гами рождаются, а быть людьми выбирают. земля держит слишком цепко. можно ударить рукой об стену, но ты все равно назовешь мою кровь вином. ты не оставляешь мне выбора.


не верь тем, кто говорит, что б-ги жестоки.

2. Первым чувством, конечно же, было восхищение – восхищение, накрывающее с головой и не оставляющее места другим мыслям и желаниям кроме желания быть рядом, не вместе, а рядом – чтоб только ни кусочка, ни слова Твоего не пропустить. Я думал сначала, что оно обусловлено желанием стать похожим. Здесь следует заметить, что я всегда был младше, всегда был ребенком. А дети – они аналитики, а не практики, у них нет опыта и оттого одни выдуманные теории в голове, которые они самозабвенно всем толкают. Так вот, эти идеи не обошли и меня стороной, и любовь разделялась у меня на желание стать_похожим и желание обладать. На деле все оказывается совсем не так.
Сначала я жутко боялся прикоснуться к Тебе, отдергивал руку, когда Ты приближался, словно боясь обжечься, но в то же время старался выделиться из толпы. Почему боялся? Потому что мы из настолько разных миров, настолько разных вселенных – нам не о чем было бы говорить. Ты словно живешь седьмую жизнь с сохранившимся опытом предыдущих шести, я же начинаю первую. Что я могу, кроме как слушать тебя, соглашаться со всем, тупо кивать и повторять «гениально»? Что я могу Тебе дать? Мы разговариваем – Ты рассказываешь о своих проблемах, а я кусаю губы, я придумываю – нет, не как помочь Тебе – об этом думать у меня не хватит отваги, я придумываю что сказать Тебе, что ответить, чтобы просто на уровне, чтоб Ты не замолчал, не закрылся от меня, и чтобы Ты не просек, что лишь говорить с Тобой – для меня наивысшее счастье, что я потом буду жить этим разговором долгие месяцы.
Мы пьем – Ты пьешь быстрее, потому что Тебе привычно, Тебе нет особой разницы, с кем, а я разглядываю Тебя сквозь почти полный стакан, я старательно ловлю дым от твоей сигареты. Мне нельзя напиваться – я начну говорить глупости и много, я потеряю контроль, поэтому я все больше курю и слушаю – ловлю Тебя за цитаты и бережно укладываю себе куда-то под сердце в ячейку «Ты»…
Когда Ты прикасаешься ко мне, я знаю, что не смогу Тебе отказать. Меня не существует без Твоих желаний, без Твоей воли – Ты сотворил меня, уничтожив меня прежнего. Уйди Ты – и что от меня останется? Воспоминания о Тебе? Ты знаешь это, ты также знаешь, что таких как я у Тебя целая свита – готовых бежать, лежать и выполнять любые Твои команды – и я не пойму, смешно Тебе от этого или грустно… Мы грустно шутим между собой – «у нас одна ориентация» - «нет, у нас одна религия». Понимаешь? Ты – не ориентация! Ты – религия! О каких иных отношениях может идти речь? Но Ты не понимаешь, Ты упорно ищешь в себе частички человеческого. А человеческого – только плоть, и Ты зовешь меня, и я протягиваю к Тебе руки, я прикасаюсь к Тебе – и не отдергиваю на этот раз…
Когда я просыпаюсь, ты еще спишь. Я осторожно пробираюсь к зеркалу – я вспоминаю, я пытаюсь разделить сон и явь. Под шум воды я пытаюсь понять, что во мне изменилось. Ведь что-то должно измениться – я видел Б-га, на миг сбросившего свой нимб и ставшего человеком. Или всего лишь притворившегося человеком?
Кому это надо было? Попробовать, чтобы лишний раз убедиться? Попробовать, чтобы Тебя потерять? Тебе же нужен кто-то Равный. А от меня Тебе никогда не получить всего того, что Ты хочешь от мира – просто потому что у меня этого нету и мне нечего Тебе дать, даже отдав себя. И мне останется вспоминать, а Тебе идти дальше.
___________________________________________________________________________

Люби меня вечно. Люби меня вечно. Люби меня вечно. Люби меня вечно…

Болят виски и затылок, словно проволочную петлю стягивают на черепе. Только кости не сдавливает, а, почему-то, распирает наружу. До шума в ушах. До постоянного, неотвязчивого запаха металла.
Да еще и тошнит.
Сжимаю изо всех сил край столешницы, опираюсь на локоть как на пюпитр. И веселость эта ненормальная. Которая всегда, как только опасно всерьез.
«Не хватает только в обморок. Мелодраматично», - ну, туплю, глупость всякая в голове крутится.
А все потому, что не боюсь. Правда, не боюсь упасть и в корчах на полу сдохнуть. Выработалась с детства эта смелость дурацкая. Смелость нищего перед темными подворотнями – кому на тебя нападать, что у тебя брать, убогий? Так и шагаем. «Все вперед, и вперед, и вперед». И через дорогу на любой свет, и после полуночи до дома через любую темень. В одиночку? Плевать, так даже лучше. Вниз с любой высоты. Где там наша высотобоязнь? И вообще все-что-угодно. Без страха. Без надежды, что остановят. Для куража…
И дальше что-то сбивчивое. Быстро-быстро. Будто если не успеет договорить, я и вправду упаду. Ни слова не помню. Только в конце:
Тихо так, и носом мне в плечо ткнулся и в слёзы. Волосы его непослушные шею щекочут, а сам затаился весь, словно, стоит мне пообещать и все будет хорошо. Словно…
И пришел страх. Настоящий…

Я был свободен.
Когда человек СВОБОДЕН по сути, по настоящему, многие доселе ужасающие вещи теряют свою значимость.
В одно мгновенье я превратился в облако, в небо, в сам воздух, нечто хрупкое и необьятное, дерзить и проливаться дождями в просторах своего собственного волшебного мира! Полусказка- полубред…
Мне стало неважно, КТО я, КЕМ назовут меня те или иные. Свобода даёт магическую уверенность. Полное осознание того, что всё получится. Очень похожее ощущение я испытывал в детстве в День Рождения - когда можно всё и за это ВСЁ ничего не будет.
С возрастом человек, я полагаю, обрастает корой обязательств, часто надуманных и ненужных. Он тяготится суетой сует и , порою, не замечает, как беспощадно мимо пролетает ВРЕМЯ.
Пьянящее чувство свободы, собственной силы и значимости переполнило меня до краёв, я им захлебнулся и срочно захотел поделиться. Мол, «на, радость моя, отпей из этой чаши!» .
Радость моя! Моя мечта. Моя самая тайная и пугающая любовь! Мечты должны осуществляться. Рано или поздно.
Что за свобода без сбывшейся мечты? Нам мало надо. Мало, когда наступает мгновенье, именуемое Счастьем.
Я нашел среди этих множеств миров и поворотов судеб тебя. Я должен действовать сейчас - потом может быть поздно, ПОТОМ. А мечты должны, должны осуществляться!
И что с того, что я буду вновь перед кем-то виноват? Перед теми, кто хочет меня, перед теми, кто хочет тебя! К чёрту!
Я ведь тоже! Я ведь тоже люблю тебя! Чем? Чем любовь моя хуже чужой любви? Банальное желание? Да! Но такое по силе желание, которого и у молодожёнов в первую брачную ночь, пожалуй, с трудом отыщешь! Надуманная любовь? Да, да! "Надуманная, ненастоящая!" Любовь , рождённая моим воображением- от начала и до конца. А разве не от такой НАСТОЯЩЕЙ любви предостерегали гении мира?

Мне казалось, что это если есть - то есть. и нельзя исчерпать. можно долго, всю жизнь, разбазаривать, разменивать на грошики, но утратить нельзя. хотя... кто сказал? вот теряют же гении свой дар. не помню имен, забыл фамилии - но были прецеденты в истории. жило это в них, жило, цвело, давало им самим силы жить – а потом, раз!... просыпаешься, и чувствуешь, что пусто внутри. это не наваливается сразу.. мне кажется, это осознается медленно, и оттого - оно еще более страшно... думаешь - нет, это сон, который еще продолжается.. или приснилось что-нибудь, а это - как бы эхо, уже тысячекратно повторившее само себя, и потому слабое и неразличимое почти. как предчувствие чего-то, неумолимо надвигающегося, что не остановить, от чего не убежать... как грозовая черная туча, плывущая из-за горизонта, закрывающая небо, затемняющая и утяжеляющая воздух... быть грозе... быть беде... и нелепо прятать голову под подушку, опускать хилые жалюзи, включать на всю музыку... потому что, если грянет, то будет слышно везде... если накроет пустота и болотистый воздух - то в любом месте, независимо от того, спасался ты, или тихо и обреченно ждал, пока он доберется до тебя, заполнит собой твои внутренние пустоты, вытеснит то живое, что там было, развивалось и росло... куда все девается? я жду этого, как жертва, склонив голову, ждет удара палача... мне не убежать. оно, это движущееся чудище, неизбежно во всех случаях кроме одного: когда оно решит отчего-то меня пощадить. так уже бывало раньше, и у меня теплится надежда, что такое может повториться. вот оно, уже близко, я чувствую на лице и в легких его зеленоватое дыхание, втягиваю голову, готовлюсь, что вот-вот раздастся скрип, скрежет и стоны, и я лишусь чего-то, вытянутого из меня насильно, небольно, но без моего на то согласие... минутная
пауза, все замирает, а напряжение воздуха можно погладить пальцами, попробовать на зуб и раздвинуть руками, пробираясь вперед... и... ничего... поднимаю веки - до сих пор не научилася смотреть ЭТОМУ в глаза - пустота... травинки колышутся, но уже виден кусочек голубизны в небе, уже рассеялось напряжение воздуха, ничто не давит на виски, я ощущаю, что жив, я осознаю, что ЧУВСТВУЮ внутри то самое, забытое, но каким-то чудом возрожденное снова.... я понимаю, что продолжу жить дальше. что меня отчего-то пощадили. стряхнув пыль с бархатистого рукава своего камзола, я поднимусь из травы, еще раз глубоко вдохну уже полностью очистившийся воздух, и пойду потихоньку к дому, к бумаге и перу, дабы описать пережитое, снова познать счастье видеть, впитывать гармонично переплетающиеся между собой слова, предложения, абзацы... я снова увижу рождение текста, я буду отцом ему, я буду акушером... да кем угодно я буду, только бы это повторялось снова и снова:...секундная тишина, нечто, напоминающее щелчок, и вот... готовые формы теснятся в голове. мое дело - правильно записать их, выдавить из головы их правильную последовательность, не дать смешаться... коктейль из слов и образов... именно так... личный опыт и авторский домысел - по вкусу... что получится? не знаю... все должно выстояться, вылежаться, выноситься и пропитаться воздухом реального мира. тогда - я пойму... стоит ли это затраченного времени, или это просто - остатки сна, эхом отзывающимся в голове, нагнетающим состояние тревоги и ожидания удара палача со спины... вздрогнув, открываю глаза... за окном нахмуривается небо, вот уже первые капли
дождя царапаются в закрытые окна... черная туча надвигается с запада. я опускаю жалюзи, включаю погромче депрессивные напевы и наливаю себе 50 в пузатый бокал... экран ноутбука призывно мерцает в сгустившихся вдруг сумерках... я чувствую то самое, особенное, специфическое брожение внутри... еще глоток коричневого эликсира... щелчки клавиш, сначала несмелые, медленные, раздумчивые, но все ускоряющиеся и ускоряющиеся, постепенно приобретающие особый рисунок, характерный при написании прозы... на экране возникают и уползают вверх слова и строчки: "Мне казалось, что это если есть - то есть. и нельзя исчерпать. можно долго, всю жизнь..."

...дождь за стенами все усиливается, и скоро его шорохи будут заглушать звуки, издаваемые клавиатурой, я буду писать, печатать... до тех пор, пока силы не оставят меня, пока ключи внутри не иссякнут, пока не заноют сбитые костяшки пальцев, пока не придешь ты, чтобы забрать меня домой, уложить в постель и приговаривать, что снова, мол, весеннее обострение, все будет хорошо, маленький укольчик, здоровый сон и я поправлюсь... трава поля, ушедшая туча, свежий воздух... все скручивается, смешивается и разбавляется шумом дождя, постепенно превращаясь в белые стены и потолок... окно, за которым темно... я снова в прострации... какая жалость...

«вернись-веришь»… - шепчет мне небо…
«веришь – вернись!» – иголками барабанит по темечку, по лицу острый дождь…
«вернись, если веришь…» – скрипят деревья, протягивая ко мне узловатые пальцы ветвей…
небо своей меняющейся мимикой пугает меня… «вернись и поверь!» – и оно туда же…
я снова. в который уже раз. повторяю твое имя. пробую его на вкус, - каким оно будет на этот раз? сладким, как первый полный поцелуй? соленым, как слезы при расставании (ненавижу это слово!!!)? горьким, как спрятанная и так не ко времени обнаруженная обида? пустым, как звон консервной банки, со злостью пнутой – прочь с дороги…. «прочь с дороги» – говорю я траве, но она хватает, цепко держит меня за щиколотки. замедляя поступь, - «вернись! вернись! вернись! вернись!!!!!» я зажимаю уши, я не хочу слышать, я закрываю глаза и бреду наугад, тыкаясь лбом в шероховатые стволы, то и дело оступаясь и падая – в размокшую от дождей землю… трава – соленая. слезы…. мне нельзя падать. нельзя…. потому что каждое неосторожное движение может расколоть хрустальный шар, ледяной комок, который с некоторых пор стал моим сердцем… он напряженно звенит, он предупреждает меня, что еще чуть-чуть… чуть-чуть, и – все! «вернись!» – слышится мне в его звоне, и я понимаю, что все эти вернись – мои внутренние голоса. сейчас они не спорят друг с другом, они удивительно единогласны… вернись… вернись, говорю я себе… пытаюсь сказать, но губы не слушаются, снова сбиваются на твое имя… я повторяю его, а ухожу прочь… я зову тебя, но так, чтобы тебе не слышать… я боюсь себя. я в разладе с собой… я разрываюсь на части, и внутренний звон, звон моего сердца, заглушает голос разума, нытье совести, вой ветра…. я повторяю твое имя… оно причиняет мне боль, но я повторяю его… я хрипло выдыхаю твое имя, и оно слетает с губ, раня их, оставляя за собой кровоточащие трещинки… сродни тем трещинкам, которые я приносил из встреч с тобой, поцелуев на мостах, набережных и в темноте парка… я останавливаюсь, собираюсь с силами. бегу прочь от тебя и кричу твое имя, перекрикиваю эту многоголосую оду «вернись»… я зову тебя… чтобы не услышать… чтобы только почувствовать… чтобы ты нашел меня в лесу. мысленно… не ходи за мной… я решил умереть… для себя. для всех…. но не для тебя. я хочу быть живым для тебя…. и я шепчу твое имя… льдинками слезы… как они отличаются от тех льдинок, которыми ты проводил по моим растрескавшимся губам… болят глаза… но они болят иначе, нежели после бессонных ночей, проведенных с тобой… болит … болит то место, где раньше было сердце… «вернись» – слышу я снова… это мой голос. он неуверенно вплетается в хор голосов, занимает свое место, и остается там… я схожу с ума... я не хочу возвращаться. возвращений – не бывает… никогда нельзя вернуться туда, откуда ты пришел… никогда… либо тебя там не ждут, либо ты возвращаешься уже не туда… возможны ли исключения? возможны ли потайные тропы? возможны ли секретные поводыри?… в груди – движение… чуть теплеет…. «вернись» – говорю я себе… и закрываю глаза… зачем мне смотреть? «глаза слепы, искать надо сердцем»… только сердце умеет видеть… «вернись» - повторяю я уже тише… небо с интересом замирает… деревья перестают скрипеть и раскачиваться, теперь их ветви указывают в одну лишь сторону… они показывают мне путь… дорогу на выход… я был неправ? я потерял направление? я ошибся дверью? я сам себя загнал в эту чащу, но так и не смог найти заветное озеро, на дне которого, как мне казалось, я смогу, наконец, обрести покой…. и хоть капельку поспать… как я спал в детстве… «вернись» … я медленно поворачиваюсь… и бреду, закрыв глаза туда, куда толкает меня, ровным биением, просыпающееся сердце… я найду выход из леса… найду… возможно, меня никто не будет ждать у дороги… возможно, - будет… я даже допускаю мысль о том, что это будешь не ты… но этот кто-то – дождется. он зажжет керосиновую лампу и будет насвистывать, напевать какой-нибудь нехитрый мотив, вполголоса… так, чтобы я мог увидеть, не открывая глаз… так, чтобы я мога найтись… и вернуться… в себя…

«вернусь», - говорю я себе, стараясь, чтобы губы снова не сбились на твое имя… не время… не надо… увидим…

«вернусь»….



Город пахнет любовью....


Выхожу на свет. В свет. Глаза щурю – яркий. Фонари жирафами любопытными в лицо стараются заглянуть. Ветер языком солёным пальцы лижет – соскучился, привет. Спасибо, что не забыл.

След твой не ищу. Он сам – светящейся дорожкой в весне странной, больной, хнычущей под ботинками. Он сам – под ноги. Тоненькими иглами под ногти. Не спрашиваясь.

Образ твой не ищу. Смотрю на белую плесень раскисшего снега под ботинками. А ты – перед глазами. Яркий, трепещущий, зыбкий– огонёк свечи. Куда там фонарям… Ты живое. Да. Нет.

Тепла твоего не ищу. Губишь. Жадно топишь меня в себе: я – кубик льда, ты – воспалённое, кипящая память до горизонтов рассветных…

Утешения не ищу. След твоей ладони на моей щеке – щекой прижимаюсь, оставляю на твоих пальцах плоть слёз своих. Шрамы на стесанной щеке - солоно, солоно, солоно… Губами хочу прижаться шершавыми. Не разрешаешь.

Людей не вижу. Тени. И я сейчас – тень без хозяина, ничья, прав не имеющая… Растворите меня в кислоте неоновой рекламы… А им кажется – танцую. Бьюсь в сетях реальностей сотен перекрёстков в ритме сорванного голоса твоего бытия.


Город пахнет любовью – острой, терпкой, нахальной, разнузданной, дерзкой. Ветер вплетает в волосы растрёпанные улыбки твои, смех беспечный, дыхание горячечное. Пальчики смелые твои – до нервов, сквозь мою безупречную защиту точками… Не томи!

Смысла не ищу. Срываю с себя всё, что оставалось скрывать невыносимо-живое, и в звёзды – фарфором лица невозможно-кукольного, безрассудно – на острия ресниц твоих… К тебе… с то-бо-о-ой…

Весной меня впитает подобревшее небо. Ты дашь мне руку, отвесишь подзатыльник и скажешь, что ждёшь. Мы будем. Всегда.

Знаю точно.

Потому не ищу... Здесь только ты...

у нас слишком мало времени… не смотри в сторону… у нас слишком мало времени… и я брежу, брежу.. брожу по краешкам важных фраз, не вижу их окончаний, границ. не чувствую… не знаю, где – важное. где - обрыв на лини. шепчу пересохшими губами… тебе? да нет, наверное. больше самому себе, для себя, чтобы услышать треснувший в нескольких местах шепот… чтобы понять, что я еще могу говорить… хотя бы говорить… не смотри в сторону! я научу тебя любить…. я покажу тебе все… я покажу тебе все, что я умею… я покажу тебе.. ну не смотри же в сторону…. посмотри мне в глаза… у нас так мало времени, а ты не видишь, я стою перед тобой на коленях, я не хочу тебе показывать ни-че-го… я не хочу быть с тобой. но душа уже развернута скатертью-самобранкой…. душа уже вывернута наизнанку, брошена тебе под ноги широким жестом, чтобы не замочить своих туфель… не смотри в сторону… не пытайся сыграть в то, что тебе это интересно, я знаю, что нет…. то, чего ты не видишь – не может быть интересным… не играй… просто – побудь со мной чуть-чуть… не смотри в сторону…. я стою перед тобой на коленях и не даю тебе идти дальше… я не хочу, чтобы любили меня сильно, безоглядно… я не прошу об этом… но я не переживу безразличия.. не смотри в сторону…. не смотри мне в глаза. я не хочу, давать тебе знать, как я люблю тебя. это только сделает мне больно… просто – наступи легким шагом на мою душу, перейди вброд, как посуху, эту самую грязь, от которой мне так мечталось спасти тебя… и – продолжай свой путь… я стою на коленях. уже за твоей спиной… когда люди любят – они смотрят не друг на друга, а в одну сторону… я смотрел на тебя, во все глаза… я видел тебя кожей, клетками, волосками, поднимающимися на руках, стотысячным чувством - посреди ночи, через время, через расстояния, которые я ненавижу, и которые, наверное, будут ненавидеть мои потомки… настолько эта ненависть вжилась в мою плоть и кровь.… я смотрю на тебя, памятью, мысленным взглядом… на то, как ты легко наступаешь на мою душу, не замечая ее, переходя через лужи… и ровно до тех пор, пока ты не скрываешься из поля зрения… ведь я смотрел на тебя… а ты… ты смотришь вперед, в свое будущее, такое ослепительно голубое с серебром, темно-синее в звездах, атомно-взрывоопасное – как солнце… ты идёшь к нему и не замечаешь того, что творится вокруг и немного ниже…. боги не могут не обратить внимания на пыль под ногами…. боги – не могут. а ты – не бог… ты очень близко к нему…. на них… наверное. на Олимпе или где-то чуть ближе создают Вас, таких невесомых, таких неуловимых, как ветер, таких непоколебимых как Джомолунгма, таких… таких…. таких, как ты… создают, и отпускают на землю… чтобы такие, как я могли стоять на коленях посреди дождливой осени, подстилая свою незарубцованную душу под воздушные шаги… не чувствуя боли… наполняясь опустошением…. и благодаря судьбу за то, что есть такие встречи…. что значит - жизнь продолжается…. продолжится… у каждого – своя… осенняя.. зимняя… весенняя… я знаю, каждому свое… но это случится чуть позже…. а пока – не смотри в сторону… у нас так мало времени… прошу…

обучен в совершенстве пустой трате времени.
воздух уличный с привкусом вермута,
облачка бегут кучевые и перистые,
я не знал, что взросление это отсутствие мыслей.

мне ничего не нужно. поверишь, нет?

тарелки помоешь, после пойдешь повесишься-
от этой возможности сразу становится весело,
не соргевает привычное ты-да-я-да-мы-с-тобой.

---

не дерись напрасно, кто на меня позарится?
измятый просыпаюсь, неторопливо завтракаю,
влезаю в ботинки, начищенные загодя,
перспектива ,короче, обыденна и безрадостна.
не виолончель, а флейточка тоненькая внутри пульсирует,
разряд, разряд, почти бесполезна ambulance,
за рукав не хватайся, опаздываю, пусти меня,
дверь закрой и не стой босиком в подъезде.

и автобус после вминает меня в нутро
марионеткой, но нити мои не трогать,
и иду ритуально-расстрельной тропкой
indie music переваривая в плей листе

В колонках играет - Сурганова - Белые люди....

Сегодня уже мне кажется: это был сон, который настолько отчетливо запомнился, что трудно осознать: явь, или сюжет подсознания?!.
Молочно-коричневые, проглатыващие диваны - посреди страстно-красного оттенка. За широченным столом, где я разложился локтями и портсигаром - мы встретились впервые.
- Каппучино. Обычный.
- Каппучино, большой. И ром,пожалуйста. - неторопливо размещаетесь Вы.
- 2 часа! Как мало. - хмурю бровные дуги.
Снизу и с углов этих глаз,спадая - узорчатые,мимические морщинки - непременным дополнением к насмешливости взора. Рот спокоен и мягок, в зависимости от моих монологов: мягкость улыбки - при моей вертлявости, спокойствие мимики - при повествовании мысли и жизни. Чаще рот - в укрытии: стройной и повелительной руки. Что в той ладони зажато?. На руке часы и черный квадрат кольца. В редком голосе много остепеняющей настойчивости- в голосе все спокойствие ветров.Выдающаяся ровность лица.
- Выпейте со мной ром?! - пальцы обнимают стакан..
- Вы хотите? Хорошо.
Какой-то мальчик слева от меня бегает и раскачивает украшения зала, состоящее из звездочек. Думаю: « Будто сам Ангел прошел и вздохнул». Почему об Ангелах я думаю ?
Ты так и застынешь во мне: драгоценно-нежным и насмешливым движением, с рукой, достойной шелков – у рта. И не отмирает уже 12 длинных дней и кромешных ночей.

_
p.s. Она думаете обо мне,Анна Андреевна? Стр. 205: «..Лунный луч тот профиль чертил.»

Думает...

____________________________________________________
Если придет ко мне Господь одним рассветным утром и скажет:
- Сейчас, я заберу у тебя все то,что ты имел до этого момента: все твои встречи и все твои счастья – и даю тебе ... Я представлю Вас друг против друга, возвращу тебя в тот день и тот час. Изначально все пойдет именно так,как и было. Но твоя память не убудет – ты всё и всех, кого встречал и Любил, будешь помнить,:по ликам и именам. Ты будешь с ...?!
- Да!.
- И ... так же,через 3 года – заболеет, слишком поздно обнаружит болезнь и умрет. Ты не будешь этого знать. Ты будешь с ...?! Подумай.
- Да!.
- Почему?Говоришь эгоизмом и самолюбованием?
- Если бы я был рядом, мы были бы счастливы.
- Но ты бы не смог полюбить?!
- Смог бы - по-своему.
О, Господи! Дай мне умереть.Не-вы-но-си-мо.

Сегодня я разговариваю с тобой. Я разговариваю с тобой уже не первый вечер, не первую ночь. Мои губы остаются неподвижными, а голосовые связки не издают ни звука. Не знаю, что делаешь ты во время наших бесед... Может быть, тоже сидишь в тишине? Я никогда не спрашиваю тебя о настоящем, его нет у нас. Есть ты, есть я; две крошечные марионетки, связанные тончайшими проволочками, забинтованные лентами легких и плохо запоминающихся снов, с маленькими пластырями sms по всему телу... по всему... телу... Вопрос... ответ... вопрос... ответ... шаг за шагом я изучаю бесконечное море твоей души, твой внутренний мир. Там и вправду мало света. Сначала он резал тебе глаза. Чинить тебя сложно. Намного проще было бы построить тебя заново – как корабль, гордый собой парусник, двигающийся плавно навстречу волнам. Если бы ты хоть на день ощутил себя парусником, ты смог бы справиться со своим внутренним морем... Маяки придумали люди, чтобы корабли не теряли дорогу к дому, чтобы капитаны видели издалека опасные участки пути и миновали их без потерь. Внутри меня тоже есть маяк, однако свет его не каждому заметен. Я и сам порой теряю его... Он мигает с одному ему понятной частотой и то ли предупреждает, то ли манит... И если разобраться в предназначении маяка, расположенного в гавани, не представляется трудным, то понять функции внутреннего – практически невозможно. Остается принять его существование как данность, и не забывать периодически проверять – как он там, работает ли? – чтобы если возникнет необходимость показать кому-то дорогу, не возникло досадных сбоев. Выполняю доведенные до автоматизма действия и надеюсь, всем сердцем, всеми маяками своими надеюсь, что тот, для кого они горят, увидит. Заметит. Поймет и найдет дорогу ко мне. Сижу ночью, над самым ветром, слушая, как оно ворочается сонно внизу. Я лишь молчаливый свидетель тому... Город живет своей жизнью, дышит… Моя грусть – завоеватель-лазутчик. Если Любовь входит в меня без оружия, действуя одним лишь напором, то Грусть – незаметно втекает через строчки, неслышные вздохи, горло и длинные паузы. Мне сложно жить с грустью, она кажется неизлечимой. Я – вечный самоубийца. Ты – вечная грусть... Меня считают писателем, но это не так. Есть у меня одна тайна – я опасаюсь слов. Да-да. Они всегда (ну, или почти всегда) неподходяще. Иногда «не дотягивают», обесценивают то, о чем хочется сказать. Порой – слишком громоздкими делаются, опошляя легкость чувств; словно бетонные плиты к ним привязывают и бросают в море. В твое море, у которого нет берегов и дна, над которым нет звезд, помогающих найти путь. Маяки заброшены, и свет в них давно не горит... Я опасаюсь слов. И я очень хорошо понимаю, как это – молчать о ком-то. Разве взаимность бывает пустяковой?... Я не умею обижаться на тебя. Я слишком... слишком привязан к тебе, чтобы обижаться. Я делаюсь мягким и забываю о своем желании стать тебе стеной. Я соглашаюсь с любым твоим выбором, даже если он губителен для тебя, для меня, для – возможно – нас. Для возможных нас. Я не умею на тебя обижаться, мне просто иногда бывает больно – от нарочито безразличных разговоров ни о чем, от твоих насмешек, в которых есть штрихи язвительности и непонятной мне до конца злобки. Не злобы, а злобки. Тогда я чувствую боль, но ты об этом не знаешь. Не знаешь? Я – не говорил тебе... Молчу, ощущая твое нежелание говорить, уже готовясь к тому, что мне придется наблюдать тебя и молчать. Ты молчишь, и я...молчу... Любовь – начало и конец всего. Она учит летать даже тех, кому небо изначально противопоказано. Она расширяет грудную клетку, позволяя делать вдох за вдохом, впитывая ветры, запахи, траектории падения снега и высоких птичьих полетов, облака и сияние глаз. Она дарит крылья и ликвидирует гравитацию за ненадобностью. Любовь – сила. Сила черпать силы во всем. Любовь – орел. Любовь – решка. Что выпадет тебе? Оборотная сторона – это обугленные тычинки перьев в области лопаток, распространяющие вокруг себя круги боли. Это корабельная цепь, туго стягивающая грудь и виски, один конец которой впаян в сердце, в самый его центр, а на другом болтается огромный проржавевший якорь. Для верности. Чтобы не летать. Но как можно прожить на земле, если хотя бы единожды вдыхал облака и сидел на краешке радуги?!! И тогда приходит время напильников и отмычек. Тогда – сжатые зубы и до боли сведенные пальцы. Друзья и знакомые, которых используешь, чтобы отвлечься. Ненужные встречи, чтобы только занять время. Выматывание себя полностью, чтобы только не видеть тебя во сне, не думать о тебе, когда засыпаешь. Гонка от себя самого... И жажда освободиться, чтобы больше никогда не видеть. Чтобы больше никогда не слышать. О том, что научил летать, а потом замкнул в кольцо дорог – от тебя и к себе... О том, что дарил обручальные кольца, обернувшиеся наручниками... От Любви... К Любви... С тобой так всегда. Никогда нельзя подойти слишком близко. Ни-ког-да. То ли ты боишься подпускать к себе, контролируешь себя, и меня – заодно. То ли ты не хочешь себе лишних проблем; ведь прирученный человек – это ответственность, это морока, нервы и заботы.... А может быть, тебе просто неинтересна эта близость. «Большое видится на расстоянии... Ха!» - горько усмехаюсь я, включаю музыку и иду варить кофе. Как всегда, в процессе кофеварения меня посещает гениальная мысль. Помимо кардиограмм диалогов, я помню, есть пластыри sms и простыни писем. Пластырь – маловат сейчас, а вот простынь – в самый раз. Ты так устаешь, выматывая себя специально, что зашептать тебя в сон – в самый раз. Я шепчу тебе свое письмо. Даже клавиатура – и та щелкает вполголоса, кажется, шепотом. Ночь... «Я буду твоей дорогой. Если позволишь – ночной. Гладким шоссе с четкими штрихами разметки, несущейся навстречу. Дорогой с очертаниями деревьев и далеких городов на горизонте. Тебе нужно лишь жать равномерно на педаль газа и ехать – сквозь ночь, сквозь леса, сквозь призрачные пустые города. Не делай остановок в пути! Став твоей дорогой, я лишу тебя чувства усталости. Тебе не нужны города, в них слишком шумно, накурено, слишком много ненужных кратковременных знакомств... Она отщипывают от тебя по кусочку, или ты сам даришь им себя, раздаешь, разбазариваешь, швыряешь фейерверком... Не нужно тебе в города. Не сейчас. Чуть позже, когда ты перестанешь говорить о том, что в тебе – пробоина на пробоине. Вот тогда... Сначала нужно доехать до цели. До той цели, к которой я веду тебя – не зная отдыха, не позволяя тебе уставать. Я отведу тебя к морю – светлому, ласково жмущемуся к берегу. К пляжу с чистым берегом, на который так хорошо падать. К замкам на горизонте. Туда, где тебе захочется – быть... Скорей, не останавливайся! “Tolko ne vlublaisa v menya, ladno?” Мысленно я прошу тебя: «Приснись!» Но ты редко выполняешь мои мелкие прихоти, и ночь я провожу один – незаметной ракушкой на дне моря. Твоего моря сумрачного, вечно неспокойного моря, на берегу которого иногда умирают выброшенные волной рыбки... Рыбки – на берегу. Я – на дне. Ощущаешь ли ты мое присутствие?... Боль похожа на шрам. Иногда шрамирование становится модным, шрамирование тела. И тогда люди иссекают свою кожу странными рисунками, которые со временем розовеют, а потом – становятся белыми. Шрамы никогда не исчезают бесследно сами. Их можно убрать косметическим путем, лазеры, там, и всякое разное... Это больно и долго, но возможно. Шрамы души никогда не зарубцовываются, а избавить от них совсем – вряд ли кто сможет. Никогда не слышал о пластической хирургии души... Боль можно культивировать, доводить до абсурда и взрываться ею. Можно – лелеять, разглядывая новообразовавшиеся шрамы, поглаживая их и морщась от не отступающей ни на миг тошноты. Что еще делать – со шрамами? Можно, конечно, растравливать... но зачем??? Кубики льда в матовом молоке. Звезда, чудом выбравшаяся из облачной каши снега. Открытая рана с обожженными краями, которые нескоро заживут и никогда не исчезнут бесследно. Ты... Одиночество в толпе похоже на тихое помешательство; странно доказывать десятку окружающих тебя людей, приятелей и коллег по работе, что ты – один. Ощущение того, что ты сросся с человеком, которого ни разу не видел и даже по телефону не слышал – тоже похоже на помешательство. А еще оно похоже на маленькое чудо. На злую шутку... Шутки цивилизации... ее милые подарки... ...И я тебя слушаюсь, мне даже не приходит в голову сделать что-то вопреки твоим желаниям, настоять на своем. Я предлагаю, говорит «нет, не нужно...», я заглядываю в лицо (пусть лишь в своем воображении), морщится и просит не создавать напрасной шумихи. «Не вижу повода... Не надо нервничать...» В общем, я получил то, что хотела. Ответ на свой вопрос. Предлагаю боли заткнуться, захожу в первое попавшееся кафе и прошу «трижды по пятьдесят» коньяку. Лучшее средство задобрить боль. Лучшее средство посмотреть на все с прищуром и некоей легкостью во взгляде. Больше всего мне хочется ничего не писать тебе, не смотреть на мониторчик мобильного каждые семь минут, не сидеть ночами в сети, ожидая и не-до-жи-да-ясь. Больше всего мне хочется спасти себя. То, что еще осталось – не раскрашенное твоими оттенками, не пропахшее твоими словами, не обожженное твоим равнодушием. Не принадлежащее еще тебе. Не взятое тобой - за ненадобностью. Я выключу мобильный лишь для того, чтобы через две стопки коньяка нервно включить его и ждать «пи-пи-пи», извещающего о новом сообщении. Я напишу тебе пять сообщений и ни на одно не получу ответа. В рюмке с коньяком мне померещится маяк, и я аккуратно, стараясь ничего не разбить и не опрокинуть, подниму ее к глазам и буду долго всматриваться, пытаясь понять: предупреждает он меня, или манит... Я снова выключу телефон. И снова его включу. Я буду делать это раз за разом, раз за разом, пока у аппарата не сядет батарейка и пока он не откажется возвращаться к жизни. Я пообещаю себе начать с понедельника новую жизнь – реальную. Открыть наконец глаза. Обратить, наконец, внимание на тех, кто окружает меня – если, конечно, кто-то еще остался... Улыбнуться своему отражению. Стереть синяки под глазами и научиться вспоминать тебя. Ведь вспоминают чаще всего то, что прошло. О настоящем – думают.... О будущем – мечтают... И я поклянусь себе, что я буду теперь только вспоминать тебя... Это случится после очередных «пятьдесят», и я перестану верить самому себе. В своих клятвах. В своих обещаниях. В своих нетрезвых жалобах. Расплатившись, я поеду домой и буду долго-долго рассказывать водителю о том, как хорошо быть свободным и ни от кого не зависеть. И о том, как я научился рвать сети, мешающие жизни. Я напишу несколько стихов, от которых у меня будет сводить желудок, и получу на них несколько теплых рецензий. Твоей среди них не будет. Я сяду по-турецки на полу и громко объявлю самому себе, что творчество – это для себя. И поэтому глупо ждать от кого-то каких-то слов. В том числе – от тебя. В первую очередь – от тебя. Потом я подумаю еще немного, и добавлю, что в любви, собственно, тоже самое. Любишь – люби, но не требуй ничего от других. Если кто-то тебя полюбит, то это случится само собой. Мы же не на рынке, скажу я. Мы же не корову продаем... Вот так-то, - добавлю я и откинувшись на спину буду долго изучать четыре трещины на потолке. А потом я расплачусь. Я расплачусь, сидя за пластиковым столиком какого-то безымянного кафе в районе бульваров, и буду неловко утирать глаза перчаткой с отрезанными пальцами. Будет холодно, и руки скоро замерзнут. Слезы будут катиться, несмотря на мороз – и почему они не превращаются в лед? Я расплачусь. Потому что пойму, ничего этого не будет. Не произойдет. Не случится. Я не умею долго жить без тебя. *** - Привет... - Привет... - Как ты...

Когда я заканчиваю абзац традиционным многоточием, на улице уже давно темно. В свете заоконного фонаря мечутся снежинки и их беспорядочное мельтешение вызывает желание закрыть глаза и тем самым унять головокружение.
Самое время погасить свет, задернуть шторы и, свернувшись калачиком в толстобоком кресле, потягивать коньяк и молчать. Зима в пустой квартире это... это эхо моих шагов под неожиданно высокими потолками и в глубине неожиданно длинного коридора. Это три комплекта ключей от дома, из которых я использую лишь один....
И мне бы написать про зимнюю любовь, рассказать, что согревает она лучше всяких коньяков и пледов, что слова зимней любви имеют структуру такую же четкую и хрупко-красивую, что и структура снежинок. Мне бы охлаждать расцелованные губы снегом, или греть замерзшие руки – проводя ими быстро по спине... надолго задерживая движение пальцев где-то вдоль линии позвоночника, ощущая озябшими пальцами легкий пушок... Мне бы целовать в холодный кончик носа и любоваться снежинками правильной формы на рукавах темного пальто... Мне бы засыпать, обвивая руками и с удовольствием слушая завывания зимнего ветра за окном; нет ничего приятнее метели, когда ты дома и не один...
Мне бы...
Но все это остается в мечтах, в планах, в проектах. В прозе.... Я не знаю, что такое зимняя любовь. Я могу только догадываться. Я бы дожил до зимней любви – если бы смог, если бы знал, что она случится – непременно, без опоздания... Я бы умудрилcя не разбиться в любви весенней, не задремать, не растопиться окончательно жаром летней любви, не задуматься безвозвратно – среди любви осенней. Я бы шел по тонким ниточкам нежных музык, заставляя сердце – слышать, а глаза – видеть. Я бы держал ладони открытыми, повернутыми в сторону неба, чтобы когда пойдет первый снег, почувствовать его обжигающее прикосновение к сгибу кисти, туде, где видны венки, отзывающееся сладкой болью в сердце – предвкушением скорого наступления зимней любви. Я бы пел в темной комнате, не зажигая огня весь вечер, всю осеннюю ночь – чтобы любовь нашла меня по вспыхивающему маяку звонкого голоса..
Я не знаю, какая она – зимняя любовь.
Я могу придумать все, что угодно – от пушка на шее и вдоль позвоночника, до теплых ладоней и холодных пальцев. Я могу нафантазировать себе все, до мельчайших деталей, упоминание, описание которых вызывает прилив нежности в горле, мысль о которых заставляет подгибаться колени...
Я могу...
Но я не делаю этого, а если, забывшись, начинаю сочинять – спохватываюсь и останавливаю себя. Пусть моя зимняя любовь придет сама. Я узнаю ее, и она будет как две капли воды похожа на то, что я придумывал. И она будет совершенно иной – противоречащей самой себе. Вздорной и покорной, смешливой и серьезно хмурящей брови, нежной и болезненно страстной, знакомой до мельчайших черт и улочек и говорящей с явственным акцентом, определить который мне так и не удастся...
Я подожду ее, сидя в кресле . Не дописывая этого рассказа. Не рассказывая – даже в шутку – своим ночным телефонным собеседникам о том, чего я жду и почему не сплю которую ночь подряд.
Зимняя любовь – не любит громких слов и бушующих страстей. Она целует в губы, окрашивает румянцем щеки и заковывает в лед окна квартир, машин и гостиничных номеров. Чтобы ни одна живая душа не смогла увидеть ее лица. Ни одна живая душа...кроме меня. Потому что это моя зимняя любовь...

Самые ослепительные осколки – у разбитых надежд…
Осколки - разбилось… разлетелось… безвозвратно… Хрустальный бокал? Или все же моя жизнь? Интересный вопрос… Кажется все таки моя жизнь. Любовь… а оказывается любовь может ранить больнее чем кинжал, который по самую рукоятку загнали мне в душу… Почему то именно в душу, а не в сердце… Необычно, даже немного странно. А еще и бокал, мой любимый разбили. Наверное, для полноты картины. Кинжал в душу, сердце вон, тело на пол, а рядом капли красного вина и осколки хрусталя переливающегося всеми цветами радуги… Красота, только специфическая немного… Талантливый мне режиссер попался, жалко только, что такой жестокий… Спектакль закончился, занавес опущен, зрители в восторге разошлись, а я… я остался. Остался, чтобы теперь играть спектакль одного актера. Вся наша жизнь игра. Только почему же так больно то? Слез нет. Лишь кровь на ладонях - это неудачная попытка склеить любимый бокал. А стоило ли? Стоило ли опять рвать душу в клочья, чтобы спасти то, что уже не спасешь? Наверное, все же больше да, чем нет… Чтобы знать, теперь уже точно знать, что дальше пути нет, есть только дорога… моя дорога и ничья больше… некоторое, ближайшее историческое время… наверно... А что делать с кинжалом? Эксклюзивный, дорогой, красивый… Оставить на память? Тем более что я как-то смирился с его присутствием. Или вернуть, по почте, вдруг он еще понадобиться своему бывшему владельцу. А раны… как ни странно со временем раны затягиваются, даже самые глубокие… Но, только вот болеть они почему-то не перестают. Наверное, просто чтобы в следующий раз не открывал так широко свою душу, чтоб ее опять могли ранить. Душа… На что же ты, моя дорогая, стала похожа? На знамя, которое прошло, через все битвы и осталось цело? Потрепанное, местами порванное, но все еще живое… что-то да значащее… Или просто на кусок тряпки, о которую не щадя вытирали ноги? Скорее на все в месте, по половине от того и от другого, чтоб не так обидно было… Мне, конечно, а кому же еще? И это называется жизнью… наверное только называется… (Правда у меня есть другое определение, только непечатное… Поэтому и печатать я его не буду, так между строк прочтите, если получится, а если нет, то тогда и не нужно.) Есть ли вообще виноватые в этой ситуации? Как ни странно, но кажется, их нет… если только чувства, которые почему-то стали другими… жестокими, что ли? Хотя, наверное, не так… они просто ушли от одного человека, но забыли при этом уйти и от второго, превратились в боль и пустоту, такое гремучее сочетание. Хотя пустота постепенно даже боль вытеснила. Странно так - ничего не чувствовать, даже того, что живешь. Живешь? Живу ли я?.. не знаю… кажется да… Только зачем, никак не могу понять. Меня называют сильным… Да, знаю, но только это ничего не меняет… Сильный - это просто научившийся не думать… не думать сегодня о плохом, отложить на завтра, а завтра опять отложить и так до бесконечности. Пока не сорвусь… в пропасть… на камни… Больно… одиноко… пусто… А спасительную руку подать не кому. Слишком уж обрыв высок. Да и не стоит… не поможет. А та, единственная, еще недавно бывшая родной и такая нужная рука не протянется, чтоб помочь… она скорее ещё глубже спихнет, чтоб окончательно и бесповоротно добить. Жестоко… (А кто сказал, что будет легко? ) Я тут ещё немного посижу и начну выбираться. Если удастся, конечно... Откуда то пришел оптимизм… Поклонимся ему по пояс и скажем спасибо. Луна… А раньше я её не замечал. Ночь и луна – приют для одиноких, а ночь и звезды – для двоих... И вообще как-то непонятно жить стало. То ли тошно, то ли пошло… Не разберусь. Да и стоит ли? В неразберихе жить легче, не знаешь от чего тебе хуже и от этого хоть не много, но легче… Может быть только мне, мо-жет… А на горизонте появился свет… Это солнце или мне просто кажется? Неужели в этом мире ещё светит солнце, греет и дарит тепло? Я ведь уже совсем забыл, что такое тепло… Остались только холод и сумерки. Краски потерялись в этом мире… для меня… Для тебя они переливаются и играют, как впрочем и всегда. А у меня же остался только один цвет – серый… хорошо, что ещё не черный… Серое небо, серое солнце, серые люди, даже чувства какими-то серыми стали. Ведь холод, одиночество и сталь – серые. Сталь – это твой кинжал, одиночество – это моя жизнь, а холод – это мои чувства. Жуткая картина… Хотя с другой стороны прекрасно – жуткая… И в красоте есть ужас и в ужасе своя неповторимая красота. Словами не передать, слишком они нелепы по сравнению с чувствами, что рождаются в полуживой душе… моей душе, ещё не так давно умевшей видеть все цвета радуги и радоваться жизни. А теперь… Теперь я узнал ответ на вопрос, «есть ли жизнь после смерти»… Оказывается есть. К сожалению… Моему бесконечному сожалению…

Интересно, куда деваются ненаписанные письма? неотправленные – с ними все понятно, лежат себе в ящике, перевязанные ленточкой, источая запах чуть пожелтевшей по краям бумаги и отболевшего… а вот как же с теми, другими, которые были только идеей, мыслью, порывом… и ими же и остались. может, они так и носятся над моей головой, над твоей головой, неслышно говорят между собой, рассказывая о своих, только им понятных, событиях, сплетничая и, конечно, все приукрашивая… куда деваются несказанные слова? живут у меня под ребрами – иногда пошевеливаясь острым ножичком? вроде бы надо было их сказать тогда, но что-то остановило… то ли обстановка не подходящая, то ли лишними они показались… но подумались ведь, не сказались… и живут… иногда пронзая мое тело, будто разрядом электрическим, воспоминанием о себе. о том времени, когда они могли бы стать актуальными, но не стали. не стали…

интересно, куда девается отболевшее чувство? если оно было коротким и ярким, то понятно: сгорает в собственном огне, как мотылек, налетевший на свечку. а если это была долгая страсть, глубоко проникающее чувство, многолетняя верность – что тогда? куда оно пропадает? атрофируется, болтается сбоку, как ненужная и нерабочая рука? волочится, как неотстегнувшийся парашют? тревожит эротическими сновидениями, которые невыносимо стыдно вспоминать наутро? бросается жаром в голову и румянцем в щеки, когда ты случайно встречаешь свою прошлую любовь на улице… и вы оба, слаженно как по нотам, делаете вид, что ни-ког-да не были знакомы. что ваше чувство не более, чем вымысел дурашливого писателя, пачкающего лист за листом, рифмующего ваши реплики в реплики главных героев. рисующего декорации неверной рукой – того и гляди рухнут, а за ними – пауки и пыль… и розданное когда-то либретто выглядит как издевательство над вашей личной жизнью. настолько издевательски выглядит, что впору отказаться от нее, от него, от себя, наконец… представить, что тебя нет. что ты сошел между остановками и затерялся в чужой жизни, в чужой истории, где ты не более, чем прохожий, или мажордом в белоснежных перчатках, распахивающий двери и хорошо поставленным голосом произносящий: «Мадам ожидает Вас в кабинете!»… там не найтись. там никогда и никто не покажет на тебя пальцем, и не достанет замусоленные страницы твоего романа, романа о тебе, в который уже не раз заворачивали булочки и колбасу… никто не подойдет в людном месте и не скажет, интимно похлопывая по плечу: «слышали мы, как Вы нехорошо расстались… читали… весь город только и говорил об этом весной… ну ничего, ничего… все встанет на свои места…» в чужой истории, будучи этим самым лакеем… или кем? хорошо, мажордомом. будучи мажордомом, никогда ты не будешь думать о том, куда делись никогда не написанные письма, не станешь судорожно искать их между стопками пахнущего лавандой белья, чуть сиреневого от этого запаха… тебе в голову не придет мучить себя вопросом, куда делось отболевшее чувство, доставлявшее тебе в течение стольких лет как сладостную радость, так и острейшую боль. ты никогда не знал о жажде опасности, о разогревающем кровь желании риска… о страсти борьбы, о наказании бессонными и одинокими ночами… о казни – бессловесностью, когда тебе так много хотелось сказать…

и если бы я спросил тебя, о мой прототип, мой метрдотель, куда деваются отболевшие чувства? где хранятся ненаписанные письма? как жить, когда ты не знаешь, зачем ты тут? – и сотню других вопросов, подобных этим, ты не ответил бы мне. ты бы вряд ли понял меня, решил бы, наверное, что я чокнулася… ненаписанные письма не могут никуда деться, потому что их не было. чувства не деваются никуда, потому что они просто перерождаются в привычку. если ты был рожден, то так надо, живи и не думай о своем предназначении – вот примерно то, что ты сказал бы мне, о мой двойник, чуть лысоватый метрдотель лучшей гостиницы е, обожающий французские сигареты и рюмочку шерри на ночь… как хорошо, что я – это не ты. я тоже люблю французские сигареты, но ненавижу сладкое спиртное, как ненавижу и сладкую жизнь, в которой ты просто варишься, а не живешь. покой вынуждает мозг работать медленнее, воображение – замереть в строго определенных рамках… память… да что уж тут говорить про память…

как хорошо, что я – не ты…

и как жаль, что я не знаю, куда деваются ненаписанные письма…

***

PS Саш... спасибо тебе за то, что ты держишь меня, не давая рухнуть вдребезги...

Тихое очарование старого парка…шорох сухих листьев под ногами…
Последние лучи заходящего солнца…яркие краски заката…Какая-то удивительная высота и прозрачность осеннего неба…
Птицы, устраивающиеся на ночлег на деревьях…
Тихо и незаметно опустившаяся на нас темнота…
Туман, подступающий все ближе…заставляющий нас вплотную подойти друг к другу…
Мои руки, замерзшие и онемевшие, потому что на мне нет перчаток…и твои ладони, нежно сжимающие мои, отогревая их…
Кристально чистый морозный воздух…запах опавших листьев, смешанный с запахом твоих духов – «Kenzo»…
Твое лицо, склонившееся к моему…прикосновение, едва ощутимое, твоих губ к моей шее…И все разом – темнота и холод, и мгла, пеленой окутывающая нас, и этот запах осенней ночи, который не оставляет никаких мыслей в моей голове…
И только что родившееся новое чувство…такое хрупкое…заставляющее сердце сладостно сжиматься в предвкушении чего-то…чего-то волшебного…
И единственное в этот момент желание – чтобы время остановилось…
А потом…потом…возвращение ко мне домой…
Тепло, охватывающее уже с порога…особенно приятное после обжигающего холода…
И горячий чай с молочным шоколадом...
Тепло, исходящее от тебя…близость твоих мягких и ласковых губ…и предчувствие поцелуя, дарящее ощущения более сильные и острые, чем даже сам поцелуй…
И твой невнятный шепот…от которого по телу пробегает легкая дрожь…
И твои руки, такие нежные и ласковые…
И…так и не переступленная нами черта… - только лишь нежность…бесконечная нежность…

***
Прошло много лет…а я помню эту осеннюю сказку, помню так, будто это было вчера…А вот ты…помнишь ли?...

Жизнь как бумеранг…
Ключи. Часы распятыми стрелками. Ни прошлого, ни будущего. Нет.
Одно лишь «но» и постоянное «вопреки».
На озере поплавки. Вместо напутствия - не заплывай за буйки.
Есть ли смысл?...Беречь огонек не сбывшихся надежд.
Тебя нет рядом… и смысла нет. Он тоже ушел с тобою вместе.
Пустота и нарушение всех законов. Ни тепла, ни холода, ни боли. Эхо шагов не совершенных, крик слов не произнесенных…
Вакк…обрываются слова. Одна способность слушать. Терять не тяжело. Осознавать – ДА.
Соль в стакане не растворяется. Желтые лимоны. Нельзя. Все так получается.
Следствия. Последствия.
Немытый асфальт хлюпает черными лужами под ботинками. Черно-белая земля…?
Острый приступ нехватки тепла.
Нет, все в порядке – упорно телефону. Недоверие. Сочиться обман густой как туман по проводам на встречу твоему НЕ Верю!
Пожимаю плечами.
Пыль на твоей фотографии? Ее не бывает.
Сердце бьется вибром телефона…
Осень. Проснулись лавочки в парках. Отряхнулись. Пивом затянулись. Бросили курить – нехватка сигарет.
Пишу в отсутствии Тебя с маниакальным упорством. Не успеваю плескать строчками по бумаге. В мыслях бардак. В делах идеальный порядок.
Сплошные противоречия и ВСЕ не так.
Немного солнца. Холодный взгляд. Замерзшее озеро. Не успело оттаять. Ветер качает лохматый камыш. Натянутая улыбка чужим мыслям в ответ.
Мир – стекляшками сложены витражи. Химеры чудовищного вокзала. Не уехав, уезжал. Куда? Когда? Навсегда.
Рамки. Квадратами сложены кубы. Стопками рисунки. Отрывками открытки.
Откровения. Я. Скучаю. Люблю. Теряю. Нахожу. Пою без слов. Глазами. Жестами. Мыслями.
Левая часть думает о тебе. Правая не подозревает. А левая молчит и все скрывает. Особенно когда надо говорить. Тут все Важное. И как только слова подобрать? Чтобы не ранить, но попасть, а не задеть. Все предвидеть и везде успеть.
Устал Я. Позвоню, если память вернется. Она в любом случае обернется. Обронит взгляд и попадет нежным ядом строк в чужие сердца. Усталый взгляд. Мигающий запрос – отправить?
Мир повис. Оболочка сбой дала…
Холод по жилкам к сердцу… и ни одного ответа… только Да,… а на самом деле НЕТ
Замкнуты провода общения с миром. Течет электричество по венам не в том направлении.
Не существующая кошка играет клубком ушедших дней… И забивает гол судьбе.
Ты хоронишь мое молчание, водрузив сверху плитой улыбку.

Сухость слов. Молчанье губ. Косые взгляды. Не поймут. Звучит почти как ультиматум.
Бессмысленность и бесконечность. Слова. Похожи. Кто сможет тот поймет. Октябрь в этом году отчаянно грязный. Нехватка желтых листьев за окном.
Размытость снов. Размазанные кадры. Передержанные фотографии. Очередная попытка остатками звука рисовать цветы на полотнах тишины.
Бессмысленность слов уходящих в бесконечность бытия.
Знаю в твоих снах не доступных мне идут дожди. Косые призраки не существующих оков июня. В июле сбиты все указатели. Все. Но только кроме одного – на счастье.
К снам нет доступа. И дело даже не в выписанности пропуска. Ошибка допуска(ется). Многоточие. Слова растворяются кислотой тишины.
Гении не признаны. Живут мечтами. Неоднозначность формулировок. Тишина. Глаза сдают. Улыбка – попытка спрятать грусть.
В пустыне одни холмы. Одиночество не прекращается даже начни говорить с собой. Ответ на вопрос не всегда прост. Нитевидность мыслей. Курсора бег по строчкам. Оставляет след закорючки все, но кроме точек. Финал открыт…

Я хочу написать тебе письмо – долгое-долгое. В нем я бы уместил свои чувства, ощущения, сны и тревоги. Я рассказал бы тебе о том, как приятно ехать навстречу ветру на машине, открыв до предела все окна и люк впридачу. О том, как нежно солнце по утрам, и как тепла морская вода ночью, особенно если купаешься обнаженным...
Я хочу написать тебе письмо; письмо-роман, письмо-стих, письмо-песню. ты с грустью переворачиваешь последний лист и думаешь: «жаль, что оно так быстро закончилось!», а потом ждёшь нового письма; ждать, начиная с того момента, как дойдешь до моих инициалов и неизменного размашистого «Твой...» в конце.
Я хочу написать тебе письмо. Обо всем на свете – беспорядочно перечисленном, выложенном мозаикой или трепещущем на ветру. И пусть кто-то (даже я сам!) посчитает это письмо потоком сознания, я все равно хочу написать тебе.
Долгое письмо, впитавшее в себя всего меня – до тебя, всю мою жизнь – в которой так неожиданно возникаешь ты, все ночи, на протяжении которых я буду писать его тебе. Превращая образы – в слова. Заполняя вены приятным теплом – нежностью. Водя пером по бумаге, нежно вытирая его специальной тряпочкой. Ты же заметишь? – ночью пишутся самые главные, самые честные письма. Обязательно пером. Обязательно на твердой бумаге. Обязательно с несколькими словами безнадежно перечеркнутыми. С непременным «Обнимаю...» в конце... Именно ночью находятся самые нужные слова, простые, но способные отразить всю глубину чувств, искренние и звучащие как звон капель. Ночью мне проще признаться тебе в том, чего я хочу. И поэтому однажды, едва дотерпев до полуночи, я усядусь за стол и, старательно обмакнув перо в чернила, выведу цепочку слов, свое заветное желание: «Я хочу написать тебе письмо...»
А дальше? А дальше слова польются сами. Мне бы только успевать записывать их, не терять нити, не пропускать удары сердца и вкрадчивое покалывание в кончиках пальцев и между лопаток. Это моя нежность так проявляет себя – словно травинкой проводит по коже – до мурашек. Словно греет руки – как язычок пламени от свечи. Конечно же, я пишу при свечах – так получается честнее, чище, ро-ман-тич-нее, наконец...
И сидя на кухне, отпивая маленькими глотками обжигающий десна херес или чуть вяжущее красное вино, я буду вести с тобой этот ночной диалог на бумаге. Да-да, я не ошибаюсь, именно диалог, - ведь мне кажется, что я знаю тебя уже несколько столетий, и мне знакомы все твои реакции. Вот здесь ты саркастически поднимешь бровь, тут – улыбнешься мне так, что от нежности у меня сведет горло, а здесь – уткнешься носом в плечо, засмущавшись вроде бы...
Я знаю тебя, и я совсем тебя не знаю. Я могу предугадать реакции, но не знаю, будет ли тебе интересно читать такое длинное письмо. Я знаю, как ты спишь, но я не имею ни малейшего представления – видишь ли ты цветные сны... Что же это – неожиданная близость или непреодолимая пропасть? Фантазия или силы выполнить самое большое свое желание – полюбить? Может быть, это надуманная постановка, в которой у тебя – главная роль, где ты блистаешь под светом нарисованных мною же софитов, а я ючусь за режиссерским пультом, в полумраке зала, допивая пятидесятую чашку черного без сахара кофе и стряхивая пепел мимо переполнившейся уже давно пепельницы? Может быть это – сон? Может быть – предсказание? Может быть – ностальгия?
Я не знаю, да и нужно ли? Я просто напишу тебе письмо. Я наполню его разными звуками, от самого тихого и щемяще-нежного, до резкого, разрывающего слух. Такова моя музыка, таков я сам – грубый в своей беззащитности, ранимый в своей агрессии. Видишь ли ты меня? Узнаешь ли? Узнаёшь?... Я легким джазом доношусь из высоких окон, когда ты гуляешь ночами без направления, слушая только голос внутреннего штурмана. Я голубем, сложенным из листика в клетку, случайно падаю на твой подоконник, когда ты впервые за год открываешь окно. Ты увидишь надпись на левом крыле: «Кошка хочет курить...» - и не сможешь не узнать меня! Я прикинусь ветром и коснусь твоих непослушных волос, попытаюсь уложить их, а потом – отчаявшись – взъерошу окончательно, словно и не ветер я, а чья-то быстрая рука. И ты поймешь, что это я... И, глядя на птиц необъяснимо стремящихся за заходящим солнцем, ты вдруг ощутишь, что я давно не писал тебе писем. И на короткий миг, достаточный для того, чтобы птицы совершенно растворились в закатном рыжем цвете, ты загрустишь...

Письмо, по сути – это та же птица. Ты ее отпускаешь, непременно с распахнутых ладоней, обязательно в небо. Больше никак нельзя, иначе никакого полета не будет. А письмо, оно как птица, как песня – ему невозможно не летать. Сначала льются буквы на странички, переплетаются, держатся друг за друга крепко-крепко, чтобы потом, когда полет начнется – не разлететься. Ведь если слова лживые и бессмысленные, вмиг рассыплется стройная конструкция, исчезнет очарование вензелей, потеряется смысл. И не спасут ни свечи, ни вино, ни самая поздняя ночь... А если из сердца, с самого его донышка черпались слова – лететь высоко, набирать ветров разных, свежести и прозрачных капель небесного дождя, который живет выше облаков, видных с земли, и приносить адресату. На, держи! Это все – тебе. Ты только разгляди, между строчек, за тонкими ножками буквочек, среди запятых и бесчисленных многоточий. Если смотришь внимательно, если ждешь – не сможешь пропустить. Ведь так? Ведь иначе не может быть, просто никак не может быть иначе, правда? Мне бы очень хотелось в это верить.
И когда я опаленным мотыльком упаду на деревянный дачный столик перед тобой, не побрезгуй, подними, поднеси к губам – я шепну тебе последние слова. Вопреки всему мотыльки умеют говорить и осознанно летят на свет.
И когда я надорванным тетрадным листком выпаду из снятой с антресолей папки, не поленись – прочти. Там написано очень мало, но ты все равно узнаешь меня. Несмотря ни на что, у тетрадных желтоватых страниц тоже есть душа.
И когда я подойду к тебе близко-близко и суну доверчиво мокрый холодный нос тебе в ладонь, не отдергивай руки, поговори со мной. Ведь нежность бездомной собаки почти никогда не несет в себе просьбы подать на пропитание. Вопреки всем людским убеждениям, нам просто хочется, чтобы с нами поговорили...
И когда ты найдешь на капоте своей машины желтый кленовый листок, не торопись стряхивать его в лужу; желтое так изумительно смотрится на черном! И, вопреки всему, листья тоже тянутся к тому, что их влечет – даже если это отражение неба в луже или глянцевый капот твоего авто.
И когда ты вскроешь конверт и прочитаешь первые слова – «Я хочу написать тебе письмо...» - не хмурься, отнесись к этому проще. Любое желание можно воплотить в жизнь. Я так хотел рассказать тебе письмо, мой хмурый друг с нежным взглядом, заразительным смехом, тайными снами и непокорными волосами! И я сделал это. Прими мой скромный дар – строчки, опаленные огнем свечи, намоченные дождиком, нагретые теплом капота и чуть припорошенные пыльцой с крыльев мотылька. Разгляди...