сегодня приходил компьютерщик, подключил интернет и бесплатно установил мне программу для просмотра телевизионных каналов. слава богам, моя жизнь наконец-то приобретёт смысл в виде высокоинтеллектуальных каналов «Николодеон», «2х2» и ещё парочки детских. слава богам смысла, слава!

если одиночка идёт за стайным зверем,
это может значить лишь то,
что одиночка ошибочно думает,
будто стайный зверь —
тоже одиночка.

я подпалил себе ресницы и вообще не знаю, что мне делать. не с ресницами, конечно, ресницы вполне в норме, а вообще.
что мне делать.
ну что.

иногда мне страшно интересно: скучаю ли я по той, какая ты есть или всего лишь по твоей тени?
наши дороги разошлись едва мы успели встретиться.
я всё-таки думаю, что одиночество само нас выбирает, а не мы выбираем одиночество.
по крайне мере, это многое бы объяснило.

рассматривая карту, я всё время цепляюсь взглядом за острова. может, там безопаснее. может, там домашнее?

слушая чужие разговоры
о роли мужчины
о роли женщины
я чувствую себя уродом.
когда я остаюсь один
и мои мысли улетают
громко хлопая крылльями
в страны где я не был
я ощущаю себя
бесконечно прекрасным.

всё, что тебе нужно понять — так это то, что чаще всего люди не дают нам чего-то, что мы хотим от них получить, просто потому что у них нет этого.
у них нет этого — вот и всё.
у них нет волшебной музыки внутри, незнакомых стран на обратной стороне век, запахов леса в карманах пальто и звёздного неба в банка из-под шоколадной пасты.
пока ты этого не поймёшь, меня ты не примешь это, тебе не стать по-настоящему свободным.
ты вечно будешь биться о границы их маленького скудного серого мирка, словно мотылёк, тычущийся в стекло лампы фонаря.

а ведь есть множество огней ярче и больше, к которым и надо стремиться.

мой томский недодруг-невидимка, недоаноним по имени Александр, иногда мне тебя так не хватает, что я даже не могу понять — почему. вроде я почти тебя забыл, но иногда некоторые вещи и ассоциации так ярко напоминают о тебе, что нет никакой возможности не_.
у меня почти вошло в привычку каждые две недели проверять, не восстановил ли ты возможность писать тебе нормальные личные письма, но нет.
для всеобщей отчётности: здесь идёт снег, комната продувается сквозняками насквозь, мой сосед зачем-то притащил сюда пару горшков с цветами, мои способности к поддержанию жизни хоть к чему-то живому равны нулю, им недолго жить в нашем общаго-чулане.
если бы увидел дом, который я начертил (спроектировал звучит слишком по-взрослому, да и сам проект скорее в стадии задумки, как и все, впрочем, учебные проекты), он бы тебе понравился. там есть сложной формы комната с камином посередине, шатровая крыша, покрывающая общие пространства и застеклённая галерея, соединяющая две части дома. там есть дерновая плоская (крыша, на которой растёт трава) и насыпь с правой части здания, на которой находится терраса.

иногда мне кажется, я просто выдумал тебя в то время, когда мне было нестерпимо скучно и одиноко, а что было бы очень логично, выдумать друга когда тебе плохо и попрощаться с ним, когда твоя жизнь, наконец, налаживается.
мне снятся киты, которые бултыхаются рядом со мной в изумрудно-бирюзовом пространстве морской воды, совсем рядом они проплывают мимо меня, играют со мной, ворочаются тяжёлыми плавниками и хвостами, бережно стараясь не задеть меня ненароком. такого маленького по сравнению с ними, такими большими, надёжными...
с общей кухни редко пахнет едой, чаще комната пропитана запахом сигарет, который проникает их коридора и проникает через щели и через стены в наши маленькие убежища.
и да, я надеюсь, твою книгу издали, к сожалению, нет никакой возможно проверить, так ли это.

оказалось, право на то, чтобы быть странным, нужно заслужить.

Мне страшно. Мне постоянно страшно. Ежесекундно. Мне страшно так, что я не могу как следует вдохнуть воздух: он просто не доходит до конца и кажется, что я задыхаюсь. Тихо-тихо, успокаиваю я себя. Ты же дышишь. Не обязательно дышать полной грудью. Сойдёт и так. Достаточно уже того, что ты просто дышишь.
Мало помогает, и я всё-таки начинаю кашлять и задыхаться.
Я не знаю, кому сказать, о том, что не даёт мне жить.
Да и как об этом скажешь? Всё равно что расписаться на бумажке с фразою «вы думали я выёбываюсь? а я действительно больной».
Ничего-ничего. Тихо-тихо. Главное — дышать.
Сойдёт и так. Где-то там. Холмы, киты и всё, как в моей голове. Всё по-моему сценарию. Тихо-тихо. Ты главное не переставай дышать, не сбивайся с ритма.
Если бы я верил, что могу быть не один. Что это возможно. то кто-нибудь. Когда-нибудь. Часть моей придуманной игры.
Тихо-тихо. Дыши, а то будет хуже.

Во сне я снова летал. Была сизая осень, и чувствовал, что только-только научился летать. Я поднимался всё выше и выше над серыми лесами, и слышал, как далеко внизу скрипят старые деревья, увязнув навсегда корнями в промёрзлой земле. В болотах отражалось вялое стальное хмурое небо, ветра почти не было. Меня кто-то ждал на земле, дрожа от холода, переступая с места на место и наблюдая за тем, как я пока ещё неумело барахтаюсь в воздухе, пытаясь свыкнуться с той мыслью, что я наконец-то могу летать.
Могу летать. Пахло ноябрём. Я высоко взлетел и очень резко — сердце ухнуло в пятки, замирая от восторга, я был уже совсем рядом с перелётными птицами, которые совсем меня не боялись и думал о том, что я сам с земли похож на большую странную птицу, когда услышал человеческие голоса. Где-то внизу, запутавшись в лабиринте леса, два человека ссорились.
Лес ждал снега. Я знал: скоро должна прийти зима.
На мне была чёрная куртка, а у ждавшей меня на земле были красные варежки. Во сне я понимал, что она тоже хочет летать и завидует мне, только никогда не признается.
Мне было так хорошо, когда я летал. Словно я наконец нашёл своё место. Словно я дома.
Когда я проснулся, снег ровным слоем лежал везде: на крышах домов, на траве и на спинах кузнечиков-трамваев.
Иногда мне кажется, что я бы продал душу за умение летать. Настолько это прекрасно.

трудно различать время суток: перегорели лампочки, в курилке включать свет элементарно лень.
снаружи неизвестное нашим богам время года — безумная смесь весны и осени.
сны отличаются от реальности чудесным ощущением собственной всамделишности и домашности. во снах я всегда дома. в реальности я никогда не чувствую себя дома, даже в квартире, стены которой помнят, какие мне песни нравились, когда я я проснулся в первый раз. самый первый раз.
на подоконнике мерцает маленькая искусственная ёлочка, всю мою жизнь за последние полгода можно описать двумя словами: черчение и сон.
когда не хочется даже музыки.
как можно было умудриться устать от музыки?

страшно, что можно сидеть на расстоянии ладони от человека и не знать, о чём он думает.
о чём думают те, кого мы видим каждый день и не знаем о них ничего?
что они делают делаю после работы/учёбы?
дело даже не в том, что они делают, а как воспринимают то, что делают.
ведь если один человек садится за обеденный стол и начинает есть овсянку, на полном серьёзе веря, что он последний пират на корабле, а вся команда вымерла от голода и бесконечной тряски и овсянка на полном серьёзе для него пахнет морем, это одно. а если друой человек садтся за обеденный стол и начинает есть овсянку, полностью осознавая, что он обыкновенный человек, обыкновенно кушающий обыкновенную овсянку и остаётся доволен таким положением вещей, это совершенно другое.
до девятого класса я правда думал, что все воспринимают мир, как я.
до девятого класса, мир позволял мне думать так и быть необыкновенно счастливым.
если вдуматься, это было довольно долгою

помнишь, помнишь, каково это было — ждать новогоднего праздника ещё за целую вечность до того, как выпадет снег, в том городе снег выпадал и таял, становясь грязью, мешаниной под ногами, много-много раз выпадал и таял, прежде чем закружиться хлопьями над ржавыми крышами, над громкими колокольнями, над домами, которые поросли мхом и историями.
ещё задолго до покупок гирлянд в магазинах, ещё за долго до ярких мигающих вывесок, ещё за долго до неизменного запаха мандарин и свежей хвои ты знала, — скоро. скоро праздник. скоро благоухающее нарядное дерево, скоро квартира изменится до неузнаваемости, приукрасится украшениями и игрушками, старыми, побитыми, но такими родными.
уснуть в новогоднюю ночь, чувствуя пальцами ног обжигающую грелку, смотреть в окна, покрытые узорами и замирать от страха снаружи носятся зимние духи и если долго смотреть в ночь, в холодную снежную темноту, они украдут твою душу.
ожидание праздника начиналось когда бабушка заставляла одеть тяжёлую дублёнку и неудобную меховую шапку вместо осенней привычной курточки.
или же с того дня, когда снега наметало столько, что дедушка мог вытоптать твоё имя прямо под окнами дома - через пятнадцать минут его заметало снежной пыльцой. где-то глубоко под снегом спали цветы мать-и-мачехи, чтобы вылезти наружу весной — и ты это знала.
проснуться наутро, быстро пробежать по прохладному полу, не переодев пижаму, не почистив зубы — быстрее туда, где ночью побывал дед мороз, а ты всё проспала, быстрее, быстрее сорвать с коробки бант, отбросить в сторону крышку, разорвать шуршащую хрусткую бумагу и, онемев от восторга, гладить пальцами лицо фарфоровой куклы невероятной красоты.
она казалась мне ужасно красивой. невыносимо красивой. я боялся к ней прикасаться только из-за ощущения собственной грязи по сравнению с белизной её кожи. мои мысли казались мне ужасно грязными по сравнению с бликами мыслей в светло-карих кукольных глазах.
и было холодно ходить по квартире без свитера, сквозняки свирепствовали. пахнущая волшебством ёлка жила совсем недолго. однажды я просто возвращался из школы, и не обнаружив её на привычном месте, ощущал невосполнимую пустоту.
снег. снег не был снегом. снег был неизвестной науке волшебным материалом для снежков и снеговиков, вечером становившийся звёздной пылью.
и ещё постоянно пахло молочным шоколадом. а город был просто необъятным. попасть на другой города было равносильно поездке на другой конец мира. кстати, путешествие магеллана я примерно так себе и представлял - из одного конца города в другой, только по воде.
всё время были какие-то дела, чтобы делать.
мы не знали, что это такое — пустота. пустота. незнакомый звук. неизвестный смысл. не принятый сигнал.
секрет счастья был прост: чтобы папа приезжал почаще, а у бабушки не болели кости.
теперь всё так сложно.
моя собственная вселенная работает по своим правилам. и похоже, они нехило дисгармонируют с общими правилами мира.
не то, чтобы я чувствовал себя ущербным или неполноценным, хотя да, бывает. не то, чтобы я чувствовал себя особенным или что-то вроде того.
я хочу домой. я хочу туда, где всё устроено, так, как у меня в голове.
нет, я не знаю, где это и существует ли это место.
слежу за всеми исподтишка и делаю вид, что тоже в теме.
на самом же деле — даже не знаю языка, на котором они говорят.
и наблюдаю за снегом в стелянных шариках на прилавках супермаркетов - в городе п. затяжная осень.
а на моём любимом свитере, кстати говоря, была вышита рожа рыжего слепого на один глаз пирата с щербатой улыбкой.

от интересных людей фейерверит, искрится, взрывается,
бегается, веселится,
и хочется
танцевать по воде.
от вас только всё прокисает
и пахнет как прошлогодний кефир.
я бы всё бросил, есть идейка
эмигрировать немножко поближе к небу
или, может быть, к океану,
но здесь тоже сто доделанных дел,
непойманных слов, неувиденных фильм.
мне говорят, ты болен, Джек, безнадёжно,
ты требуешь слишком много,
так нельзя.

ну а сколько у вас внутри мёртвых детей? разве так — можно?
ну разве правильно — так?

Если долго не спишь, то люди вокруг тебя, меня, нас становятся бесплотными серыми тенями, сквозь них можно пройти, даже не замёрзнув. Мир закутан в ночь, как в вату, никаких острых предметов типа воспоминаний, тревог или звёзд. Если долго не спишь, наутро кажется, что ты, я, все мы — наконец-то персонажи какого-то мутного фильма, без сюжета и титров, режиссёр ушёл покурить да так и не вернулся, оператор всё время где-то неподалёку, но неуловим и невидим. Раз, два, три, четыре, пять, я не сплю всю ночь опять, курю, считаю квадратные метры мифического дома, ничего особенного, ничего интересного, эй, сценаристы, поднапрягитесь, иначе ваш главный герой вот-вот сдохнет со скуки. В этом общежитии картонные стены и вполне настоящие соседи, которые жалуются, что я слишком громко смеюсь по ночам, наверное, завидуют.

с каждым днём я всё мертвее, равнодушнее, что ли.
ну а хотя какая разница-то.

вся фишка в том, что мы никогда не будем достаточно красивы сами для себя.
вся фишка в том, чтобы в любой момент выйти из дома, и вот таким, какой ты есть — босой, некрасивый, чересчур полный или чересчур худой, в грязной одежде и с немытыми волосами, танцевать так, чтобы за тобой шли люди, тоже танцуя.
ну а красивыми и прилизанными кто угодно может выступать, и потому это неинтересно.
попробуй сделать классный спектакль с хреновыми актёрами и минимумом декораций.

Для справки: у меня всё хорошо, хоть и пусто, хоть и ужасно скучно.
Вот так живёшь, живёшь, на полном автопилоте, делаешь какие-то ненужные бессмысленные вещи, потом вдруг внезапно оказывается, что все, абсолютно все люди, относительно которых ты так много писал на тему «блабла, если бы вы попросили у меня сказку, я бы никуда никогда не ушёл», тебе не то чтобы безразличны. Ты даже с трудом можешь вспомнить, а кто они такие. Ну кто они такие. Их имена мне не о чем не говорят. Их цвет глаз самый обычный. Прохожие на улице. Очередные декорации. Неинтересно. И довольно давно. Когда же это произошло. Когда в моей жизни почти никого не осталось. И от большинства я ушёл сам, просто потому что мне было скучно.
Кстати, есть страна, куда приезжают эмигранты, чтобы делать под землёю туннели своими острыми кирками и добывать драгоценные камни. Потом из этих туннелей делают настоящие квартиры, и там селятся люди, в эти туннели посреди пустынь, и готовят там себе еду, читают книги, пишут письма.
Экскимосы использовали фрагменты скелетов китов, чтобы делать свои ледяные иглу. Представьте. Когда-то кит плавал по холодному морю, глазел по сторонам, а потом становился всего лишь каркасом чьего-то жилища.
Наверное, всё же стоит бороться с ленью готовить себе еду, чтобы хоть изредка питаться не только яблоками и йогуртами.
Тот факт, что меня могут выселить в любой момент из-за грёбаной микроволновки вызывает во мне только смутную тревогу по поводу того, чтобы ночевать на улице будет холодновато. И ещё лень собирать чемодан. И, чёрт, где же мне тогда заряжать ноутбук, не говоря уже о других немаловажных вещах.

пожалуй сегодня я наконец уйду из дома, примерно в полночь,
пока спят родители и младший брат читает с фонариком под одеялом мою любимую книжку,
пока ещё молчат волки в лесах и горит огонь в камине.
мои планы на жизнь? вообще-то это секрет, хотя что уж там, мы видимся, кажется, в последний раз
и поэтому я скажу тебе всё.
я хочу украсть корабль у пьяных пиратов, у них в голове только мысли о море и немного — о домашних запахах.
возможно, я пересеку океан, а, возможно, и два. по пути я буду спасать красивых женщин от уродливых чудищ,
я буду подпевать китам ночью, когда они будут петь свои странные громкие колыбельные песни.
я буду коллекционировать тоску матросов по родной земле и когда мои карманы будут полны тоски
я причалю к южной стране, где ограблю парочку банков и расстреляю пару десятков преступников,
потом я сяду на сумасшедшего бешеного коня и ускачу к ковбоям. они примут меня как своего и дадут мне ранчо, лассо и классную шляпу.
ведь у ковбоев такие прикольные шляпы. я буду жить у них, пока узор звёзд на небе не изменится ну или хотя бы пока не заработаю на своё ранчо.
затем, возможно, я стану русалкой и стану приманивать моряков пением, ужасно похожим на ковбойские песни и шелест вереска.
возможно, я стану сквозняком. возможно — лешим.
в общем, кем-то сказочным.
потом я отправлюсь в бар на другом конце мира и буду цедить сквозь зубы виски, а бармен будет улыбаться и играть на губной гармошке блюзы по вечерам.
однажды ты забредёшь в этот бар, и, потому как этого будет требовать вежливость, а мама-папа тебя хорошо воспитали,
ты подсядешь ко мне.
и я наконец возьму тебя за руку.
и тогда боги гордости, плюнув на эту самую гордость, от радости станцуют, обнявшись, буги-вуги,
смотря, как переплетаясь, образуют самый прекрасный узор, наши руки.
и тогда, наконец, я смогу разрешить усталости взять верх надо мною.
ведь за три тысячи лет так устаёшь постоянно дышать.

Хорошо было бы сейчас лежать на сырой холодной земле и смотреть на звёзды. И чувствовать, как постепенно заполняет собой всё пространство ледяная осенняя ночь. Я всегда ощущаю себя настоящим, когда смотрю на звёзды, и ещё почему-то тогда кажется, что всё не зря, всё не просто так, а потому что часть прекрасного загадочного узора, видеть который я не могу, потому что слишком маленький.
Сегодня нам рассказывали про джаз, а я засыпал.
Я снова и снова возвращаюсь к людям, которых следовало бы давно оставить в покое. Я не приближаюсь, только смотрю издалека, украдкой, как смотрят в бинокль на соседнее окошко, с опаской, что вот-вот заметят. Я снова единственный кинозритель в тёмном зале.
Я не понимаю. Они так быстро взрослеют, а я всё там же. Как будто все убежали, услышав команду «старт», хромая, я медленно иду за ними, глотая пыль. Хотя виды вокруг очень красивые, поэтому неясно, куда же они так спешат, ведь если бежать, то ничего не успеешь как следует рассмотреть.
Раньше мне так многого хотелось, самореализации, того-этого, чтобы сложилось всё с работой и всё было тип-топ, ну там успех и бла-бла. Раньше, когда я описывал идеальный дом, я говорил о большом доме, куда может прийти каждый и где хватит место для всех, помнится, я упоминал так же собаку, большие просторные комнаты и, обязательно, большой стол в кухне, чтобы всем хватило места. Всем хватило места.
Теперь, всё, что я хочу — это чтобы у меня был маленький домик где-нибудь у морюшка, и его крыльцо было бы пирсом. Хотя нет, лучше дом, затерянный в холмах, чтобы утром, проснувшись, я видел бесчисленные изумрудные и золотистые горбы холмов, и ветра там были бы просто волшебные. Так, вот, маленький домихо для меня одного и чтобы никакого дождя или зимы. Можно немножко осени и множко лета. У этого домика бы не было бы адреса. Его не было бы ни на одной карте. Вообще о том, что в этих холмах кто-то живёт, знали бы только драконы, которые обычно спят в этих холмах, охраняя всяких отщепенцев вроде меня. В доме был бы большой чайник, а всё остальное маленькое. И из всех окон были бы видны холмы. Дом был бы деревянным и очень уютным. И ещё там был бы ковёр, потому что я люблю ковры, и я ходил бы там босиком. И было бы совсем хорошо. От высокой концентрации тишины и одиночества я бы однажды стал божком, и мне бы доверили отвечать за что-нибудь маленькое, но безумно прекрасное. Не знаю. Наверное, за чаинки редкого сорта чая. Или за маленькие ракушки.
Но у меня нет домишки, и на звёзды я не смотрю. Пишу сюда иногда всякий бред, в остальное время я делаю вид, что живу. И лишь изредка ощущаю себя настоящим.

ах, амиго, ради чего стоит жить, ради чего? ради чего просыпаться каждый день в общежитии, где каждый второй — тень, а каждый третий — голос, зачем терпеть всю эту паршивость, слякоть, чужую слабость и свою, ради чего натыкаться на осколки воспоминаний и лелеять собственную боль, ну так я скажу тебе, ради чего стоит жить. жить стоит хотя бы ради того, чтобы после долгой зимы выбежать наружу, из берлоги, размахивать руками и подражать птицам, и дышать-дышать-дышать, как будто ещё никогда не знал, каков воздух на вкус. жить стоит хотя бы ради того, чтобы однажды утереть носы всем этим фальшивым людишкам, фотошопным девочкам-мальчикам, в которых ничего нет, только зыбкая, как топь, пустота, ради того, чтобы проиграть все мелкие войнушки и победить в великой битве за какую-нибудь ерунду, типа всеобщего счастья. жить стоит ради того, чтобы угонять корабли с пристаней и, пропахнув ромом, целоваться с морем и ветром, жить стоит, ради того, чтобы больше не мокнуть на трамвайной остановке, а отрастить крылья и самому сверху кидать хлопьями рождественский снег, жить стоит ради того, чтобы надеть колголки на наши рожи, ввалиться с банк, сгрести в сумки всю наличку и распевая ковбойские песни рвануть на кабриолете куда-нибудь в Мексику, и даже если нас застрелят полицейские по дороге, мы уже будем знать, ради чего стоит жить.
жить стоит хотя бы ради того, чтобы переделать мир, чтобы найти ответы на вопросы, на которые в принципе нет ответов, чтобы кормить древние музыкальные автоматы мелочью и танцевать до упаду, до последнего на свете рассвета, пока не сотрутся подошвы туфель, под их весёлые бесшабашные рифмы. жить стоит ради прикольных запахов и прекрасных мелодий, ради новых горизонтов, которые открываются тебе из окошка засаленного поезда или со страниц измочаленной книги. твои волосы, амиго, я тебе уже говорил, ты как будто украла волосы у Белоснежки, честное слово, ну так вот, амиго, жить стоит ради хотя бы ради меня ну или просто так — безо всякой причины.

Чуть больше, чем через месяц, я иду на самый лучший цирк в мире, краешек билета сделан из настоящего золота, а название цирка звучит как волшебное заклинание.
А ещё плитки мостовой похожи на ломтики шоколада.
А ещё сегодня видел, как человек вышел из книжного, посмотрел на небо, подставил небу ладони, и поняв, что небо сегодня решило оставить нас всех без дождя, зашёл обратно.

На свете происходит столько всего интересного, пока я сижу и черчу дома, в которых никто никогда не будет жить.

— Что значит «я замкнулся в себе»?! — возмущённо возразил он, перестав на миг ковырять вилкой обед. — Я вовсе не замкнулся в себе! Раз в три месяца я выхожу в кино, а раз в полгода я даже езжу в общественном транспорте!

— пойду я спать.
— а зачем?
— чтобы сны снились.

Я как будто сижу за стеклом в клетке, мимо проходят люди, некоторые из них глядят на меня с удивлением, некоторым со страхом, другие с неизвестными мне эмоциями, прикрытыми отвращением. Я сижу в клетке и мне хорошо и тепло, никто не может достать до меня, я в безопасности, весь враждебный мир — за пределами надёжного стекла.
Я как будто смотрю фильм один в пустом зале, смотрю на чужую жизнь, слушаю, почти ощущаю запахи. Вглядываясь в чужие лица на широком экране, я немного завидую, что меня никогда не будет среди них, и — чувствую громадное облегчение.
Ты приехала и всё переменилось на три дня, мир встал на голову и ключи от потайных мест посыпались у него из карманов прямо нам в руки. И всё время лил проклятый дождь. Мы пошли в Эрмитаж, чтобы съесть сэндвичи с ветчиной, Эрмитаж оказался закрыт, и Кунсткамера тоже, наши кеды промокли насквозь, тогда я предложил зайти в академию и мы зашли, оставляя за собой цепочки неровных дождевых следов на мраморном полу. Мы уселись на больших ступенях, ты поменяла носки. Ха. Ты поменяла носки в месте, где учились величайшие художники нашей страны. Вот они, мы — мы меняем носки в том месте, где другие создают шедевры. Статуи оставались неподвижны, туда-сюда ходили люди, не обращая на нас никого внимания, по стеклянному перекрытию в потолке барабанил дождь и только я понимал, что сегодня я — часть фильма, сегодня я — часть мира за стеклом. Каким-то чудом в академии оказалась выставка и мы оставляли следы на красной дорожке, постеленной не для нас, старались не попадаться на глаза телевизионным камерам и запоминали лица музыкантов, изображенных на картинах. Затем мы просто сели в какой-то автобус, который несло, словно корабль по воде, по мокрому асфальту, а мы болтались в нём, как рыбки в банке, когда их только что купили и несут из магазина, ещё не найдя подходящий аквариум. Нам тесно даже в таком большом аквариуме, как наш мир.
Потом было какао с мармеладками, метро и прощание.
Чуть позже — снова клетка и снова кинозал, где я в вязком одиночестве смотрю фильм.
Но в те три дня я бы частью фильма, я был.

Если честно, я старый больной волшебник. У меня ревматизм и постоянная простуда. Я часто кашляю кровью и мне трудновато дышать, но это ничего. Ничего. Единственное, что я умею — сочинять заклинания.
Иногда я снова просыпаюсь посреди той серости, той будности, той беспробудной скуки — неважно где, но чаще всего, в институте и думаю: чёрт меня дери, неужели я здесь учусь? с ними? я? Я кидаюсь в панику: всё вокруг настолько ужасно, настолько немагически, что я почти готов вскочить посреди лекции и закричать: «Волшебства нет! Красок нет! Любви тоже нет! Мне просто наврали когда-то в детстве! Очнитесь! Всё пропало!».
Но потом тяжесть плохого сна улетучивается. Я заглядываю внутрь себя: там хорошо. Там озёра немигающе смотрят на меня синими глазами, башни колыхаются от западных ветров, словно цветы на длинных ножках, птицы режут небо острыми краями крыльев, небо мгновенно затягивает раны. Недалеко шумит море. Пахнет полями и сладостью жары. Я понимаю: вот оно волшебство. Вот они краски. Вот она, любовь, любовь к собственным персонажам, к своим морям и пушистым звёздам. И в детстве как раз-таки тебе никогда не врали. Вот когда ты окреп, стал выглядеть почти-как-взрослый, они решили, что теперь можно. Что ты тоже будешь играть в их игру.
Нет, спасибо, я не собираюсь играть в вашем театре, у меня полным-полно дел поинтереснее.
Я ведь старый больной волшебник. У меня есть лодка, на которой я пересекаю океаны. И ещё мне нужно вылечить ревматизм и простуду. И вообще, я заколебался, пачкать наволочки кровью, нужно что-то делать с этим всем бардаком.
Я щёлкаю пальцами и мысленно возвожу в воздухе город.
Я сочиняю заклинание: я нагоняю на мир запахи снов, узоры из драконов и рыцарей на стёкла запотевших изнутри трамваев, я придумываю весёлых странников и их дома, придумываю рыб с глазами, в которых мерцает свет далёких маяков, придумываю корабли с человеческими душами, придумываю прирученных мною китов и сундуки, полные волшебства.
Однажды я придумаю такое сильное заклинание, что у мира просто не останется другого выхода, кроме как стать
таким
как в моей голове,
подчинившись
той музыке, что заставляет меня ночью уходить в незнакомые леса, сорвавшись с места, забыв своё имя.
Видите, нет у меня времени да и возможности, играть в вашу неинтересную взрослую игру.

посмотреть

Даже вода из бутылки пропахла летним лесом.

вроде ещё совсем недавно я утром обнаружил во дворе флейтиста, который играл первую летнюю песню, а в соседних окнах просыпались люди, ещё не зная, что уже — лето. и вот опять сквозняки, опять старуха осень кашляет холодными тучами. говорят, когда она приходит, нужно уходить бродяжить, уходить вместе солнцем и тёплой водою в реках, вниз по течению. мне хотелось бы бродяжить по лесу, пока не откажут усталые ноги, свалиться в уютную нору под корнями старого дерева, поросшего мхом и осень-знает-сколько не дававшего никаких плодов, и пусть я усну до весны, пусть меня засыплет рыжими сухими листьями, пусть меня укроет разноцветье лесных трав, пусть мне будет мягко спать на мху цвета камней, пусть лес качает ветками над моей головой и скрипит, и пусть лес плачет, и пусть смеётся, но только чтобы я всё слышал, пока сплю, пусть мне поют колыбельную духи леса, пусть я увижу сны, в которых будут классные запахи и костры, от которых спине горячо, пусть в первый весенний день меня разбудит первый весенний дождь, пусть с корней моего дерева закапают капли мне прямо по носу, я чихну, проснусь, выберусь наружу сквозь завалы гнилой осени и увижу, как возвращаются птицы, а в первом ряду летит тот самый маленький мальчик, который в сентябре бежал за улетающей стаей и кричал «я с вами», значит догнал всё-таки, значит опять весна, и опять вернётся флейтист, чтобы сыграть весёлую летнюю песню, а сейчас я иду бродяжить в лес.
...а весной новые листья у моего дерева все будут исписаны моими мыслями, а быть может, даже сценариями снов, которые не успели мне присниться.

и когда мне всё окончательно осточертеет,
я надену свой лучший костюм, повяжу галстук,
натяну на лицо чужой чулок,
и залезу, такой представительный, важный,
повыше на небо,
там я возьму Бога в заложники
и приставив дуло к виску
(пистолет заряжу своей болью, конечно)
я потребую, чтоб мне дали счастья — да побольше,
ну тонны эдак на три,
чтоб тащили смысл и радость — ну, мешков где-то пять,
чтоб убили осень, но, чур, пол не надо грязнить её рыжей кровью,
чтобы вечное лето — ну и дом, мне, пожалуй, у моря.
и быть может, там на небе все испугаются, закричат
вот сумасшедший, да и сделают всё, как скажу.
тогда я, весёлый как ветер, вскочу на корабль,
и уплыву далеко, по облакам
ну или просто по океану, посмотрим по обстоятельствам.
и про меня снимут классный фильмец
или даже
напишут книгу,
ну или хотя бы другие боги упомянут в своём твиттере.
а быть может, Бог рассмеётся и скажет
вот дурак, какую глупость задумал
и появятся ангелы-телохранители,
возьмут меня под конвой и отправят обратно
(разве есть худшее наказанье).
а Бог сделает из моей жизни прикольное реалити-шоу,
и запустит на кабельное телевидение
и будет писать обо мне в свой блог.

а быть может, Бог — слабый калека
на инвалидном кресле
и давно мечтает отчалить в место,
где поспокойней,
тогда я скажу: давай, отправляйся туда, где не бывает больно,
я достаточно взрослый, чтобы держать этот мир под контролем.

— Меня никто не найдёт.
— Ты так хорошо спрятался?
— Нет, просто никто не будет искать.

— Один ты ничего не сделаешь. Один — ты никто. А вот вдвоём уже можно станцевать. Вдвоём можно сражаться против волков, спина к спине. Вдвоём без труда можно купить корабль и стать пиратами. Если у тебя есть друг — значит, можно вдвоём сбегать с уроков, чтобы съесть весь хлеб от столовских бутербродов и показывать голодным уткам язык. Можно вдвоём ходить в походы, можно вместе охотиться на суперзлодеев. Ведь их в одиночку никак не одолеешь. Вдвоём легче выживать зимой и веселее — летом. Но ты один. Поэтому ты ничего не можешь сделать.

— Больше всего я боюсь застрять. Просто увязнуть в болоте буден. Всю жизнь жить на одном месте. Делать одно и то же. Вот сейчас я сижу здесь и тупо гляжу в экран, а где-то кто-то сбывает мои мечты. А где-то страны, которых я никогда не видел и люди которые меня ждут, пляшут вокруг костра, одетые в маски и раскрашенные узорами. А где-то горбатые киты, словно передвижные горы, плывут под водой. И действительно страшно никогда не увидеть всякие классные штуки, которыми полон мир, просто всю жизнь просидеть в одном городе, пялясь в экран. Страшно осесть. Завести потомство. Стать примерным гражданином. Ходить на работу к костюме и ездить в Турцию в отпуск. Вот это действительно страшно. Там. за горизонтом, меня ждут места, где я не был, дороги, по которым не ходил, рыбы, в глаза которым я не глядел. А, смерть, ха, да это совсем не страшно. Смерть — просто лекарство для уставших. И боятся её только дураки.

Везде магия: цветы превращаются в сухие лохмотья, семена — в деревья и дома, робкие замкнутые мальчики превращаются в отважных рыцарей, а иногда — в отшельников-колдунов, девочки превращаются в волшебниц и иногда — в горы, правда иногда бывает и наоборот. Море становится лужей, бесконечность — крышей над головой, тысяча приключений превращается в ноутбук на столе, старая боль — в смех, новая — в красивое украшение, я превращаю птиц в несчастливых людей, кляксы — в птиц, карту незнакомых стран — в салфетку для печенья, а сигареты сами собой превращаются в счастье.

когда ты говоришь со мной, я чувствую себя живым.
в остальное время я ничего не чувствую.

я нарисовал большого чёрно-белого кита, на спине у которого растёт маленький чёрно-белый город, на которым летят перелётные чёрно-белые птицы, внизу плывут стаи чёрно-белых рыбин, не решающихся обгонять большого чёрно-белого кита.
я никому не нужен.
поговорите со мной, что ли.

У меня есть серьёзные основания подозревать, что все люди, с которыми я хочу дружить, специально валят в другие города, ну а теперь и в другие страны.
Привет, шоу с воображаемыми друзьяшками в самом разгаре, здесь Джек пересчитывает свои царапинки и делает их опись.

Мы курили, как сумасшедшие, без конца курили, у меня кружилась голова от семи часов ожидания в коридоре и табака, близко-близко ездили машины, жужжали, фырчали, сердились, земля вертелась слишком быстро, я понимал, что у меня украли две трети лета, что я приобрёл друга, которого мне придётся потерять, и что нужно менять что-то внутри, как-то заставить себя внутри поменяться самому, ведь ничего страшного не случилось, всё хорошо.

И ноют кости, трещит по швам сердце, желая проломиться наружу, зашкаливают герцы кровеносной системы, ты разваливаешься на обрывки, на кусочки, на шматки, болят ноги, истрёпана кожа и душа, если честно, не первой свежести. Ладони пахнут сигаретами, на кирпичах стен чужого подъезда — нарисованные детской рукой добродушные рыбы и тут же гордо подписанные — и чтобы все знали, что именно ты нарисовал, а не кто-то другой. Внутри штормит море, оно отражается в твоих выпуклых глазах.
Но каким лёгким ты себя ощущаешь. Ты наполнен всеми ветрами мира. Ночной город поместится у тебя в кармане, будет висеть на шее, как кулон. Тебя мчат сквозь дома, сквозь людей и вывески, ты только смеёшься, тебя ни за что не сломать.
И ты можешь летать. Высоко-высоко. Это очень легко. Пушистые звёзды шекочут твои ступни. Шёпот леса оседает на твоей старой одежде.
Только немножко страшно от ощущения бесконечного полёта.
Ты пахнешь летом, солнцем и немножко — луною. И немножко — снегом с высоких норвежских гор.
Холмы выгибают спины, как большие ласковые кошки, угольные вороны мягко планируют с осенних деревьев и летят дальше, через реку, по которой всегда плывёт пароход.
У тебя ключи от всех людей, а все люди — музыкальные шкатулки и ты можешь услышать музыку каждого, и ни в ком нет ни горькой тишины, ни молчащей пустоты, все прекрасны по-своему, все люди - музыка. Ты хозяин оркестра.
Но одновременно ты маленький, беспомощный, висишь на краю пропасти, которая норовит сожрать тебя, и ужасно устал держаться, и так хочется, чтобы всё наконец-то кончилось.
И кажется — ну вот, ещё день, и всё будет ясно, нет ничего важнее исхода этой игры, либо упадём и разобьёмся на цветные осколки, либо будем вечно жить, пить дожди, влюбляться в моря.
Хотя даже если проиграем — всё равно будем победителями, выкарабкается из пропасти, покажем ей язык и уйдём куда-то, где все умеют летать и извлекать музыку из людей.
Ну а если иначе было бы — иначе мы бы не родились вообще.

я еду в поезде
в желудке большого железного дракона
колёса ранят маленького великана
на коже которого много бородавок-городов
его мягкие волосы — деревья
его борода — поля
его пот — реки и озёра
мне немного жаль
что однажды ему придётся умереть.

в окно врываются ветер и музыка
шёпот ночного города
пахнет людьми
вот бы уснуть.

За мной серой стайкой ходят призраки, тени, зеркальные отражения. Они много курят, суетятся, играют в карты между собой. Когда я оглядываюсь на них, как будто смущаются, но принимают меня за своего, изредка предлагают сладости, стащенные из магазинов или старые игрушки, я всегда отказываюсь, они пожимают плечами и ещё шумнее начинают болтать. Люди чувствуют холод, когда находятся рядом со мной, не знаю, как объяснить им, что он исходит не от меня, а от призраков. Те, кто подходит сразу вплотную ощущают лишь моё собственное ровное тепло, но таких, конечно, мало.

Приду за тобой рано утром, в рыжих кожаных ботинках с потрескавшимися сапогами, разбужу, гладь холодного озера разрушится от прикосновения с острой кормою лодки. Озеро питает родник, землю — дожди, меня — чудеса и сказки, где-то там, на водной границе придуманного и настоящего, мы станем двумя западными ветрами, и тогда можно будет никуда никогда не возвращаться.

Упорно все люди на моих фотографиях, особенно незнакомые, — плоские и ненастоящие, лучше всего выходят предметы, дома и дети, и всё чаще хочется убрать цвет, как будто он лишний гость на блестящих карточках.

Иногда мне кажется, что есть люди, которые изначально играют в твою игру, нужно только найти их и сразу будет всё, а ведь иначе не получается, даже если очень хочется, чтобы кто-то сыграл в с тобой. Но ведь правила этой игры не объяснишь словами, она заложена где-то в духе того дома, что был у каждого в детстве, где-то между сухих листьев вечеров, в которые менялась вся жизнь, где-то глубоко внутри, на дне колодца, где мерцают живые звёзды даже солнечным днём, если прыгнуть туда, их можно погладить ладонями и не обжечься, но как потом выбраться обратно?

...то пьянящее ощущение свободы, когда внезапно уезжаешь куда-нибудь дня на три; воспоминания, ненасытные жадные чудовища, пока ещё не учуяли твой запах, когда они его поймают, будет слишком поздно: гусеница поезда скроется в веренице синих холмов, они будут ждать тебя на вокзале, поджав лапы и не мигая злыми глазами, на время ты становишься свободен от всего, что раньше таскал за собой, не человек, а невидимка, и голова так приятно пуста, только если задержаться чуть подольше, воспоминания помчатся по горячим рельсам, роняя слюни, скалясь и пронзительно лая, сбежать на время от самого себя можно, но ведь всё равно придётся или вернутся или однажды узнать себя в зеркале или луже.

Человек, который зажигает звёзды, живёт в доме на самом высоком дереве в мире. Изначально дом был тесным и маленьким, его построили для того, чтобы заблудившиеся в лесу путники могли прятаться в нём по ночам, когда василиски выбираются наружу в поисках добычи, но потом дом как-то сам подрос, стал внушительным, обзавёлся кухней, ванной, гостиной и даже балконом, но по прежнему казался крошечным по сравнению с деревом — зелёным гигантом, в листве которого пропало немало заплутавших ветров. Человек, который зажигает звёзды, любит запахи леса, любит пить ледяную воду из родника, низко склонившись, так, чтобы брызги оседали на лице и воротнике, любит широко раскрывать окна, чтобы прохлада затопила комнаты, наполнив их свежестью, любит звук сгорающей в камине древесины, любит обои с кораблями и овсянку на завтрак. В его доме повсюду книги и сухие цветы — некоторые аккуратно заложены между страниц, некоторые застыли под стеклом, оставшиеся же не разобранными пока стопочками лежат на столах и полках. В его доме много света, много ламп, фонарей и фонариков, свет идёт отовсюду, даже из воспоминаний, подвешенных к потолку. Человек, который зажигает звёзды, помнит, что в детстве у него был набор солдатиков, только неполный, который он прятал под подушку, была добрая большая лохматая бездомная собака, которая провожала его до школы, были грязные голуби и жуки-автобусы, на которых ему приходилось ездить до школы. В школе было скучно. В школе пытались убедить его, что всё когда-нибудь умирает и что время нельзя повернуть вспять, а он не верил. Читал сказки под партами и придумывал заклинания на контрольных. Родители сердились, ругались, спрашивали: «ну скажи, кем ты хочешь быть?», он отвечал: «я хочу просто быть, можно?». Они сердились ещё больше, картины на стенах тускнели год от года, всё больше селилось в их квартире сквозняков, пахло чужой старостью. Он ушёл из дома в пятнадцать.
Ему казалось, что он всегда занимался этим — садился за пульт управления, включал экран, сощурившись, глядел на крошечные точечки, потом нажимал на нужные кнопки, крутил рычаги, вводил цифры и слова. По его приказанию одни звёзды мерцали, другие ярко сияли, третьи временно выключались, четвертые становились похожи на тени от звёзд. Он менял созвездия, придумывал звёздам новые имена и клички, приближал любимые и рассматривал их вблизи, как рассматривают любимое лицо, заучивая каждую чёрточку наизусть. Кровать служил гамак, подвешенный между двумя книжными шкафами. Еду доставляли на дом, молчаливые суровые божки, недовольные своей работой. Паркет скрипел под босыми ногами. Днём он спал и иногда смотрел фильмы, снятые по мотивам его снов. Его часто спрашивают по переписке случайные знакомые, а не скучно вот так проводить каждую ночь, а не одиноко ли ему, а не хочет ли он что-нибудь изменить, но он не знает как объяснить им, что он как будто и не жил до того, как начал зажигать небесные лампы, блестящие слепые глаза неба.

А давай притворимся маленькими, снова станем детьми, можно изменить мир, сбежав в дырку в ржавом заборе детского сада, помнишь, там всегда пахло манной кашей и супом, всё пропитывалось этим запахом — волосы, одежда, игрушки, простыни. Осень приходила ночью на цыпочках, босиком по влажному асфальту, укутывала наш мир сухими золотистыми листьями, мы засыпали, укрывшись одеялом, на котором было нарисовано лето, и не понимали, что такое море, видели его только на картинках в книжках и на ярких открытках, грели ноги о грелки с горячей водой. Талисманами были обёртки из-под конфет, мы засовывали их под стекло и зарывали под деревья напротив магазина с радиотехникой, деревья проламывали часто своими ветвями небо, и тогда шёл дождь. Зимой на меня надевали тяжёлую дублёнку, пояс от которой всё время терялся, снег волшебно блестел и был почему-то нежно-сиреневым, странно, я не помню, чтобы из домов шёл дым. Дедушка вытаптывал моё имя на огромном пустыре перед моим окном и оно было видно, пока снова его не заносил снег. Свитера коварно кусались, шапки закрывали обзор, мы мечтали стать большими и купить себе все сладости в магазине, а близким — всё то, чего им так не хватает, бабушке — стиральную машинку, дедушке — хороший автомобиль, на смену весёлому полуразвалившемуся апельсиновому москвичу. На моё день рождение пекли шоколадный торт, на твоё покупали творожный в самой лучшей кофейне. Наш город как будто все эти одиннадцать лет пролежал под целлофаном, а теперь его достали, почистили от пыли и поставили на место, я брожу и удивляюсь: всё абсолютно так же, если приглядеться. Новые здания не смотрятся инородно. Стены похожи на декорации из-за чистоты и аккуратности цвета. Всё так же шумят тополя. Здесь всё кажется игрушечным, ненастоящим, но уютным — люди, машины, многоэтажки, дороги, кафе, вокзалы.
Одиннадцать лет назад мы не знали, откуда берутся дома — наверное, прорастают из семян, как деревья, не знали вкуса крови, а теперь вернулись домой и поняли, что мы застряли в детстве, как насекомые застывают в янтаре. Наш город — одно большое воспоминание с тысячей острых углов, мы знаем их все.

Теперь в городе моего детства небоскрёбы мешают смотреть на облака и ветер больше не лохматит мои волосы.
Надеюсь, меня вылечат две недели моря.
Я словно падаю в глубокую пропасть.

Отличный холденколфилденовский рекорд намечается: бросить два вуза за один год.

Уважаемые злопыхатели, которые не устают слать мне анонимные сообщения о том, какой я показушный и лживый дурак. Мне искренне жаль вас. Я-то прочитал сообщение, удалил и побежал на вокзал, поезда, замечательные люди, изумрудные холмы, пикники, домики на краю обрывах и куча волшебных вещей и событий.
Если у вас не хватает ума это понять, я вам подскажу: крестик, который поможет вам закрыть мою страничку находится в правом верхнем углу. Хватит капать слюной на мои записи и изнывать от злобы. Вам больше нечем заняться?
Это мой дневник. Я делаю с ним, что хочу. Хочу — пишу о сказках, хочу — о дерьме, хочу- о погоде.
Я не заглядываю в список ПЧ.
Я не перечитываю свои записи. Они — всего лишь мимолётные мысли. Я нигде их не сохраняю. Когда мы начинаете указывать мне на какой-то там пост, я даже не могу понять, о чём вы говорите. Я не помню, о чём я там писал день или два назад.
Да, я много ною.
Да, я не считаю себя хорошим человеком.
Я не лгу в этом дневнике, успокойтесь. Лжи мне хватает в действительности.
Как показывает практика последнего времени, в реальности с людьми я мил, добр, весел и позитивен. Чаще всего. Но, естественно, есть те, с кем у меня не получается общаться.
Умоляю, хватит обо мне судить по такому пустяку, как этот дневник.
То, что, возможно, я не пишу о многих вещах, о которых пишут другие — ещё не означает, что я выпендриваюсь или хочу выделиться. Я просто записываю всякие вещи, чтобы когда-нибудь о них вспомнить. Не более.
Я называю себя именами тех персонажей, с которыми чувствую сходство. Вас что-то не устраивает? Отвалите. Нажмите на крестик и прекратите копаться в моих тенях. У меня уже сложилось впечатление, что вам эта страничка гораздо важнее, чем мне. Найдите себе друзей, хобби, работу, ну что-нибудь, напрягитесь.
Вам здесь не нравится? Отвалите, не нужно тратить себя на такие мелочи, как указывание мне каких-то придуманных недостатков. Свои недостатки я знаю сам.

— Я маленькая, хрупкая, миролюбивая, низенькая, бледная, похожая на бледное небко весною или стеклянные крылья стрекозы, а мне приходится каждый день надевать тяжёлые доспехи, металлическую кольчугу, таскать с собою тяжеленный меч, скрывать лицо за забралом, трястись на конях, а иначе как, а иначе война, разруха, а я маленькая хрупкая, спать хочу и смотреть сны, ну и ещё платьев новых и чтобы по дому не шастали чужие люди, и все руки в царапинах, синяки, ссадины, ноют кости, опять переломы, драки, турниры, гербы, лязганье железа и свист ветра в замке, зачем ложится спать, если утром всё повторяется снова.

Научи меня ценить себя, пожалуйста.

Ого, смотри, так быстро настало лето, а значит, я, Снусмумрик, на полпути к Муми-долу, как было всегда. В песнях моей губной гармошки — все звуки мира, небо что-то пытается мне сказать на языке облаков, в моём рюкзаке — чудеса, я лечу им хрупкие крылья, ещё там палатка и чайник без дна, и знаешь, я курю трубку, набитую табаком, от которого почему-то отчётливо пахнет морем. У нас так много всего впереди — костры, походы, изумрудные горы, гроты, фьорды, кометы и звёзды, пришитые непрочными нитками к полотну небосвода. В моей широкополой шляпе опять гнёзда незнакомых птицы, я видел людей, которые ездят на спинах трамваев и видел тех, кто плавал на крышах китов, я всегда там где я хочу быть, да, я одинок, а значит, свободен, я не люблю когда много вещей, потому что вещи тянут меня ко дну, к рыбам и тине, а мой плот, сам знаешь, не выдержит большей тяжести, чем я и мои мысли. У нас впереди тёплые ливни, бури, хаттинафты, гербарии для Хемуля, маяки, галька и жареная рыба, и терпкий вкус можжевельника, и насмешки крошки Мю, кроватей и мест за столом в Муми-доме хватит на всех, а значит, я буду с тобой этим призрачным летом и мы будем сидеть на деревьях и говорить, пока хватит сил, а значит, хватит и на меня. Я скажу тебе имена всех зверей и птиц, у нас так много дел этим летом, нам нужно стать частью всех приключений, которые только могут быть, а значит — мы станем, я иду к тебе, у меня на одежде пыль мира и новая мелодия июньского ветра в голове.

Влюбиться в человека, который случайно встретился в сумрачном метро на станции, куда даже не ходят трамваи, ловить сдвоенное отражение в огромном окне, по секрету скажу вам — ночью он превращается в большую летучую мышь, отказывается платить в метро, и конечно, весь усеян веснушками, я знаю, что веснушки делают из смеха драконов, который сушат три зимы, а затем крошат на мелкие кусочки.
Опоздать на скучный урок и обнаружить, что пришёл вовремя, забыть на день о времени, писать письма в комнате, в которую не проникает солнечный свет, тайком покупать билеты в город N, лгать с убедительны видом и записывать чужие сны на флешку, прекрасный день, что ни говори.