Сегодня я разговариваю с тобой. Я разговариваю с тобой уже не первый вечер, не первую ночь. Мои губы остаются неподвижными, а голосовые связки не издают ни звука. Не знаю, что делаешь ты во время наших бесед... Может быть, тоже сидишь в тишине? Я никогда не спрашиваю тебя о настоящем, его нет у нас. Есть ты, есть я; две крошечные марионетки, связанные тончайшими проволочками, забинтованные лентами легких и плохо запоминающихся снов, с маленькими пластырями sms по всему телу... по всему... телу... Вопрос... ответ... вопрос... ответ... шаг за шагом я изучаю бесконечное море твоей души, твой внутренний мир. Там и вправду мало света. Сначала он резал тебе глаза. Чинить тебя сложно. Намного проще было бы построить тебя заново – как корабль, гордый собой парусник, двигающийся плавно навстречу волнам. Если бы ты хоть на день ощутил себя парусником, ты смог бы справиться со своим внутренним морем... Маяки придумали люди, чтобы корабли не теряли дорогу к дому, чтобы капитаны видели издалека опасные участки пути и миновали их без потерь. Внутри меня тоже есть маяк, однако свет его не каждому заметен. Я и сам порой теряю его... Он мигает с одному ему понятной частотой и то ли предупреждает, то ли манит... И если разобраться в предназначении маяка, расположенного в гавани, не представляется трудным, то понять функции внутреннего – практически невозможно. Остается принять его существование как данность, и не забывать периодически проверять – как он там, работает ли? – чтобы если возникнет необходимость показать кому-то дорогу, не возникло досадных сбоев. Выполняю доведенные до автоматизма действия и надеюсь, всем сердцем, всеми маяками своими надеюсь, что тот, для кого они горят, увидит. Заметит. Поймет и найдет дорогу ко мне. Сижу ночью, над самым ветром, слушая, как оно ворочается сонно внизу. Я лишь молчаливый свидетель тому... Город живет своей жизнью, дышит… Моя грусть – завоеватель-лазутчик. Если Любовь входит в меня без оружия, действуя одним лишь напором, то Грусть – незаметно втекает через строчки, неслышные вздохи, горло и длинные паузы. Мне сложно жить с грустью, она кажется неизлечимой. Я – вечный самоубийца. Ты – вечная грусть... Меня считают писателем, но это не так. Есть у меня одна тайна – я опасаюсь слов. Да-да. Они всегда (ну, или почти всегда) неподходяще. Иногда «не дотягивают», обесценивают то, о чем хочется сказать. Порой – слишком громоздкими делаются, опошляя легкость чувств; словно бетонные плиты к ним привязывают и бросают в море. В твое море, у которого нет берегов и дна, над которым нет звезд, помогающих найти путь. Маяки заброшены, и свет в них давно не горит... Я опасаюсь слов. И я очень хорошо понимаю, как это – молчать о ком-то. Разве взаимность бывает пустяковой?... Я не умею обижаться на тебя. Я слишком... слишком привязан к тебе, чтобы обижаться. Я делаюсь мягким и забываю о своем желании стать тебе стеной. Я соглашаюсь с любым твоим выбором, даже если он губителен для тебя, для меня, для – возможно – нас. Для возможных нас. Я не умею на тебя обижаться, мне просто иногда бывает больно – от нарочито безразличных разговоров ни о чем, от твоих насмешек, в которых есть штрихи язвительности и непонятной мне до конца злобки. Не злобы, а злобки. Тогда я чувствую боль, но ты об этом не знаешь. Не знаешь? Я – не говорил тебе... Молчу, ощущая твое нежелание говорить, уже готовясь к тому, что мне придется наблюдать тебя и молчать. Ты молчишь, и я...молчу... Любовь – начало и конец всего. Она учит летать даже тех, кому небо изначально противопоказано. Она расширяет грудную клетку, позволяя делать вдох за вдохом, впитывая ветры, запахи, траектории падения снега и высоких птичьих полетов, облака и сияние глаз. Она дарит крылья и ликвидирует гравитацию за ненадобностью. Любовь – сила. Сила черпать силы во всем. Любовь – орел. Любовь – решка. Что выпадет тебе? Оборотная сторона – это обугленные тычинки перьев в области лопаток, распространяющие вокруг себя круги боли. Это корабельная цепь, туго стягивающая грудь и виски, один конец которой впаян в сердце, в самый его центр, а на другом болтается огромный проржавевший якорь. Для верности. Чтобы не летать. Но как можно прожить на земле, если хотя бы единожды вдыхал облака и сидел на краешке радуги?!! И тогда приходит время напильников и отмычек. Тогда – сжатые зубы и до боли сведенные пальцы. Друзья и знакомые, которых используешь, чтобы отвлечься. Ненужные встречи, чтобы только занять время. Выматывание себя полностью, чтобы только не видеть тебя во сне, не думать о тебе, когда засыпаешь. Гонка от себя самого... И жажда освободиться, чтобы больше никогда не видеть. Чтобы больше никогда не слышать. О том, что научил летать, а потом замкнул в кольцо дорог – от тебя и к себе... О том, что дарил обручальные кольца, обернувшиеся наручниками... От Любви... К Любви... С тобой так всегда. Никогда нельзя подойти слишком близко. Ни-ког-да. То ли ты боишься подпускать к себе, контролируешь себя, и меня – заодно. То ли ты не хочешь себе лишних проблем; ведь прирученный человек – это ответственность, это морока, нервы и заботы.... А может быть, тебе просто неинтересна эта близость. «Большое видится на расстоянии... Ха!» - горько усмехаюсь я, включаю музыку и иду варить кофе. Как всегда, в процессе кофеварения меня посещает гениальная мысль. Помимо кардиограмм диалогов, я помню, есть пластыри sms и простыни писем. Пластырь – маловат сейчас, а вот простынь – в самый раз. Ты так устаешь, выматывая себя специально, что зашептать тебя в сон – в самый раз. Я шепчу тебе свое письмо. Даже клавиатура – и та щелкает вполголоса, кажется, шепотом. Ночь... «Я буду твоей дорогой. Если позволишь – ночной. Гладким шоссе с четкими штрихами разметки, несущейся навстречу. Дорогой с очертаниями деревьев и далеких городов на горизонте. Тебе нужно лишь жать равномерно на педаль газа и ехать – сквозь ночь, сквозь леса, сквозь призрачные пустые города. Не делай остановок в пути! Став твоей дорогой, я лишу тебя чувства усталости. Тебе не нужны города, в них слишком шумно, накурено, слишком много ненужных кратковременных знакомств... Она отщипывают от тебя по кусочку, или ты сам даришь им себя, раздаешь, разбазариваешь, швыряешь фейерверком... Не нужно тебе в города. Не сейчас. Чуть позже, когда ты перестанешь говорить о том, что в тебе – пробоина на пробоине. Вот тогда... Сначала нужно доехать до цели. До той цели, к которой я веду тебя – не зная отдыха, не позволяя тебе уставать. Я отведу тебя к морю – светлому, ласково жмущемуся к берегу. К пляжу с чистым берегом, на который так хорошо падать. К замкам на горизонте. Туда, где тебе захочется – быть... Скорей, не останавливайся! “Tolko ne vlublaisa v menya, ladno?” Мысленно я прошу тебя: «Приснись!» Но ты редко выполняешь мои мелкие прихоти, и ночь я провожу один – незаметной ракушкой на дне моря. Твоего моря сумрачного, вечно неспокойного моря, на берегу которого иногда умирают выброшенные волной рыбки... Рыбки – на берегу. Я – на дне. Ощущаешь ли ты мое присутствие?... Боль похожа на шрам. Иногда шрамирование становится модным, шрамирование тела. И тогда люди иссекают свою кожу странными рисунками, которые со временем розовеют, а потом – становятся белыми. Шрамы никогда не исчезают бесследно сами. Их можно убрать косметическим путем, лазеры, там, и всякое разное... Это больно и долго, но возможно. Шрамы души никогда не зарубцовываются, а избавить от них совсем – вряд ли кто сможет. Никогда не слышал о пластической хирургии души... Боль можно культивировать, доводить до абсурда и взрываться ею. Можно – лелеять, разглядывая новообразовавшиеся шрамы, поглаживая их и морщась от не отступающей ни на миг тошноты. Что еще делать – со шрамами? Можно, конечно, растравливать... но зачем??? Кубики льда в матовом молоке. Звезда, чудом выбравшаяся из облачной каши снега. Открытая рана с обожженными краями, которые нескоро заживут и никогда не исчезнут бесследно. Ты... Одиночество в толпе похоже на тихое помешательство; странно доказывать десятку окружающих тебя людей, приятелей и коллег по работе, что ты – один. Ощущение того, что ты сросся с человеком, которого ни разу не видел и даже по телефону не слышал – тоже похоже на помешательство. А еще оно похоже на маленькое чудо. На злую шутку... Шутки цивилизации... ее милые подарки... ...И я тебя слушаюсь, мне даже не приходит в голову сделать что-то вопреки твоим желаниям, настоять на своем. Я предлагаю, говорит «нет, не нужно...», я заглядываю в лицо (пусть лишь в своем воображении), морщится и просит не создавать напрасной шумихи. «Не вижу повода... Не надо нервничать...» В общем, я получил то, что хотела. Ответ на свой вопрос. Предлагаю боли заткнуться, захожу в первое попавшееся кафе и прошу «трижды по пятьдесят» коньяку. Лучшее средство задобрить боль. Лучшее средство посмотреть на все с прищуром и некоей легкостью во взгляде. Больше всего мне хочется ничего не писать тебе, не смотреть на мониторчик мобильного каждые семь минут, не сидеть ночами в сети, ожидая и не-до-жи-да-ясь. Больше всего мне хочется спасти себя. То, что еще осталось – не раскрашенное твоими оттенками, не пропахшее твоими словами, не обожженное твоим равнодушием. Не принадлежащее еще тебе. Не взятое тобой - за ненадобностью. Я выключу мобильный лишь для того, чтобы через две стопки коньяка нервно включить его и ждать «пи-пи-пи», извещающего о новом сообщении. Я напишу тебе пять сообщений и ни на одно не получу ответа. В рюмке с коньяком мне померещится маяк, и я аккуратно, стараясь ничего не разбить и не опрокинуть, подниму ее к глазам и буду долго всматриваться, пытаясь понять: предупреждает он меня, или манит... Я снова выключу телефон. И снова его включу. Я буду делать это раз за разом, раз за разом, пока у аппарата не сядет батарейка и пока он не откажется возвращаться к жизни. Я пообещаю себе начать с понедельника новую жизнь – реальную. Открыть наконец глаза. Обратить, наконец, внимание на тех, кто окружает меня – если, конечно, кто-то еще остался... Улыбнуться своему отражению. Стереть синяки под глазами и научиться вспоминать тебя. Ведь вспоминают чаще всего то, что прошло. О настоящем – думают.... О будущем – мечтают... И я поклянусь себе, что я буду теперь только вспоминать тебя... Это случится после очередных «пятьдесят», и я перестану верить самому себе. В своих клятвах. В своих обещаниях. В своих нетрезвых жалобах. Расплатившись, я поеду домой и буду долго-долго рассказывать водителю о том, как хорошо быть свободным и ни от кого не зависеть. И о том, как я научился рвать сети, мешающие жизни. Я напишу несколько стихов, от которых у меня будет сводить желудок, и получу на них несколько теплых рецензий. Твоей среди них не будет. Я сяду по-турецки на полу и громко объявлю самому себе, что творчество – это для себя. И поэтому глупо ждать от кого-то каких-то слов. В том числе – от тебя. В первую очередь – от тебя. Потом я подумаю еще немного, и добавлю, что в любви, собственно, тоже самое. Любишь – люби, но не требуй ничего от других. Если кто-то тебя полюбит, то это случится само собой. Мы же не на рынке, скажу я. Мы же не корову продаем... Вот так-то, - добавлю я и откинувшись на спину буду долго изучать четыре трещины на потолке. А потом я расплачусь. Я расплачусь, сидя за пластиковым столиком какого-то безымянного кафе в районе бульваров, и буду неловко утирать глаза перчаткой с отрезанными пальцами. Будет холодно, и руки скоро замерзнут. Слезы будут катиться, несмотря на мороз – и почему они не превращаются в лед? Я расплачусь. Потому что пойму, ничего этого не будет. Не произойдет. Не случится. Я не умею долго жить без тебя. *** - Привет... - Привет... - Как ты...