...Есть музей этнографии в городе этом
       Над широкой, как Нил, многоводной Невой,
       В час, когда я устану быть только поэтом,
       Ничего не найду я желанней его.

       Я хожу туда трогать дикарские вещи,
       Что когда-то я сам издалёка привез,
       Чуять запах их странный, родной и зловещий,
       Запах ладана, шерсти звериной и роз.

       И я вижу, как знойное солнце пылает,
       Леопард, изогнувшись, ползёт на врага,
       И как в хижине дымной меня поджидает
       Для весёлой охоты мой старый слуга…     
         
     В «Аполлоне» он прочитал доклад о своём путешествии, выставил картины абиссинских художников. Рассказывал  скромно, без  прикрас, видимо, более всего боясь походить на Мюнхгаузена. Тем не менее, друзья-поэты изобразили его приключения в нескольких юмористических стишках...
      Почему-то интереса рассказ не вызвал.  Чулков воспринял его как доклад «о дикарях, зверях и птицах». М. Кузмин: «…доклад был туповат, но интересный».
Обидно высказался  Корней Чуковский. Но всех перещеголял редактор «Сатирикона» Аркадий Аверченко. Оглядев разложенные на столе шкурки зверей, охотничьи трофеи Гумилёва, он нарочито учтиво спросил:
     – Отчего же на обороте каждой шкурки отпечатано лиловое клеймо петербургского Городского ломбарда, если эти трофеи вы привезли из Африки?
     Публика захихикала. Гумилёв  не проронил ни слова. Лишь презрительно сощурился. Между тем, печати на шкурках были поставлены не ломбардом, а музеем Академии наук, которому пожертвовал их  поэт.
     И опять навалилась эта невыносимая  каинова мука отчуждённости.

     – Мне сегодня ужасно тяжело с утра. Беспричинно тяжело, –  признается  он Ирине Одоевцевой. – Как я одинок, Господи! Даже поверить трудно.
     – Одиноки? –  Но ведь у вас столько друзей и поклонников. И жена, дочь и сын, и брат. И мать.
     Он нетерпеливо машет рукой.
   – Ах, всё это не то! Это всё декорация. Неужели вы не понимаете? У меня нет никого на свете. Ни одного друга.  Друзей вообще не существует. До чего я одинок! Даже поверить нельзя. Я всегда сам по себе. Всегда «я», никогда ни с кем не «мы». И до чего это тяжело.    
     Как  близка и понятна ему сейчас скорбь Заратустры: «Одиноким буду я петь свою песню и тем, кто одиночествует вдвоём…»
Возможно, в этих словах разгадка многих его стихотворений.
    После следующего своего африканского похода он напишет М. Л. Лозинскому, может быть, единственному настоящему другу: «…мне досадно за Африку. Когда полтора года тому назад я вернулся из страны Галла, никто не имел терпенья выслушать мои впечатления и приключения до конца. А ведь правда, всё то, что я выдумал один и для себя одного, ржанье зебр ночью, переправа через крокодильи реки, ссоры и примиренья с медведеобразными вождями посреди пустыни, величавый святой, никогда не видевший белых в своем африканском Ватикане,  – всё это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы (имеется в виду Первая мировая война. – Авт.), которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе».
     Да, было отчего появиться «презренью к миру и усталости снов»…
Гумилёв  настолько пал духом от нападок зубоскалов на его «Африку», что и сам начинает иронизировать над своими  «подвигами», над всем, что ещё недавно приводило его в восторг и возвышало в собственных глазах.
     Однажды в Петербургском университете у него случилась встреча с учёными.
  «Интересовались моим путешествием, задавая обычные в таких случаях вопросы: много ли там львов, очень ли опасны гиены, как поступают путешественники в случае нападения абиссинцев. И как я ни уверял, что львов надо искать неделями, что гиены трусливее зайцев, что абиссинцы страшные законники и никогда ни на кого не нападают, я видел, что мне почти не верят. Разрушать легенды оказалось труднее, чем их создавать».
     «Легенды» сказано, конечно же, для красного словца, – замучили его эти дурацкие придирки и «отчёты».Да, покрасоваться, принять позу Николаю Степановичу нравилось всегда, но подлинная его африканская эпопея куда занимательнее любой легенды. И любой позы. Уж он-то в этом не сомневался. Только не к лицу ему в чём-то оправдываться.
Такого в его жизни никогда не было и не будет!  Обиды проглатывал молча – привык..

 

                              
      Едва вернувшись домой, Гумилёв  уже грезит о новом паломничестве.
     Первая абиссинская поездка началась осенью 1909 года...

       Восемь дней от   Харара я вёл караван
       Сквозь Черчерские дикие горы
       И седых на деревьях стрелял обезьян,
       Засыпал средь корней сикоморы.
     *  *  *
.  «Я в ужасном виде: платье моё изорвано колючками мимоз, кожа обгорела и медно-красного цвета, левый глаз воспалён от солнца, нога болит, потому что упавший на горном перевале мул придавил её своим телом. Но я махнул рукой на всё. Мне кажется, что мне снятся одновременно два сна, один неприятный и тяжёлый для тела, другой восхитительный для глаз <…> Но я доволен своей поездкой. Она меня пьянит, как вино…»( из письма Кузьмину)
     В пути  самозабвенно охотился на леопардов, гиен и даже львов, испытывая трепет от новых ещё не ведомых ощущений
Ну, не мог он сладить со свои авантюрным нравом  – всю жизнь с головой устремлялся в опасность и бешеный риск, часто -  для жизни,- туда, где можно  пощекотать нервы.
И сколько раз давал себе слово – надо, надо усмирять свой характер, ибо характер становится судьбой. А судьба  не пощадит – он это чувствовал.
Бывало, он  боялся себя самого - хищного и беспощадного.
      «Ночью, лёжа на соломенной циновке, я долго думал, почему я не чувствую никаких угрызений совести, убивая зверей для забавы, и почему моя кровная связь с миром только крепнет от этих убийств».
     И  вот вопрос: где же подлинное лицо, а где маска? Гумилёв – безжалостный, хладнокровный охотник или мягкий, способный к состраданию человек? Но мы уже достаточно знаем нашего героя, чтобы понять: никакого вопроса здесь нет. Разве  допустимо для «сверхчеловека» не использовать столь блестящую возможность –  испытать себя угрозой для жизни, лишний раз поиграть со смертью, укрепить силу духа!
И уже одно сознание, что в русских столицах  он может оказаться единственным, кто осмелился вступить в борьбу со львом или леопардом, сразиться с пантерой, подхлёстывало его  самолюбие, возвеличивало в собственных глазах. Рисовало картины, каким он предстанет героем.
     Не ощутить себя первобытным воином, чуждым страху- такого и представить невозможно,
С его то гонором, тщеславием и бесшабашностью!. Всю жизнь бы себе не простил…

     Испытать восторг победы и прежде всего - над самим собой! Вот что им движет.
Такое дано лишь  – «сверхчеловеку», воину без угрызений совести, не ведающему жалости и сострадания. Жестокость, отсутствие милосердия к поверженному, истекающему кровью зверю – другим  сверхчеловек быть не может! Так он думал. Как хладнокровно и даже с каким-то упоением изображает  в своём африканском дневнике изуверскую охоту на акулу! Наблюдая за этой чудовищной и циничной пыткой, учинённой над морской великаншей, он как бы испытывает собственную  стойкость и выдержку. Холоден. Суров! И восхищён! Счастлив!
     Как околдовывает его вид зверской и мерзкой расправы над несчастным животным –   лишь для того, чтобы овладеть её  «драгоценными» зубами!
     «Корабельный кок, вооружившись топором, стал рубить ей голову. Кто-то вытащил сердце и бросил его на пол. Оно пульсировало,  двигаясь то туда, то сюда лягушечьими прыжками. В воздухе стоял запах крови… Акуле отрубили челюсти, чтобы выварить зубы, остальное бросили в море…
Закат в этот вечер над зелёными мелями Джидды был широкий и ярко-желтый с алым…»
И  не отпускает мысль: как восхитительно красивы и грациозны были эти хищники,  его жертвы, в мир которых он вторгся столь губительно и коварно.
Как просто уживается  в нём  безобразное с прекрасным!
Что ж, нам, вероятно, т а к о г  о    и  не понять, и не принять. Нам, но не первобытному человеку, в образе которого пребывает сейчас наш конквистадор.
     Азарт смертельного боя непреодолим. Завораживает. Как  завораживает и созерцание картины кровавой расправы.

 Любование ею. И собой – любующимся.

  А жалость… она надёжно спрятана.

     Известно, что и на мировую  войну, которая скоро  разразится, Гумилёв сломя голову  бросится с  тем же упоеньем – проявить себя, Победителя. И проявит - два Георгиевских креста - за высшую доблесть!

  Ему надо было восхищаться собой и восхищать других – зов души

 

                                  
     .
О страсти Гумилёва к Африке  Анна Ахматова отозвалась иронически.
«Гумилёв поначалу лечился путешествиями от несчастной любви и литературных неудач и лишь потом пристрастился к ним».
И была права. Его первое странствие оказалось не победным походом конквистадора, а попыткой спастись бегством, избавиться от тяжкого состояния покинутости и одиночества.
       Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,
       В Африку, как прежде, как тогда,
       Лечь под царственную сикомору
       И не подниматься никогда..

      Акрополь, Парфенон, Олимпейон! Он и не подозревал, что повторяет маршрут лорда Байрона… 
     1 октября 1908 года Гумилёв ступает на африканскую землю. И наступает преображение. Душа расцветает. Он ощущает себя загадочным пришельцем, на которого дивятся аборигены. Для них он инопланетянин, чуть ли не полубог. А дома…
Неудачи, крушения, оскорбления, насмешки, любовные  дрязги – всё это где-то позади. И  неистребимая жажда нравиться удовлетворена сполна.
      Здесь он изумляет всех!  А собирался в Швейцарию. Кто на него там обратил бы внимание!..

Пройдёт время , и Гумилёв без излишней скромности и в полушутливой форме восхитится собой..:

       Когда я кончу наконец
       Игру в cache-cache со смертью хмурой,
       То сделает меня Творец
       Персидскою миниатюрой…
      … Благоухающий старик,
       Негоциант или придворный,
       Взглянув, меня полюбит вмиг
       Любовью острой и упорной.

       Его однообразных дней
       Звездой я буду путеводной.
       Вино, любовниц и друзей
       Я заменю поочерёдно.

       И вот когда я утолю,
       Без упоенья, без страданья,
       Старинную мечту мою —
       Будить повсюду обожанье.

     Да, северянинское самолюбование всегда с ним. Хоть и с немалой  долей самоиронии.
     На этот раз ещё не будет охоты на львов и леопардов, изнурительных переходов по пустыне, преодоления кишащих крокодилами рек, раздоров и примирений с чернокожими вождями. Будет другое: переосмысление своих взглядов и представлений. Здесь он увидел «нового себя» - вернее, - прежнего, того, что сотворил сам - с благословления Ницше.:
       Белый воин был так строен
       Губы красны, взор спокоен,
       Он был истинным вождём…

                                
В нём всегда  боролись два  человека. Один –  "конквистадор в панцире железном",  всесильный Наставник   "Цеха поэтов", поставивший «ремесло подножием  искусству", неутомимый изобретатель формул и правил созидания шедевров. Другой  – ПОЭТ, открывший для себя новое, неведомое многим  ШЕСТОЕ ЧУВСТВО, мелькнувшее внезапным озарением – ничто из человеческих радостей не сопоставимо с  ПРЕКРАСНЫМ – в искусстве и в жизни. Не сравнимо со счастьем быть ПОЭТОМ, видеть вокруг людей, одержимых красотой, которую дарят человеку стихи, музыка, живопись, природа, высокая духовность. И не просто видеть, но и своей поэзией – ваять, творить, создавать, растить таких людей.

  Отсюда – живительная сила его лучших стихов

     Гумилёв убеждён -талант наслаждения прекрасным влияет на развитие не только пяти основных чувств человека, делает его поэтом, но и наделяет  даром предвидения –   ШЕСТЫМ ЧУВСТВОМ. Разве вдохновение, ощущение нахлынувшей темы, неожиданной метафоры, рифмы – не шестое чувство?! Не предвидение? 
     Он верит и твёрдо знает: шестое чувство имеет божественное происхождение. Поэт сравнивает его с крылами ангела. Крылья эти – антитеза бескрылого, зацикленного  на земных радостях практицизма. Это те крылья, что могли бы всякую «тварь дрожащую»  вознести к вершинам прекрасного, позволили бы ощутить в себе душевный трепет. И чем чище человек духовно, тем легче ему увидеть то, что скрыто самой судьбой. Для этого и даровано шестое чувство, помогающее предвидеть вершины собственной души. И вот уже в новом свете предстаёт его юношеская идея жертвенности. Вплоть до гибели во имя прекрасного. Ради прикосновения крыльев ангела.
Вы чувствуете, как идёт этот нескончаемый спор – Гумилёва с Гумилёвым, - воителя, капитана в разгар бунта,  и покорённого красотой мира нежного романтика.
     В муках рождается «орган для шестого чувства». Того чувства, которое  подскажет
       …что нам делать с розовой зарёй
       Над холодеющими небесами,
       Где тишина и неземной покой,
       Что делать нам с бессмертными стихами?
Когда стихи эти
       Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
       Мгновение бежит неудержимо,
       И мы ломаем руки, но опять
       Осуждены идти всё мимо, мимо.
       Как мальчик, игры позабыв свои,
       Следит порой за девичьим купаньем
       И, ничего не зная о любви,
       Всё ж мучится таинственным желаньем;
       Как некогда в разросшихся хвощах
       Ревела от сознания бессилья
       Тварь скользкая, почуя на плечах
       Ещё не появившиеся крылья;
       Так век за веком — скоро ли, Господь? –
       Под скальпелем природы и искусства
       Кричит наш дух, изнемогает плоть,
       Рождая орган для шестого чувства.

…     А ШЕСТОЕ – не наука, не ремесло, оно - ЧУВСТВО, обучить которому невозможно. Развить, укрепить – да, но не более. Ведь чувствам не учат. Нет таких правил! Шестое чувство – от Бога и даётся избранным.  И ни в каком "Цехе поэтов "его не смастерить! Даже если им  «командует» сам Гумилёв…

 

Вольтеровский Панглос , он же  МЭТР, – кладезь мудрости и  всезнайка, готовый превозносить  любую нелепость и путём философских ухищрений доказывать её истинность. Неукротимый оптимист!
  Вот и наш герой  не без гордости носит сей почётный «титул» - МЭТР.
Как сверкает тайными символами и новыми гранями, его повелительная маска!. Как он  самоуверен в своих  чуть ли ни математических выкладках «производства» стихов. И ничто не способно поколебать его оптимизм, веру в то,  что на поэтов не учат, ими рождаются.  И талант - от Бога! А не от формул.

Студийцы валом валят на его семинары. «Сверхчеловек» обретает реальные черты, с немалой долей высокомерия, надменности, чванства.
     Замечал ли , что в своём обновлённом маскарадном костюме он выглядел смешно и пародийно? Едва ли.  Комплекс собственного величия неумолимо искажает самооценку. Остряки во всю обсуждают царственную поступь Гумилёва по петербургским мостовым – каждый его шаг словно вещает: «Я – мэтр! Я – мэтр!»
Он не шагал, а выступал истово, с надменной и медлительной важностью; он не беседовал, а вещал наставительно, ровно, без трепета сомнения в голосе.
      Даже приятелей раздражает назидательный, не допускающий возражений тон мэтра, навязчивая тяга к учительству. Кто-то уже видел в нём зазнавшегося глупца.!     
Но прав, очевидно, С. К. Маковский, редактор «Аполлона», сумевший разглядеть под напыщенной маской друга живое человеческое лицо…
«Я прощал ему его наивную прямолинейность, так же, как и позу, потому что за мальчишеской его ”простотой” проступало что-то совсем иного порядка — мука непонятости, одинокости, самоуязвлённого сознания своих несовершенств, физических и духовных. И в то же время как страстно хотел он — в жизни, в глазах почитателей, последователей и особенно женщин,– быть большим, непобедимым, противоборствующим житейской пошлости, жалким будням ”жизни сей”, чуть ли не волшебником и чудотворцем».
     Хотел, но получалось комично и карикатурно.
     Неудержимый острослов Алексей Толстой подшучивал над менторским обликом  наставника всех  начинающих "гениев".
«Он , как всегда, сидел прямо – длинный, деревянный, с большим носом, с надвинутым на глаза котелком. Длинные пальцы его рук лежали на набалдашнике трости. В нём было что-то павлинье: напыщенность, важность, неповоротливость».
И трудно представить, как этот « неповоротливый павлин» после занятий  самозабвенно, по-мальчишески резвится со своими студийцами, разделяя  их  забавы, играя в прятки жмуркии и «салочки».
Но было! Иначе не возникал бы перед нами в е с ь  Гумилёв. Во всей его многоликости.
     Путь его от соблазнителя женщин к покорителю юных стихотворцев проступает чёткими контурами. И  начертан твёрдой рукой фанатика. Стремление командовать, повелевать литературой было неукоснительным и могучим. Гумилёв твёрдо верил: сочинителей нужно «построить» и обучить на талантливых поэтов. И, он, гуру от поэзии, восседает на троне и издаёт нечто вроде «приказов по армии искусств», творческих инструкций и уложений, не забывая при этом проводить практические занятия, бурные дискуссии, тренировки – учить, как надо и как не надо писать стихи, ни разу не усомнившись, что  т а к о м у  не учат.. Командный, агрессивный, «покорительный» дух начинает развиваться всё глубже и шире в «Цехе поэтов».
     Настанут недобрые времена, когда подобные люди в советской литературе под присмотром и по указке партии и правительства,  с одобрения Горького, займут командные посты в искусстве, станут «руководящими товарищами» во всяческих союзах писателей, литературных объединениях и окололитературных конторах, примутся решать судьбу произведения и самого писателя. Литература займётся служением государству,  станет его верным солдатом.
наш Николай Степанович, не привыкший отступать от своих грандиозных замыслов.
     Командный дух вредил ему во всех сферах жизни. Даже обвалы, крушения чем-то похожи: точно так же, как разваливались великие любовные романы, рушились все эти «цехи поэтов», «акмеизмы» и другие литературные забавы под его предводительством..
     Останься Гумилёв жив и прими советскую, сталинскую идеологию, можно предположить: он вполне мог   оказаться в рядах тех, кто с высоких писательских трибун командовал бы литературой. В духе сверхчеловека, жертвенно отбросившего всё личное и защищающего высокие идеалы.
     Гумилёв, блестящий организатор, будто и впрямь был рождён литературным начальником: двойник  Брюсова!
«От него слишком пахло президиумом», – пошутил бы Михаил Светлов.

 

                                       

Итак, маска Лили, -  Черубина де Габриак, нежная,  смиренная, робкая,- уходит со сцены.
Развенчана!
Гумилёв не просто  отвергает, но и … свергает её, терзаясь от обиды за  вероломство возлюбленной..
Зато крепнет «повелительная маска» самого Гумилёва.Весь пафос её  в знаменитой  поэме «Капитаны», которую он сочиняет здесь же, в Коктебеле, терзаясь ревностью и обидой. Вся поэма пронизана яростью и немедленной готовностью дать отпор каждому, кто посягнёт на его честь -  взбунтуется
И тогда капитан …
Бунт на борту обнаружив.
Из-за пояса рвёт пистолет…
   Маска эта – «капитан на поэтическом корабле»- становится знаковой  не только в жизни, но и во всей гумилёвской лирике.
Вообразив себя «полководцем поэзии», он приходит к твёрдому и пагубному убеждению
- стихотворение можно описать формулой, разложить, как химическое вещество, на элементы, создать шедевр, пользуясь неким универсальным алгоритмом. Всю жизнь он следовал этой вере, составлял таблицы образов и метафор, схемы композиций, колдовал над таинственной формулой поэзии, словно средневековый алхимик. . Свято верил: поэзии можно научить, как ремеслу. Он и учил. Создал «Цех поэтов»! А сам предстал его «начальником», отвечающим за качество выпускаемой продукции – стихов. Уверился, что он один знает, как надо мастерить поэтические шедевры.  Как учить искусству прекрасного. И  учил – тому, чему обучать невозможно и не нужно, если  ученик не обладает ни талантом, ни  даром воображения.. Но Учитель упрямо путал искусство с ремеслом, где можно творить по каким-то формулам.
      Над этими его потугами издевались даже некоторые ученики-ремесленники, будущие «гении».  Один «начальник» цеха был упоён и непреклонен: «Воля и упорство! – это всё, что нужно! А они у нас есть».
Если точнее – они были у него, Гумилёва,– человека не умевшего отступать от своих замыслов, даже самых абсурдных. Тем более что замыслы нередко принимали форму наваждения..
Повелительность, азарт завоевателя,  покорителя  - да...! - но тут же, украдкой, - ощущение неминуемой  кары за своё бунтарство.
У него это нераздельно!
Неотступно начинают тревожить мысли о порочности человека,  его вине перед Богом, о собственной греховности.  Искушение, гордыня, любовные соблазны, которым он, не раздумывая, поддаётся, и расплата за них  - будоражат  поэтическое воображение. И совесть…

В 1909 году он публикует сонет -  «Потомки Каина».  Резкий и беспощадный приговор  своему поколению да и себе  самому…
Всё чаще  людям, как некогда Каину, стыдно и боязно  взглянуть на Бога , не отводя глаз. Прямо и честно. Потупленный взгляд Каина, что принёс когда-то неугодные Богу дары, стоил ему и  всем его потомкам отлучения от  жизни в Раю.
Да,  своё, земное  «счастье» люди обрели..Но счастье, обернулось   скорбью,  новыми грехами, соблазнами, искушениями…
Как некогда Адам и Ева, люди начинают познавать  земную жизнь, её беды и радости..
Для юношей открылись все дороги,
Для старцев – все запретные труды,
Для девушек янтарные плоды…
  Но  мир этот оказался  к ним беспощадным и суровым. Вот почему болит и скорбит душа. .  Люди  начинают  ощущать себя заблудившимися,  кем-то оставленными, ненужными, измученными в тяжких трудах. А главное – незащищёнными..
И вот оно  – возмездие ! Расплата всех потомков Каина, и, стало быть, его личная. Гумилевская…
Покинутость.
Незащищённость.
Потерянность.
Одиночество.
Неприкаянность ( не от КАИНА ли это слово!?).
И всё же тлеет ещё у потомков Каина слабая надежда. И  мелькает проблеск «неожиданного разрешения», жажда  «увидеть небес молодое лицо» И чьи-то руки, может быть, среди них и рука нашего  поэта, - непроизвольно, нет-нет да складывают  крест , будто бы моля СПАСИТЕЛЯ о помощи.…
Но почему мы клонимся без сил?
Нам кажется, что Кто-то нас забыл,
Нам ясен ужас древнего соблазна,
Когда случайно чья-нибудь рука
Две жердочки, две травки, два древка
Соединит на миг крестообразно.

( продолжение следует)

  КОНЕЦ  МИСТИФИКАЦИИ

( окончание главы  «ВЫБОР»  из книги о Николае Гумилёве - продолжение)

     В августе 1909 года в редакцию «Аполлона», где трудился Гумилёв, пришло странное письмо на листах с траурной чёрной каймой, переложенных душистыми засушенными травами. Неизвестная поэтесса, подписавшаяся буквой «Ч», предлагала  свои грустно-романтические стихи:    

       И я умру в степях чужбины,
       Не разомкну заклятый круг,
       К чему так нежны кисти рук,
       Так тонко имя Черубины?

     Ответить редактор «Аполлона» Сергей Маковский не мог – обратного адреса не было. Но вскоре незнакомка позвонила по телефону.
     – Никогда, кажется, не слышал я более обворожительного голоса, –  умилялся Маковский.
     Вскоре – новое письмо. И снова надушенные листы с траурной каймой, засушенные пряные травы,  стихи. Незнакомка сообщает своё необычное имя: Черубина де Габриак. Маковский рассказывает о ней «аполлоновцам», показывает стихи. Все в восторге. Общее мнение: печатать! Особенно восхищается Макс Волошин.  Только Лиля – Е. И. Дмитриева – отзывается о стихах неодобрительно, сочиняет на них пародии. Литераторы-мужчины списывают это на обычную женскую ревность.
     Осенью 1909 года во втором номере журнал публикует семь (!) стихотворений никому не известной поэтессы. Переписка с Маковским дополняется телефонными звонками. С каждым днём возникают новые черты портрета незнакомки. Она – восемнадцатилетняя испанская аристократка, «инфанта», ревностная католичка. После смерти матери воспитывалась в монастыре. В письмах и телефонных разговорах угадывались одиночество и тоска по любви. Рыжеволосая, немного прихрамывающая красавица…
     Узнав адрес, Маковский посылает девушке пышный букет. В ответ стихи:

       Твои цветы… цветы от друга,
       Моей Испании цветы.
       Я их замкну чертою круга
       Моей безрадостной мечты.

       Заворожу печальным взглядом
       Двенадцать огненных гвоздик,
       Чтоб предо мною с ними рядом
       Из мрака образ твой возник…

       И я скажу… но нет, не надо, –
       Ведь я не знаю тихих слов.
       И в этот миг я только рада
       Молчанью ласковых цветов.

     «В крови горит огонь желаний, / душа тобой уязвлена…» – стихи про меня, – признался бы Маковский.  Он жил от письма к письму, от звонка до звонка (благо «инфанта» звонила теперь ежедневно). Теряя от страсти рассудок («целуй меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина…»), редактор знаменитого «Аполлона» молил о встрече, но загадочная Черубина каждый раз находила отговорки – «свидание невозможно». А в письмах – новые завлекающие вирши:

       Милый рыцарь Дамы Чёрной,
       Вы несли цветы учтиво,
       Власти призрака покорный,
       Вы склонялись молчаливо.

       Храбрый рыцарь! Вы дерзнули
       Приподнять вуаль мой шпагой...
       Гордый мой венец согнули
       Перед дерзкою отвагой.

       Бедный рыцарь! Нет отгадки,
       Ухожу незримой в дали –
       Удержали вы в перчатке
       Только край моей вуали.

   
     – Кто она? Почему скрывается? Когда же наконец зайдет в редакцию? – страдал Маковский.
     Тщетно. «Испанская аристократка» решительно уклонялась от личного знакомства, настаивала на том, что сотрудничество её в «Аполлоне» (против всех правил) должно оставаться анонимным – из-за сложных и неразборчивых семейных обстоятельств...
     От редактора любовный угар передался остальным «аполлоновцам».
И. фон Гюнтер не скрывал: «Всем коллективом мы влюбились в поэтессу Черубину де Габриак». Разговоры в редакции то и дело сводились к тайне «инфанты», горделивой красавицы, такой недоступной. «Дон  Жуан» Гумилёв клялся покорить сердце Черубины при первой же встрече. Её разыскивали в литературных салонах, высматривали в ложах театров, на концертах. Близкий друг Маковского барон Н. Н. Врангель, прослышав, что девушка собирается за границу, обходил вагон за вагоном все поезда, отправляющиеся с Варшавского вокзала. Едва не кончилось скандалом, когда на перроне он кинулся к подходившей по приметам юной рыжеволосой девушке, приняв её за Черубину де Габриак.
     Тайна раскрылась внезапно, разгадка оказалась ошеломляющей: под именем Черубины скрывалась Елизавета Ивановна Дмитриева – Лиличка, оставившая Гумилёва с разбитым сердцем.
     Необычный розыгрыш придумал Макс Волошин. Он же вместе с Лилей писал стихи от имени Черубины. Так возникла самая яркая мистификация Серебряного века. М. И. Цветаева нарекла это время «эпохой Черубины де Габриак», Алексей Толстой называл Елизавету Ивановну «одной из самых фантастических и печальных фигур русской литературы». Пример Волошина вдохновил  Брюсова: он пытался повторить такой же розыгрыш с молодой поэтессой Надеждой Львовой. Сам же Волошин замышлял ещё одну мистификацию: долго, но безуспешно уговаривал Марину Цветаеву писать стихи под вымышленными мужскими именами.
     Разоблачение обернулось для Лилички сущей катастрофой. Надолго забросила стихи, ушла из «Аполлона», вообще как бы исчезла для всех знакомых. Потом вышла замуж за В. Н. Васильева и уехала с ним в Туркестан. Но даже через полтора десятка лет постоянно возвращалась мыслями к Черубине:

       Где Херувим, своё мне давший имя,
       Мой знак прошедших дней?
       Каких фиалковых полей
       Касаешься крылами ты своими?
     
     С  Волошиным Елизавета Ивановна переписывалась всю жизнь.  С Гумилёвым встретиться не решалась.  но до конца своих дней мучилась чувством вины перед ним. Откликнулась на его смерть:

       Как-то странно во мне преломилась
       Пустота неоплаканных дней.
       Пусть Господня последняя милость
       Над могилой пребудет твоей!..

 

                                                                                                          М. ВОЛОШИН

                                               

     Гумилёв был верен себе (и, конечно же, Печорину!) –  стреляться с пяти шагов до полного истребления  врага!

     У секундантов Волошина целый день ушёл на уговоры секундантов Гумилёва увеличить расстояние до пятнадцати шагов. Ещё день потребовался, чтобы уговорить самого Николая Степановича.

     Место для поединка выбрали на Чёрной речке – почти там же, где cемьдесят два года  назад стрелялись Пушкин и Дантес. Театральности прибавили добытые  у барона Мейендорфа старинные пистолеты с выгравированными на них именами прежних дуэлянтов..

     Рано утром 22 ноября выехали на двух автомобилях. По дороге машина, в которой ехали Гумилёв и его секунданты, застряла в снегу. Выталкивали её сообща. При этом кто-то потерял в снегу галошу (позднее жёлтая пресса использует этот эпизод для издёвки над дуэлянтами). 

     Вскоре подъехали к безлюдному заснеженному полю. Секундант Волошина Алексей Толстой, выбранный распорядителем, начал отмерять расстояние между противниками.

     – Вы слишком широко шагаете! – вскипел Гумилёв.

     – Подчёркиваю грандиозность события! – парировал Алексей Николаевич. Но всё же отмерил пятнадцать шагов заново.

     Секунданты зарядили и подали дуэлянтам пистолеты. Толстой, следуя правилам, в последний раз предложил противникам помириться, но Гумилёв гневно перебил его:

      – Я приехал драться, а не мириться!

     Совершенно спокойный, он стоял в цилиндре и чёрном сюртуке, бросив шубу на снег.

 Он казался себе Печориным

     Толстой попросил участников приготовиться. Начал считать: «Раз, два...»  В этот момент впечатлительный поэт Михаил Кузьмин, секундант Гумилёва, в ужасе рухнул на снег, заслонясь цинковым хирургическим ящиком. На счёт «три» противники выстрелили. Гумилёв промахнулся, пистолет Волошина дал осечку.

      – Я настаиваю, чтобы этот господин стрелял. Пускай он стреляет во второй раз, я требую!— злился Гумилёв.

      –  Вы отказываетесь от своих слов? – неожиданно спросил добродушный Волошин, не сводя глаз с Гумилёва.

      – Нет, – ответил тот.     

     Волошин прицелился и вновь нажал на спуск. Снова осечка! Шервашидзе, второй секундант Волошина, закричал  Толстому:

      – Алёша, хватай скорей пистолеты!

Толстой бросился к Волошину, отобрал у него пистолет и выстрелил в снег. Гумилёв пришёл в  ярость.

      – Я требую третьего выстрела!

     Посовещавшись, секунданты отказали, предложив противникам пожать друг другу руки. Как бы не так! Гумилёв поднял со снега шубу, перекинул её через руку, повернулся и, не проронив ни слова, пошёл к автомобилю.

     Дуэль вызвала шквал издевательских публикаций.  О поединке «декадентов» газеты  писали с зубоскальством и  намешками. Главным героем фельетонов стала... потерянная галоша. .

     

       На поединке встарь лилася кровь рекой,

       Иной и жизнь свою терял, коль был поплоше,

       На поле чести нынешний герой

       Теряет лишь... калоши.

 

     За  Волошиным надолго сохранилось прозвище Вакс Калошин, придуманное Сашей Чёрным ещё в 1908 году:

 

       Боже, что будет с моей популярностью,
       Боже, что будет с моим кошельком?
       Назовёт меня Пильский дикой бездарностью,
       А Вакс Калошин — разбитым горшком.

 

     Почему Гумилёв с ничтожного расстояния не попал в ненавистного обидчика? А. Толстой утверждал, что в пистолеты специально зарядили двойную порцию пороха. Это усилило отдачу и снизило точность. Такое объяснение мало кого убедило. Тайна осталась неразгаданной.  Хотя нам кажется, ницшеанец Гумилёв ещё не созрел, чтобы вот так, беспрепятственно, убить поэта

     После дуэли они оставались недругами. Лишь в 1921 году, незадолго до гибели Гумилёва, помирились, сухо пожав друг другу руки.   

                                                                           

                             А ТОЛСТОЙ

   Н. Гумилёв ( фото М. Волошина)

  Циник!

Жестокий, безжалостный и … опасный.

Роковой сердцеед..

.
Такой приговор  наши читатели нередко выносят Гумилёву.
Нам кажется, пришла пора определиться, каков же воистину  этот сердцеед и каковы те женщины, с которыми он вступал в любовные «поединки».
  В самых «кровавых дуэлях»  образ «губителя» и коварного соблазнителя явно меркнет перед  дамами, что находились по другую сторону «барьера»..
И на поверку часто оказывается…
Он – доверчив, наивен, великодушен,  не способен к подлости, плетению интриг или обману..
Она – интриганка; коварна, лжива, двулична, вероломна, жестока…
Подтвердим это сравнение  рассказом лишь об одной   «показательной» любовной дуэли..
     Елизавету Ивановну Дмитриеву ( Черубину де Габриак) он встретил летом 1907 года в Париже. Двадцатилетняя Лиля (так звали её близкие) посещала Сорбонну. С детства тяжело болела, много лет была прикована к постели, осталась хромой на всю жизнь. Но при всём этом слыла чаровницей, умеющей завораживать мужчин.
      Спустя два года они увиделись в Петербурге, узнали друг друга.  Лиля уже закончила  Императорский женский педагогический институт, вела русскую словесность в женской гимназии,  была одарённой поэтессой…
    Роман  закрутился феерически – по-гумилёвски.
     – Тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться, – признавалась Лиля.
      Околдованные друг другом любовники не расставались. Стихи, прогулки,  литературные вечера…
. Гумилёв, как обычно, был одержим бурной и разрушительной стихией страсти. Сказочное воображение поэта обратило Лилечку, гадкого утёнка, в волшебного лебедя:

          Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей,
          Я нашёл себе подругу из породы лебедей.
  
Преобразилась и Лиля. В привычной  галерее мистификаций, интриг, амурных игр  явилось ей нечто подлинное, забытое и… настораживающее. Любовные истории для неё всегда скрывали пугающую тайну, трагизм, безысходность и пагубу. Но Лиля любила и умела играть с огнём. Любила любовь.
     Она наверняка видела неизбежную обречённость так внезапно нахлынувшего счастья. Ведь, встречаясь с Гумилёвым, Лиля оставалась невестой инженера-мелиоратора В. Н. Васильева и в то же время мечтала покорить сердце поэта Максимилиана Волошина. Тщательно обдумывала каждое письмо к нему. 13 мая, находясь в полном здравии, сообщает: «Дорогой Макс, я уже три дня лежу, у меня идёт кровь горлом, и мне грустно. <…>  Хочется видеть Вас, милый Макс».
      Лгать она тоже умела и… любила.
     Столь  нежный зов милой девушки приносит плоды: Максимилиан Александрович приглашает Лилю погостить у него в Коктебеле. Любвеобильная и лукавая искательница приключений просит поехать с ней ничего не подозревающего Гумилёва, а Волошину пишет: «Гум <илёв> напросился, я не звала его, но т.к. мне нездоровится, то пусть. Уже больше писем не будет, а будет Коктебель. Я Вас оч<ень> хочу видеть и оч <ень> люблю. Лиля». 
     25 мая 1909 года Гумилёв и Лиля выехали в Москву. Там Николай Степанович встретился с  Брюсовым, представил ему возлюбленную. Дорогу от Москвы до Коктебеля она позднее будет вспоминать как «дымно-розовый закат». Ласково называет Гумилёва Гумми, он её – Лилей, утверждая, что это имя похоже на серебристый колокольчик. В Гумилёве она воображает своего доброго ангела-спасителя, которого можно  удачно использовать. Гумилёв, надеялась Лиля, пробудит в Волошине ревность, заставит его воспылать к ней бурной страстью. А на случай, если её чары  на упрямца Макса всё же не  подействуют,– Гумилёв останется её единственным избранником.. Такая вот незавидная роль отводилась Лилечкой верному и наивному Николаю Степановичу, её благородному рыцарю. Впрочем, роль для него – «обкатанная». Ведь и у Ахматовой, с её жгучей страстью к петербургскому студенту, к его дурацкой «карточке»,- Гумилёв  будет хаживать в «запасных вариантах».
     Чары, однако, подействовали. В Коктебеле Максимилиан Волошин с Лилей всё чаще уединяются, подолгу гуляют вдвоём. Гумилёва мучительно унижало не столько коварство измены, сколько её публичность: всё происходило на глазах других гостей – Алексея Толстого с женой и поэтессы П. Соловьёвой.
       – Здесь началось то, в чём больше всего виновата я перед Н. Ст. (Гумилёвым. – Авт.), – призналась Лиля.  – Судьбе было угодно свести нас всех троих вместе: его, меня и М. Ал. (Волошина. – Авт.), потому что самая большая моя в жизни любовь, самая недосягаемая,– это был Макс. Ал.  <…> Я узнала, что М. А. любит меня, любит уже давно, –  к нему я рванулась вся, от него я не скрывала ничего. Он мне грустно сказал: «Выбирай сама. Но если ты уйдёшь к Г-ву (Гумилёву. – Авт.) – я буду тебя презирать».
      Выбор уже был сделан, но Н. С. (Гумилёв. – Авт.) всё же оставался для меня какой-то благоуханной алой гвоздикой. Мне всё казалось, что хочу обоих, зачем выбор?
      В конце концов, ничего не объясняя, Дмитриева попросила Гумилёва уехать.
     Алексей Толстой своим рокочущим басом рассказывал тем временем всем желающим жуткую любовную драму .  О том, как стойко и даже с некоторой иронией встретил Николай Степанович очередной удар судьбы. 

- В продолжение недели, - зубоскалил Толстой,- наш обманутый Ромео занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бой тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии, поэму «Капитаны». После этого он выпустил пауков и уехал.
    Трудно представить, что творилось в уязвлённой душе поэта. Проще оценить поступок Лили. Жесток, оскорбителен и беспощаден её выбор. Только вероломством и холодным расчётом можно объяснить предательство этой женщины, слабой и одновременно сильной, когда она жаждет перевоплотиться в Кармен, вернее – поиграть в неё: «любовь свободна… законов всех она сильней». Коварна и слишком уж театральна эта игра! И бедный Гумилёв явно не заслуживает в этом спектакле роли дона Хозе.
     Невозможно оправдать её замешенный на дешёвых интригах и холодных эгоистичных «выкладках» удар по человеку, который её любит, опекает, искренне привязан. Разве умная и чуткая Лиля не могла предвидеть, к чему приведут её расчётливые и фальшивые любовные игры, коими был так славен Серебряный век?! Конечно, могла. Более того – она же их и срежиссировала. Такой вот авантюрный характер! А если сказать погрубее и проще – стервозный!
Позднее она начнёт казнить себя…
«Почему я так мучила Н. С.? Почему не отпускала его от себя?» Придумает оправдание: «Это не жадность была, это тоже была любовь. Во мне есть две души, и одна из них, верно, любила одного, другая другого».
     Простую арифметику нарушила третья душа, сделавшая свой выбор. Это Иоганнес фон Гюнтер – прибалтийский немец, поэт, переводчик, драматург. Видимо, с его участием по Петербургу расползаются слухи: Гумилёв нелестно отзывается о Дмитриевой. Сам же Гюнтер устраивает встречу бывших любовников на квартире подруги Елизаветы Ивановны – Лидии Брюлловой, и сам же её подробно описывает: «Нас ожидали. На Дмитриевой было тёмно-зелёное бархатное платье, которое ей очень шло. Она страшно волновалось. Всё её лицо покрылось красными пятнами. Красиво накрытый стол тоже, казалось, рассчитывал на примирение. Лидия Брюллова, в чёрном шёлковом платье, приняла нас очень радушно.
     Но что произошло? Небрежно, я бы сказал, надменно ступая, Гумилёв приблизился к ним.
     – Мадемуазель, – начал он, ни с одной из них не поздоровавшись,– вы распространяете ложь, будто я собирался жениться на вас. Вы были моей метреской. На таковых не женятся. Это я хотел вам сказать.
     Роковой, презрительный кивок головы. И повернулся спиной. И вышел.  
     Таким был ответ на «хочу обоих».
     Алексей Толстой, считая, что этот поступок бросил тень на гумилёвскую репутацию рыцаря без страха и упрёка, позднее клялся: «Я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, – в произнесении им некоторых неосторожных слов – было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка, с ухмылкой подтвердил эту ложь». Здесь тоже весь Гумилёв: никогда не унижаться до самооправданий и покаяний! Даже в том случае, если на кону – жизнь.      .
     Слухи о скандале дошли до Волошина. 19 ноября он оказался в одной компании с Гумилёвым. Дело было в мастерской художника А. Я. Головина, располагавшейся на верхнем этаже Мариинского театра. Пол огромной мастерской был живописно завален декорациями к «Орфею», внизу, в театре, давали «Фауста». Шаляпин пел «Заклинание цветов». Дождавшись окончания арии, Волошин подошёл к Гумилёву и прилюдно дал ему пощёчину. Гумилёв отшатнулся и прохрипел: «Ты мне за это ответишь!», тут же вызвал обидчика на дуэль.
                                 ( продолжение следует)

 

 

 

                                                            

 

 

 

 

                                                                                                                                                                    

                                                                              

                                                                                   

 

                                                                                    

                                                                                 

 

                                                                                                          ЕЛЕНА ДЮ БУШЕ

                                                                                                                                                                                             

                                                                               

                                                                                      

                                                                                                    

 

                              И СНОВА -  БОЛЬ УТРАТЫ...       

 

                                         Попыткой заполнить страшную пустоту в душе, которую оставила смерть Маши, биографы объясняют новый роман Гумилёва. Героиней его стала актриса театра имени. Мейерхольда Ольга Николаевна Высотская. Они познакомились зимой 1912 года в только что открывшейся «Бродячей собаке». Через год с небольшим Гумилёв отправится в свою очередную африканскую экспедицию.
      Ольга Николаевна получит открытку: «Целую ручки и всегда вспоминаю, напишите в Порт-Саид в июле месяце, куда привезти вам леопардовую шкуру. Н. Гумилёв». На этой же открытке – странный сонет «Ислам» с посвящением О. Высотской:

В ночном кафе мы молча пили кьянти,
Когда вошёл, спросивши шерри-бренди,
Высокий и седеющий эффенди,
Враг злейший христиан на всём Леванте.

И я ему заметил: «Перестаньте,
Мой друг, презрительного корчить денди,
В тот час, когда, быть может, по легенде
В зелёный сумрак входит Дамаянти».

Но он, ногою топнув, крикнул: «Бабы!
Вы знаете ль, что чёрный камень Кабы
Поддельным признан был на той неделе?»

Потом вздохнул, задумавшись глубоко,
И прошептал с печалью: «Мыши съели
Три волоска из бороды Пророка».

     Камень Кааба, древнейшая мусульманская святыня из Мекки… Загадочную её историю поведал Иван Бунин в стихотворении «Чёрный камень Каабы»
          Он драгоценной яшмой был когда-то,
          Он был неизреченной белизны –
          Как цвет садов блаженного Джинната,
          Как горный снег в дни солнца и весны.
          Дух Гавриил для старца Авраама
          Его нашёл среди песков и скал,
          И гении хранили двери храма,
          Где он жемчужной грудою сверкал.
          Но шли века – со всех концов вселенной
          К нему неслись молитвы, и рекой
          Текли во храм, далёкий и священный,
          Сердца, обременённые тоской...
          Аллах! Аллах! Померк твой дар бесценный –
         Померк от слёз и горести людской!

     Гумилёв ёрничает:

  «Бабы!
Вы знаете ль, что чёрный камень Кабы
Поддельным признан был на той неделе?»
…«Мыши съели
Три волоска из бороды Пророка»

Но по всему видно – поэту не до шуток. Видимо, его по-настоящему тревожит, почему принял чёрный облик этот священный камень, веками сверкавший жемчужной, как горный снег, белизной.
     У Бунина: чудодейственный камень «померк от слёз и горести людской». Почернел от бесконечных молитв, с которыми из века в век обращались к нему миллионы страждущих, обделённых, поверженных горем.
      И можно предположить, что творилось в душе Гумилёва, когда он сочинял свои как бы шутливые стихи. Шутливые, потому что никому не желал открывать своё сердце, тоску по любви, великой и вечной. А все «Великие  любови» кончались для него неизменными катастрофами. Он и жил всегда в их предчувствии. Когда снова и снова почернеет душа.
     Даже священные камни чернеют от горя…
           Осенью 1913 года у Высотской родился сын Орест. Вскоре она уехала из      Петербурга. Отцу о ребёнке сообщила в письме лишь через полгода. Гумилёв     пообещал приехать осенью. Помешала грянувшая летом Первая мировая война.  
      Своего второго сына Николай Степанович так никогда и не увидел. В 30-е годы Орест      познакомился со Львом. Братья подружились, поддерживали хорошие отношения много       лет и умерли в один год (1992). У Льва Николаевича детей не было. Единственными      потомками Гумилёва стали дети Ореста Высотского.
      Каждая новая любовь пробуждала поэтическую лиру, но любовь несчастная – особенно.
Елена дю Буше… Любовь-катастрофа, та, что он всегда предчувствовал. Это её пророчил чёрный камень Кааба.
      Они познакомились в 1917 году в Париже, где Гумилёв в чине прапорщика состоял в экспедиционном русском корпусе. Девушку с русскими корнями, дочь известного хирурга, соотечественники звали Еленой Карловной. Жгучие, чуть раскосые карие глаза ошеломили Гумилёва. Подражая Эдгару По, он назовёт их «газельими». Она служила в Русской военной миссии. В день знакомства подарила поэту веточку сирени. И сердце его послушно забилось «в упоенье» – весточка надежды и любви. Знак новой весны.
     Ближайшие парижские друзья Гумилёва –  художники Михаил Ларионов и Наталья Гончарова,– воспользовавшись своими связями, надолго задержали Николая Степановича во Франции. Об этом времени он скажет:   

        Вот и монография готова,
       Фолиант почтенной толщины:
       «О любви несчастной Гумилёва
                 В год четвёртый мировой войны».

     Любовь воистину оказалась несчастной. Елена предпочла поэту богатого американца французского происхождения по фамилии Лоуэлл, вышла замуж и уехала с ним в Чикаго. Отсюда единственное «хайку» Гумилёва:

   Вот девушка с газельими глазами
   Выходит замуж за американца.
             Зачем Колумб Америку открыл?!

     Можно ли пережить подобный крах надежды и любви? Что делать в этом невыносимом, унизительном положении? Разгадка в  стихотворении «Картонажный мастер»:

       Отвечай мне, картонажный мастер,
       Что ты думал, делая альбом
       Для стихов о самой нежной страсти
       Толщиною в настоящий том?

       Картонажный мастер, глупый, глупый,
       Видишь, кончилась моя страда,
       Губы милой были слишком скупы,
       Сердце не дрожало никогда.

       Страсть пропела песней лебединой,
       Никогда ей не запеть опять,
       Так же как и женщине с мужчиной
       Никогда друг друга не понять.

       Но поёт мне голос настоящий,
       Голос жизни близкой для меня,
       Звонкий, словно водопад гремящий,
       Словно гул растущего огня:

       «В этом мире есть большие звёзды,
       В этом мире есть моря и горы,
       Здесь любила Беатриче Данта,
       Здесь ахейцы разорили Трою!
       Если ты теперь же не забудешь
       Девушку с огромными глазами,
       Девушку с искусными речами,
       Девушку, которой ты не нужен,
       То и жить ты, значит, не достоин».

     Забыть! Выбросить из сердца навсегда. Принять удар судьбы  с достоинством.  Такое с ним случалось, увы, не раз. Случалось, лишний раз подтверждая: настоящая, подлинная любовь упрямо предавала нашего поэта. Оставляла его в смятении, горе и одиночестве.
Покинутый любовник, измученный тягостным чувством утраты самого дорогого и невосполнимого, как тогда ему кажется, сколько бы ни  заклинал свою  волю,- ни забыть, ни принять свалившейся на него беды не может. Это выше  его сил.
     Не может… если он не «сверхчеловек». Так судьба подкидывает ему новое испытание – на его ницшеанство. На сверхчеловека.
ОН сможет!
Преодолеет!
Победит!
И заявит об этой победе над собой во всеуслышание

   И когда женщина с прекрасным лицом,
   Единственно дорогим во вселенной,
   Скажет: я не люблю вас,
   Я учу их, как улыбнуться,
   И уйти и не возвращаться больше.

Уйти гордым и несломленным. Победителем… И он уходил – с очерствевшим от душевных мук сердцем
.
Даже камни чернеют от горя.

     «Как страстно хотел он — в жизни, в глазах почитателей, последователей и особенно женщин, быть большим, непобедимым, противоборствующим житейской пошлости, жалким будням “жизни сей”, чуть ли не волшебником, чудотворцем» (С. Маковский).
     В публикациях о Гумилёве из книги в книгу кочуют вырванные их текста две строки:
      
       Ещё не раз Вы вспомните меня
       И весь мой мир, волнующий и странный...

     Часто их ставят эпиграфом, и читатели простодушно принимают эти слова за поэтическое завещание Гумилёва. На самом деле это лирическое стихотворение, обращённое к Елене дю Буше, прощание с ней:

       Ещё не раз Вы вспомните меня
       И весь мой мир, волнующий и странный,
       Нелепый мир из песен и огня,
       Но меж других единый необманный.

       Он мог стать Вашим тоже, и не стал,
       Его Вам было мало или много,
       Должно быть плохо я стихи писал
       И Вас неправедно просил у Бога.

       Но каждый раз Вы склонитесь без сил
       И скажете: «Я вспоминать не смею,
       Ведь мир иной меня обворожил
       Простой и грубой прелестью своею».

     Гумилёв нарёк Елену «Синей звездой». «Она была именно далёкой и холодной (для него) звездой» – вспоминал М. Ларионов. Дю Буше посвящён лирический цикл из тридцати четырёх стихотворений «К Синей звезде». Десять из них год спустя были включены в сборник «Костёр». Семь стихотворений поэт вписал в «Альбом дю Буше», судьба которого неизвестна.

Сборник «К Синей звезде» вышел в Берлине  уже после гибели Гумилёва...
 

   

 

  НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ

 

 

сёстры Аренс

 

                                              

                                 МАШЕНЬКА

 
( фрагмент из главы  - МУЧИТЬСЯ И МУЧИТЬ, ТВЕРДЯ БЕЗУМНОЕ "ЛЮБЛЮ")

    Магия обольстителя давала сбои...
     Особенно горько было терпеть поражения от женщин, которых он жаждал всей душой. Когда лёгкую влюблённость или минутное увлечение сменяла Её Величество Любовь. И тогда наш Дон Жуан познавал, что это значит – страдать, мучиться, ревновать, сносить издёвки, надеяться, разуверяться и снова пылать надеждой. Так было с Анной Ахматовой, с Еленой дю Буше…
      Дмитрий Быков утверждает: в любовных делах Гумилёв был по-настоящему счастлив. В любовных «делах» – да. Но не в Любви, если она его внезапно настигала! Другое дело – недолгие интрижки и романы. Здесь он действительно уникален. Неизменно удачлив, король лёгких побед. Но было ли это счастьем? Сомнительно. Было удовлетворённое вожделение, тщеславие, самолюбие. Было торжество самоутверждения. Победу праздновали эгоизм и гонор.  Ликовали властолюбие, талант обольщать и повелевать. Будь счастлив по-настоящему, он не отбрасывал бы от себя с такой лёгкостью покорённых им девушек. Молниеносно  рухнувшая любовная связь для него ничего не значила.
Слова из песенки Вертинского, обращённые к актрисе, покорительнице сердец, можно легко отнести и к нашему герою.
                                       И мне жаль, что на тысячи метров
                                       И любви, и восторгов, и страсти
                                       Не найдется у Вас сантиметра
                                       Настоящего личного счастья.
      Водилась за ним странность. Сегодня это, пожалуй, истолковали бы как банальное извращение. По-настоящему его влекло только к невинным девушкам. Они для него «выше гурий, выше ангелов, они как души в седьмом кругу блаженств». Став женщиной, дама сердца словно падала в его глазах с «седьмого круга блаженства» на грешную землю, теряла магическое волшебство, будоражившее сердце поэта. В творчестве Гумилёва образ губительной для мужчины-рыцаря невинной девушки-изменщицы – idee fixe. Этот мотив неизменно повторяется у него и в стихах, и в прозе, и в драматургии. Анна Ахматова рассказывала первому биографу Гумилёва П. Н. Лукницкому…
«…То, что он признавал только девушек и совершенно не мог что-нибудь чувствовать к женщине, – очень определённо сказывается в его творчестве: у него всюду – девушка, чистая девушка. Это его мания». Разговор с Ахматовой Лукницкий подытожил в своём дневнике: «Пристрастие Николая Степановича к девушкам – не прирождённая ненормальность <…> это из-за АА (А. Ахматова. – Авт.) так стало. Николай Степанович такую цену придаёт невинности! Эта горечь на всю жизнь осталась в Николае Степановиче. Во всех его произведениях отразилась, конечно, совершенно бессознательно для него самого».
     Анна Андреевна сочла возможным раскрыть для биографии Гумилёва и такую деталь: первое, что он спросил после развода: «Кто был первый и когда это было?..»
      – Вы сказали ему?  – поинтересовался Лукницкий.
      –  Сказала, – тихо ответила Ахматова.
     Как знать, может быть из-за этой психической травмы, оставшейся на всю жизнь, так быстро ослабевал градус его влюблённости в покорённых девушек.
     Одним из первых увлечений юного Гумилёва была Лиза Пиленко. Она родилась в Риге, в доме № 21 по улице Элизабетес, с 1909 года жила в Петербурге, училась в частной гимназии Л. С. Таганцевой. Это увлечение не оставило серьёзного следа ни в его, ни в её судьбе. Позднее Елизавета Юрьевна вышла замуж за троюродного брата Гумилёва – Дмитрия Кузьмина-Караваева. Жизнь её оборвалась 31 марта 1945 года в газовой камере концлагеря Равенсбрюк. Теперь мир знает её под именем Матери Марии.
     В Царском Селе он всё чаще бывает в семье Аренсов, где растут три дочери: Зоя, Анна и Вера. Напоминает любовные проказы Пушкина с барышнями из Тригорского,  где тот  игриво и весело проводил время, регулярно наезжая из своего Михайловского.
     Анне Николай нравится, а вот Зоя влюбилась всерьёз. Но наш герой быстро теряет   интерес к обеим.. Его, как альпиниста, манят труднодоступные, ещё не покорённые вершины. Гумилёв пытается завоевать сердце старшей сестры – сероглазой красавицы Веры, сводящей с ума всех юношей Царского Села. Ей он посвятит «Сады моей души»…
       В них девушка в венке великой жрицы.
       Глаза, как отблеск чистой серой стали,
       Изящный лоб, белей восточных лилий,
       Уста, что никого не целовали…
Некогда и Пушкин баловал своих тригорских обожательниц восторженными признаниями…
     Осенью Гумилёв собрался в далёкое путешествие. Приглашает в попутчицы Веру. Уверенный в её согласии, десять дней ждёт девушку в Константинополе. Но она не только не явилась, даже не ответила на письмо. Гумилёв утешился поездкой в Египет. Очарованный африканской экзотикой, о Вере уже и не вспоминал. А она записала в дневнике: «Размышляя о том, что хотелось бы остаться жить в памяти людей после смерти, и отчаявшись оставить большой исчерпывающий портрет, хочу, чтобы на могильном камне были вырезаны слова Н. Гумилёва о моей красоте».
    Как видим, Вера оказалась проницательнее других  подруг нашего героя.
Легко разгадала в нём жаждущего любовных утех Казанову, для которого верность, постоянство – всего лишь привычные слова.
И, конечно же, была права.
     Впоследствии Вера благоразумно вышла замуж не за поэта (хотя сама была поэтессой), а за обычного, «земного» человека, с которым можно было воплотить мечту о «крепкой семье». Её супругом стал инженер Владимир Гаккель. Писала стихи, занималась переводами. С Гумилёвым долгие годы оставалась в друзьях.
                       
     Наверное, самая сильная, трагичная и фатальная любовь Гумилёва случилась летом 1911 года. Николай Степанович приехал в Слепнёво, где гостили тогда внучатые племянницы его матери – Маша и Оля Кузьмины-Караваевы. Маша, высокая, изящная
блондинка с огромными, грустными голубыми глазами, в своём нежно-лиловом платье, покорила поэта. Анна Андреевна Гумилёва (жена брата Дмитрия) уверяла: «В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышенной и глубокой его любовью была любовь к Маше».
      Весь её облик был «мечтой поэта».
     «Цветущей нежности русская красавица с чудесным цветом лица, и только выступающий по вечерам лихорадочный румянец говорил о её больных лёгких»(С. К. Маковский).
     В ответ на пылкое признание девушка грустно ответила: она не вправе любить кого-либо, у неё чахотка и жить ей осталось недолго. Роман был платоническим, но сколько заботы, чуткости, подкупающей, искренней нежности  нашлось для неё в сердце Гумилёва!
  Наш «сверхчеловек» снова нарушает свои «незыблемые» принципы. Привычный эгоизм уступает подлинной человечности. И мы снова недоумеваем. В чём всё-таки суть истинного Гумилёва – в его ницшеанском презрении к женщинам или в трогательной заботе о Маше, обожествлении её и в преклонении перед ней? Ни о ком не заботился он  так жертвенно и преданно, как о своей Маше.
      Днём по совету врачей она ложилась отдохнуть. Гумилёв всё это время ждал её под дверью. Делал вид, что читает, но  книга оставалась открытой на одной и той же странице.
Когда большое семейство отправлялось в нескольких экипажах на прогулку или в гости к соседям, он строго следил, чтобы коляска Маши выезжала первой – она слаба лёгкими, и нельзя допустить, чтобы Машенька дышала пылью.
     Эти его строки – как покаяние:
       Святой Антоний может подтвердить,
       Что плоти я никак не мог смирить.
       Но и святой Цецилии уста
       Прошепчут, что душа моя чиста.
     Болезнь Маши быстро прогрессировала. Врачи советовали санаторий, и осенью её отвезли в Финляндию. В ноябре Гумилёв, узнав, что ей хуже, бросает всё, мчится туда. Пишет стихи в альбом девушки, молится за её выздоровление. Тщетно..
. В надежде на южный климат родственники перевозят девушку в Италию. Гумилёв провожает её, надеется на чудо. Чуда не происходит – 29 декабря Маша умерла. Было ей всего двадцать два года.
     А. А. Гумилёва утверждала, что, прощаясь с девушкой перед её отъездом в Финляндию, поэт прошептал ей: «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». Если это правда, становится ясно, кто главная героиня «Заблудившегося трамвая» – одного из лучших стихотворений поэта:
         Машенька, ты здесь жила и пела,
         Мне, жениху, ковёр ткала,
         Где же теперь твой голос и тело,
         Может ли быть, что ты умерла!
        …………………………………..
        И всё ж навеки сердце угрюмо,
        И трудно дышать, и больно жить…
        Машенька, я никогда не думал,
        Что можно так любить и грустить.
     Любовь к Маше настигла Гумилёва через год после женитьбы на Ахматовой. У неё в это время были собственные романы – в России с литератором Г. И. Чулковым, во Франции с начинающим художником по имени Амедео. Пройдёт девять лет, и 24 января 1920 года в Париже, добитый кокаином, алкоголем и туберкулёзом, умрёт никем не признанный тридцатипятилетний живописец. В день похорон его жена (она была на девятом месяце беременности) выбросится из окна. Потом к бесславному при жизни художнику придёт посмертное мировое признание,  картины будут продаваться за баснословные суммы. В список лучших художников эпохи впишут его имя – Амедео Модильяни.
     Но всё это будет спустя много лет. Пока на дворе 1911 год. Разгар любви Гумилёва к Маше. А из Парижа от Модильяни приезжает в Слепнёво Ахматова. Анна Андреевна  в шоке. Как же так?! Ведь она не сомневалась в  абсолютной власти над мужем, в неотразимости своих чар над ним. И вдруг выясняется: всё это – иллюзия. Оказывается, есть женщина, которая вызывает у Гумилёва более высокие и сильные чувства! Наделённая острым умом, Ахматова понимает: Машенька – её антипод. Гумилёва влекут к девушке те качества души, которых нет у земной и не слишком доброй к нему жены.
     И всё-таки она попытается удержать возле себя этого прохвоста. Назло! И поступает так же банально, как это часто делают женщины в её положении. Зачатие  ребёнка, будущего сына Лёвушки, приходится на то время, когда Гумилёв рвался к Маше в Финляндию.
      Впрочем, это лишь версия некоторых биографов…
      Машу она ненавидела уже за то, что та заставляла страдать её самолюбие. И гордость. Другие романы Гумилёва Анна Андреевна живописала вселюдно – добродушно и охотно. Но о Маше говорить избегала. Ограничивалась словами: «В то лето Николай Степанович наполнял альбом Кузьминых-Караваевых посредственными стихами».
     Весной 1912 года  отправились в Италию. Вроде бы, теперь у Анны Андреевны больше нет поводов для беспокойства – она едет в заграничное путешествие с мужем, от которого ждёт ребёнка, соперницы нет. На деле всё оказалось не столь безоблачно
                                          (продолжение следует)
 

 

 

 

                  НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ:  ВЫЗОВ СУДЬБЕ

                                      ( продолжение)

   Сравнивать поэтический дар Гумилёва и Пушкина не разумно. Слишком разные  "весовые категории".

 

ЛАРИСА РЕЙСНЕР

 

Сближает их другое – «одна, но пламенная страсть», томительное и радостное ожидание встречи с новой возлюбленной.
«Я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я»… Это, безусловно,-  и Пушкин, и Гумилёв.
     Они вполне могли померяться своими «донжуанскими списками», если бы Гумилёв, по примеру Александра Сергеевича, таковой составил. И Бог ведает, кто бы вышел победителем.
     Фантастическая влюбчивость Гумилёва – одно из самых стойких и буйных проявлений его  сути.. Вторая натура. И постоянное состояние души. Ну, не умел он жить без любовных  приключений, интриг... Мимолётных или затяжных, «роковых» или случайных, бурных и не очень. Любовь и поэзия были для него всем – неразрывным, единым, огромным. Одно не мыслилось без другого. Поэтическое вдохновенье питалось любовью, любовь – вдохновеньем. Ему требовалось постоянно пребывать в эйфории – трепетном, нетерпеливом ожидании новых и новых наплывов страсти

. «...Мучиться и мучить, твердя безумное: ”люблю”!» И здесь, как и во всём прочем, в нём буйствовал конквистадор, кипело сердце воителя – брать приступом, словно неприятельские крепости, женские сердца. К «покорённым вершинам»  быстро терял интерес.
     Всю жизнь, стремясь шлифовать алмазную крепость своего кодекса героя, готового на любую жертву из принципа, перед любовью он нередко пасовал, покорно опуская рыцарское забрало. И свято верил: любовь- чудо, при наличии которого совершенно нестрашно наступить на горло собственному эгоизму, а даже наоборот – сладостно… Зато потом можно сказать: «Всякая женщина – змея, и всякая змея – женщина».
     Такой вот конквистадор. Такой «сверхчеловек», который столь часто оказывался поверженным. И сбитым с пути… змеями.
     Он редко стремился к любви, увенчанной безмятежным и долгим счастьем. Идиллия всегда грозила скукой и охлаждением. Азарт погони, так и оставался подчас самоцелью.
Ведь это и про него: «За всякой вещью в мире нам слаще гнаться, чем иметь её». Он и гнался, следуя  Дон Жуану.
    Всегда – влюблён. Влюблённость – его религия.

        О нет! Из всех возможных счастий
        Мы выбираем лишь одно,
        Лишь то, что синим углем страсти
        Нас опалить осуждено.

     Современники, на глазах которых разворачивались его амурные похождения, интрижки – «с последствиями и без», – считали неугомонного Николая Степановича и повесой, и бабником, и греховодником, и дьяволом-искусителем. А то и просто распутником. Расползались по городу мыслимые и немыслимые сплетни. «Доброхотам» он любил повторять: «Как только благоразумно говорят”Не делай этого, это будет дурно истолковано, я всегда действую вопреки».

     Никогда не поступался своим «ХОЧУ». Ему нравилось живописать друзьям свои приключения. Будто роман сочинял – с одним и тем же идиллическим зачином: «Когда я был влюблён, а я влюблён всегда...»
Для него очевидно: «Поэту необходима напряжённая, разнообразная жизнь, полная  борьбы, радостей и огорчений, взлётов и падений. Ну и, конечно, любви. Ведь любовь — главный источник стихов. Без любви и стихов не было бы».
     Разве не мог сказать о себе то же самое Александр  Сергеевич?!
     Стихотворению Гумилёва «Дон Жуан» подошло бы и другое название – «Автопортрет»:

       Моя мечта надменна и проста:
       Схватить весло, поставить ногу в стремя
       И обмануть медлительное время,
       Всегда лобзая новые уста.

     Здесь всё – про себя. Особенно последняя строка.  И главное в ней слово – «новые». «Мечту» поэт воплощал  неистово, одержимо, будто сама жизнь убегала от него, вырывалась из его объятий. В каждую приглянувшуюся  девушку влюблялся мгновенно. И не всегда это было реальное созданье. Являлась «прекрасная незнакомка», был образ – волшебный, неземной, желанный – образ, внезапно озаривший воображение поэта.
«Мне не нужна женщина – мне нужна лишь тема…»   (А.Вертинский)
     Тема никогда не заставляла себя ждать. В каждой простушке ему мерещились «девушки странно-прекрасные и странно-бледные со строго опущенными глазами и сомкнутыми алыми устами». Его чарующая сладкоречивость лермонтовского Демона-обольстителя и настырное обаяние  Дон Жуана неизменно торжествовали.  Ему, «Демону», так и мерещилась покорённая им, златоустейшим, неземной красоты Тамара, гибнущая от одного его дьявольского поцелуя. И он в этот момент ощущал себя духом Ницше. Собратом  Лермонтова, который в «Демоне» сумел воплотить этот дух.
     «Бешеные натиски влюблённого Гумилёва было трудно выдержать», – вспоминала О. Н. Гильдебрандт-Арбенина. Обделённый природой, он словно внушал: «Идеал ваших грёз – Квазимодо!» «О, да! Да!» – радостно соглашалась в сомнамбулическом угаре очередная жертва. В этом был какой - то особый магнетизм: женщины сходили по нему с ума. И какие! Красавицы, у ног которых был весь Петербург: Лариса Рейснер, Ольга Арбенина, Ирина Одоевцева, Нина Берберова…
     Покорение женских сердец было для него тем же самоутверждением, что и поэзия. Тем же подавлением в себе Богом обиженного мальчика и тем же сотворением себя – НОВОГО. Тем же перерождением Квазимодо в красавца и покорителя. Перерождение в Демона. В Печорина, которого боготворил.
      Н. Оцуп: «Теперь нашли бы у Гумилёва фрейдовский комплекс: считая себя уродом, он тем более старался прослыть донжуаном, бравировал, преувеличивал. Позёрство, идея, будто поэт лучше всех других мужчин для сердца женщин, идея романтически-привлекательная, но опасная — вот черты, от которых Гумилёв до конца дней своих не избавился. <...> Он был донжуаном из задора, из желания свою робкую, нежную, впечатлительную натуру сломать. Но было бы ошибкой считать, что героем он не был, что целиком себя выдумал. <...>  Много очарования и чистоты во всех гумилёвских объяснениях в любви, хотя, повторяю, огромное большинство из них могло бы с успехом быть обращено к любой девушке или женщине». 
     Гумилёв славился неизменным благородством. И слово «честь» было для него таким же знаковым, как «любовь». Даже в то время, когда ещё был жив дворянский дух и случались дуэли, его демонстративное, допотопное рыцарство выглядело старомодным, вызывало за спиной усмешки («Я вежлив с жизнью современной, / Но между нами есть преграда»).
И в то же время он полон противоречий, не всегда умеет быть последовательным в своём рыцарстве. Гордая и самолюбивая ницшеанская натура почему-то спокойно игнорирует унижение и насмешки, которые преследуют его как чуть ли  ни самого тупого  гимназиста. И снова летят ко всем чертям его рыцарские принципы, когда дело доходит до любовных историй. Неуёмная страсть покорять, подчинять, порабощать девичьи сердца не знала ни рыцарства, ни благородства и не тревожила совесть. Как цирковой жонглёр, он играл женскими судьбами, по-донжуански, легко и без сожаления расставался с жертвами. И всё ради одного – этой гумилёвской сумасшедшей потребности постоянно быть влюблённым. И главное – победителем.      Верный ученик В. Я. Брюсова, Гумилёв, слава Богу, не подражал ему лишь в одном – Валерий Яковлевич, охладев к очередной музе, вручал той револьвер и советовал застрелиться…
     Такого у Гумилёва не было. Зато было другое. Новой возлюбленной он, не смущаясь, передаривал и перепосвящал стихи, уже поднесённые или посвящённые покинутым пассиям.  
   О. Н. Гильдебрандт-Арбенина, утверждала, что в её «Заблудившемся трамвае» героиней была не Машенька, а Оленька. И. В. Одоевцева вспоминала: «Приглашение в путешествие» посвящалось многим, с изменённой строфой, в зависимости от цвета волос воспеваемой:
Порхать над царственною вашей
Тиарой золотых волос.
    *  *  *
Порхать над темно-русой вашей
Прелестной шапочкой волос.
  Были и “роскошные”, и “волнистые” шапки волос, и “атласно-гладкие” шапочки.
  Сам Гумилёв в минуты откровенности рассказывал мне, сколько раз это “приглашение” ему “служило”, как и второе его “ударное” стихотворение: “С тобой мы связаны одною цепью”».
    
     Щепетильностью по отношению к женщинам наш герой, как правило, не отличался. Ни нравственных, ни любых других долгов перед своими музами Гумилёв не признавал. О какой-нибудь жертвенности ради женщины не могло быть и речи.
     Опять Ницше? – «Ты идёшь к женщине — захвати плётку».
     Самое удивительное: большинство возлюбленных прощали поэту всё. Не обижались на него за обман, измены, эгоизм, откровенную пошлость. До конца жизни оставались благодарными. Ирина Одоевцева с сердечной теплотой писала о Гумилёве спустя почти полвека, Ольге Гильдебрандт-Арбениной он являлся в снах даже через 60 лет. Одна из самых ярких красавиц Серебряного века – Лариса Рейснер не скрывала подробностей их первого любовного свидания в похожих на притон, дешёвых номерах на Гороховой. Но, даже отвергнутая,  признавалась: «Если бы он, эгоистичный, страшный, грубый позвал меня за собой сейчас, бросила бы всё и пошла бы за ним — желтолицым монголом». И это та самая Рейснер, о которой сын писателя Леонида Андреева говорил восхищённо: «Не было ни одного мужчины, который бы прошёл мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная, – врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе».

                          (  продолжение следует)

 

 

  (Из главы« «Гримасы семейного счастья», ч.3)

Пугающе выглядит ночь, когда Ахматова рожала  Лёвушку. Гумилёв даже не позвонил в роддом. Всю ночь  прошлялся по кабакам с какими-то девицами.

   Лишь на следующий день приехал, да ещё и со «свидетелем» - может подтвердить.

Кто-то, кажется , Маковский, полагал, что таким вот образом мужающий сверхчеловек демонстрировал свою свободу от мещанских семейных кандалов.

  Ничего, кроме сочувствия и боли, такой   «свободолюб» Гумилев вызвать не может.

Можно только подивиться и ужаснуться, насколько этот странный, в общем-то добрый и любящий человек, может оказаться готовым к любым жертвам во имя своих ницшеанских заморочек, ради  стройности, последовательности, «дисциплинированности» собственного мировосприятия., сотворения своего неповторимого «Я.».

И надо признать: Гумилёв до конца жизни не изменял своему мировоззрению, пронес его через все радости и невзгоды. И очень страдал, когда приходилось нарушать, хоть в мелочах, свой  «моральный кодекс». Навряд ли в России можно сыскать столь непоколебимого и последовательного ницшианца, как он.

Можно принять: цинизм его в ту страшную ночь был напускным, очередным испытанием  воли. Можно предположить, что ночь эта вовсе и не  была разгулом неограниченной, бесшабашной свободы, аявилась прорывом жестокой несвободы, связанной с душевными терзаниями и  хорошо скрываемыми муками совести., запланированным самоистязанием,  мазохизмом - великим испытанием  силы воли.. Поединок ницшеанца с самим собой.

.

В 1918 году  Анна Андреевна подала на развод. Для Гумилёва -  удар по самолюбию,  крушение всех амбиций мужа- властелина, не  сумевшего покорить, удержать женщину. Неужели он так бессилен и безволен!? Выходит – да. Его ницшеанство дало чувствительную трещину.

  Ахматова   мстительно поведала ему, что выходит замуж за ассириолога, поэта и переводчика  Шилейко.

Впоследствии Гумилев признавался Ирине Одоевцевой…

-  Меня как громом поразило. Но я овладел собой. Я даже мог заставить себя улыбнуться. Я сказал: – Я очень рад, Аня, что ты первая предлагаешь развестись. Я не решался сказать тебе. Я тоже хочу жениться.  –  Я сделал паузу – на ком, о Господи?.. Чьё имя назвать? Но я сейчас же нашёлся: – На Анне Николаевне Энгельгардт, уверенно произнёс я. –  Да, я очень рад.  – И я поцеловал её руку».

  Очень уж хотелось, чтобы решение о разводе  исходило от него! Было -  его волей!

Жаждал оставаться стойким вершителем собственной судьбы,  а судьба подсмеивалась над ним и строила гримасы.

И он вымолвил имя новой избранницы. Назвал машинально, но твёрдо. 

И тем самым снова подписался под мудрыми словами Ахматовой : останется вечным холостяком.  Так оно в конце концов и сложилось.

     «Анна Вторая» -  дочь литератора и поэта Н. А. Энгельгардта. Её мать, Лариса Михайловна Энгельгардт (Гарелина),  в первом браке была женой Константина Бальмонта, имела от него сына. Злые языки утверждали, что  Анна Николаевна – тоже его дочь. С. К. Маковский называл её «хорошенькой, но умственно незначительной девушкой». Примерно так же полагали многие друзья Николая.  А Константин Бальмонт восторгался ею: «Ах, как она мне нравится. Темноглазый ангел с картины Ботичелли…».

Она дружила с Лилей Брик, увлекалась декадентами и боготворила Гумилёва.  В ответ на его предложение руки и сердца девушка упала на колени и заплакала: «Нет! Я недостойна такого счастья!»..

…

     Бедная Анна Николаевна! – Бог явно не баловал этот брак счастьем.  Гумилёв изо дня в день подтверждал свою полную несостоятельность семьянина и примерного мужа. Пытался острить:

-Жить с женой так же скучно, как есть отварную картошку без масла,   Отчасти «Анна Вторая» повторила судьбу «Анны Первой». В своё время Гумилёв после рождения сына, отправлял Ахматову в семейное имение своей матери – Слепнёво – неподалёку от Бежецка Тверской губернии. Сам оставался в Петербурге. Анна Андреевна, натура волевая, довольно быстро вырвалась из этой глуши в столицу, оставив сына на попечение матери Николая Степановича и его сводной сестры.

     Анна Николаевна Энгельгардт, теперь уже Гумилёва, вскоре после свадьбы родила дочку Леночку. И тут же была «сослана» в Бежецк (туда переехали из Слепнёва Гумилёвы). Кроме своей дочери, она воспитывала ещё и Льва – сына Гумилёва и Ахматовой.

  Самого Гумилёва  бесил идиотизм бежецкой жизни:

«Аня сидит в Бежецке с Леночкой и Лёвушкой, свекровью и старой тёткой. Скука невообразимая, непролазная. Днём ещё ничего. Аня возится с Леночкой, играет с Лёвушкой – он умный славный мальчик. Но вечером тоска – хоть на луну вой от тоски. Втроём перед печкой – две старухи и Аня. Они обе шьют себе саваны, - на всякий случай всё подготавливают к собственным похоронам. Очень нарядные саваны с мережкой и мелкими складочками. Примеряют их – удобно ли в них лежать. Не жмёт ли где? И разговоры, конечно, соответствующие. А Аня вежливо слушает или читает сказки Андерсена. Всегда одни и те же. И плачет по ночам. Единственное развлечение – мой приезд. Но ведь я езжу в Бежецк раз в два месяца, а то и того реже. И не дольше, чем на три дня. Больше я не выдерживаю».

Как-то вечером, в одну из бессонно-отчаянных  бежецких «идиллий»он открыл наугад «Войну и мир».

   Обомлел! И долго не мог оторваться, перечитывая…

Ведь это  о нем говорит Пьеру князь Андрей, его судьбу пророчит,  его героическое будущее перечёркивает.

-Никогда, никогда не женись, мой друг, вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог… А то пропадёт всё, что в тебе есть хорошего и высокого.. Всё истратится по мелочам…»

В эту ночь Гумилёв долгим пронзительным взором удивительно чётко увидел всю свою «женатую жизнь». Нынешнюю. И будущую.

Оскорбительная несвобода, связанные руки, мысли, брошенные на пол пути и творческие замыслы,  робкая женщина c затаённой молчаливой обидой и  тихим укором в покорных глазах. Вечно он ей что-то должен,  чем-то обязан.

Увидел… и содрогнулся…

     Молодая жена, происходившая из старого дворянского рода, прежде знала только столичную жизнь. Захолустный  Бежецк был для неё ссылкой, проклятием. Анна Николаевна слёзно молила обожаемого мужа – просилась к нему в Петербург. Гумилёв был строг и непреклонен, позволял «увольнения» крайне редко и на короткий срок. Объяснял: в Бежецке лучше с продуктами и «откупался» регулярными денежными переводами. Лишь весной 1921-го, за три месяца до гибели Гумилёва, Анна Николаевна добилась разрешения переехать с дочкой к нему.

     Семья поселилась в «Доме Искусств» – огромном здании на углу Невского и Фонтанки.

Часть дома – гигантская, раскинувшаяся на трёх этажах квартира бывшего домовладельца и брата хозяина Елисеевского гастронома  В ней устроили общежитие для литераторов, сорванных революцией с насиженных мест. Гумилёвы обосновались в бывшей елисеевской бане (которая больше походила на дворец), упрятав банную архитектуру  под коврами.

-Я здесь чувствую себя древним римлянином. Утром, завернувшись в простыню, хожу босиком по мраморному полу и философствую, - язвил Николай Степанович.

     Жить в «Доме Искусств» было удобно: здесь Гумилёв читал лекции и вёл кружки молодых поэтов, в общей столовой можно было питаться, Cоседи -друзья, знакомые и ученики – от М. Л. Лозинского и О. Э. Мандельштама до В. Ф. Ходасевича и Вс. Рождественского. Но теперь это была уже семейная жизнь.

Гумилёв изнывал: «Я очень люблю свою дочку, но для работы мне совершенно необходим покой!» Николай Степанович действительно любил и Льва и Лену, но предпочитал делать это на расстоянии. И не совсем прав Дмитрий Быков, утверждая, что Гумилёв был по-своему счастливым: «человек, который всю жизнь жил так, как хотел.  И, в общем, получал удовольствие от жизни…»

Очень уж сомнительно такое счастье. И такая свобода. Ведь семья, хочешь не хочешь, - висела на его плечах. Требовала внимания – пусть робко,  ненавязчиво, но вполне  справедливо..  Какое уж тут  безмятежное счастье, если его надо было то и дело   отвоёвывать, отскандаливать, оглядываться на соседей. Страдать от упрёков и укоров «доброжелателей». И каким бы ни был Гумилёв эгоистом , быть свободным от общества в полной мере, да ещё в те времена, - не так-то просто.

«Общественность», друзья, родня то и дело вставали на дыбы.

Вот он поступил, «как захотел»,  с дочкой, – отдал её в детский дом. Директором приюта была жена единственного, пожалуй, близкого друга   М.Л. Лозинского Узнав об этом «злодеянии», она пришла в ужас. Попыталась урезонить:

        — Но это невозможно. Господи!..

        — Почему? Вы ведь сами сейчас говорили, что детям у вас прекрасно.

        — Да, но каким детям? Найденным на улице, детям пьяниц, воров, проституток. Мы стараемся для них всё сделать. Но Леночка ведь ваша дочь.

        — Ну и что из этого? Она такая же, как и остальные. Я уверен, что ей будет очень хорошо у вас.

        — Николай Степанович, не делайте этого! Я сама мать, — взмолилась она: — Заклинаю вас!

        Гумилев был непоколебим:

        — Я уже принял решение. Завтра же  привезу вам Леночку.

     И привёз!

     «Семейное счастье», о котором так мечтала молодая жена, описал в дневнике К. И. Чуковский:

"Вчера в Доме Искусств увидел Гумилёва с какой-то бледной и запуганной женщиной. Оказалось, что это его жена Анна Николаевна, урождённая Энгельгардт, дочь того забавного нововременского историка литературы, который прославился своими плагиатами. Гумилёв обращается с ней деспотически. Молодую хорошенькую женщину отправил с ребенком в Бежецк - в заточение, а сам здесь процветал и блаженствовал. Она там зачахла, поблекла, он выписал её сюда и приказал ей отдать девочку в приют в Парголово. Она - из безотчетного страха перед ним - подчинилась. Ей 23 года, а она какая-то облезлая; я встретил их обоих в библиотеке. Пугливо поглядывая на Гумилева, она говорила: "Не правда ли, девочке там будет хорошо? Даже лучше, чем дома? Ей там позволили брать с собой в постель хлеб... У нее есть такая дурная привычка: брать с собой в постель хлеб... очень дурная привычка... потом там воздух... а я буду приезжать... Не правда ли, Коля, я буду к ней приезжать"...

     Этот эпизод прекрасно вписывается в портрет поэта – эгоиста, живущего исключительно «по своей воле». Но имеется   и другая правда. 

Гумилёв  любил эту свою вторую Анечку, серьёзно ею увлёкался, настойчиво и  галантно ухаживал.  Посвятил ей не только стихотворения, но и  книгу - «Огненный столп»…

А на лучшем своём сборнике «Романтические цветы» написал:

«Ане. Я, как мальчик, схваченный любовью к девушке, окутанной шелками».

…Жестокость Гумилёва  имеет, нам кажется, и другое объяснение. В эти дни по Петрограду прокатилась первая волна арестов участников антибольшевистского подполья, связанных с кронштадтским мятежом. Незадолго до этого Гумилёв, имевший отношение к «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева»,  похоже, пытался избавиться от улик. Возможно,  опасался ареста и стремился отправить дочь за город под присмотр жены своего друга…  

     Судьба второй семьи Гумилёва – трагична. В блокадном Ленинграде от голода умер отец Анны Николаевны, потом мать, затем она сама, последней – дочка

. Но сердце Гумилёва эта трагедия не потревожила – к этому времени его самого не было в живых уже 21 год.

 

                                

И вот свершилось.

После восьмой атаки «Карфаген  пал!»

 В ноябре 1909 года будущая прославленная поэтесса Анна Ахматова, тогда ещё Аня Горенко, согласилась, наконец, стать его женой…

Видимо, решилась она на это лишь  с тем, чтобы  отвязаться от слишком настырного своего рыцаря. И чтобы ей никто не мешал  донимать Штейна слёзными письмами, пронизанными любовью к cвоему тирану- студенту, вымаливая чуть ли ни на коленях спасительную фотографию, без которой она не может жить, гибнет в любовном огне..

 Скороговоркой сообщает  :

     «Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилёва. Он любит меня уже три года, и я верю, что моя судьба быть его женой.

Ясно одно - Гумилёв  для неё сейчас не главное. Главное –  «мендалиончик» с ликом  возлюбленного.

 ....» Пришлите мне, несмотря ни на что, карточку Владимира Викторовича. Ради Бога, я ничего на свете так сильно не желаю».

И наконец –  о радость! Великая страсть её утолена. Она со слезами умиления прижимает к губам и целует эту драгоценную карточку, на которую потрачено столько душевных сил и страданий.

Если бы хоть малая их доля выпала на Гумилёва!

Ему же  досталась другая участь – стать её судьбой, не очень доброй, но зато короткой,  жестокой и мучительной.

Вся  она безраздельно принадлежит своему студенту Владимиру,  такому далёкому и холодному.

 Вернее  - этой вожделенной карточке…

« Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделённой любви! Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет! Гумилёв  – моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей...»

Она не добавила –  злая судьба,  судьба – поединок!

  Да, это они умели ОБА – не отступать и не уступать.

 С одной лишь разницей. Ахматова в конце концов побеждала, а Гумилёв в итоге оказывался поверженным и… униженным.

Рано или поздно все его великие «сверхчеловеческие»  Любови рассыпались в прах. И ему, плотно сжав губы истого ницшианца, оставалось тайно  оплакивать  свои крушения.

 Уроки Печорина  явно не шли на пользу.

 Вот бы у кого ему поучиться завоёвывать сердце женщины…

 

      25 апреля 1910 года  они обвенчались в Николаевской церкви под Киевом. Родители и жениха, и невесты  свадьбу проигнорировали – не верили в этот брак. И были правы: венчание стало началом конца этого нелепого и несколько напыщенного романа.

     Вскоре – свадебное путешествие в Париж. В разгар медового месяца Анна, отравленная навеки ядом неразделённой любви к своему студенту, знакомится с Амедео Модильяни, в то время – начинающим художником. Вернувшись в Россию, будет с ним переписываться, а через год на долгие два месяца уедет к нему в Париж, станет его любовницей.

     Гумилёва  тоже хватило ненадолго. После свадебного путешествия не прошло и четырёх месяцев, как он сбежал от «семейного счастья» в африканскую экспедицию на целых полгода!

   То и дело вспыхивали ссоры. Гумилёва, с его восторженным отношением к жизни и влюблённостью в «музу дальних странствий», раздражала напускная скорбь – любимая в то время роль Ахматовой.  Десятки людей из года в год описывали встречи с ней словно под копирку: "Анна Андреевна полулежала на диване, необычайно грустная, с накинутой на плечи ложноклассической шалью". Правда, были и такие, на кого эта "магия" не действовала. Поэт В. И. Нарбут, например, иронично замечал: "Что вы всё лежите, Анна Андреевна, встали бы, на улицу бы вышли".

     Игорь Северянин скорбел…

       Я не согласен, – я обижен

       За современность: неужель

       Настолько женский дух унижен,

       Что в нудном плаче – самоцель?

 

       Ведь, это ж Надсона повадка,

       И не ему ль она близка?

       Что за скрипучая кроватка?

       Что за ползучая тоска?

 

      Тэффи хихикала…

 «Ахматова всегда кашляла, всегда нервничала и всегда чем-то мучилась»

     Эта вечная "смерть при жизни", вся мировая скорбь в её красивых, серых глазах, раздражали и злили Гумилёва.. И если за три года до свадьбы в своем знаменитом стихотворении "Жираф" он говорил не без нежности и сочувствия  "Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд <...> Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя", то уже в 1911 году  не мог скрыть иронии и раздражения.

       Из города Киева,

       Из логова змиева

       Я взял не жену, а колдунью.

       А думал забавницу,

       Гадал – своенравницу,

       Весёлую птицу-певунью.

       Покликаешь – морщится,

       Обнимешь – топорщится,

       А выйдет луна – затомится.

       И смотрит, и стонет,

       Как будто хоронит

       Кого-то, – и хочет топиться…

       Нужны ли более точные слова, чтобы выразить разочарование молодого супруга – что может быть печальнее несбывшихся надежд и гнёта разобщённости с близким человеком, смутного ощущения своей несуществующей вины.

Как психологически  верно  передают душевное состояние Гумилёва его «биографические стихи»!  Ими пронизана вся его поэзия.

      Даже спустя много лет Гумилёв  говорил о своём браке с  досадой: «Аня не только в жизни, но и в стихах постоянно жаловалась на жар, бред, одышку, бессонницу и даже на чахотку. <…> ...хотя отличалась завидным здоровьем и аппетитом, плавала как рыба <…> и спала как сурок. <…> У неё было всё, о чем другие только мечтают. Но она проводила целые дни, лёжа на диване, томясь и вздыхая. Она всегда умудрялась тосковать и горевать и чувствовать себя несчастной. Я шутя советовал ей подписываться не Ахматова, а Анна Горенко – Горе – лучше не придумать». 

Поводы для разлада находились всегда. Даже африканские эпопеи Гумилёва. Он  одержим своими экзотическими путешествиями. С ними  чувствовал себя героем, покорителем, завоевателем, готовым на любую жертву, чтобы возвеличивать, сoтворять своё ницшианское «Я». Анна Андреевна терпеть не могла подобные чудачества, мальчишеские выходки. Глупой и нелепой казалась ей эта поза  скитальца – «флибустьера» из романов Майн Рида и  Фенимора Купера – пора бы, кажется, и остепениться…

   Когда он упоённо рассказывал о полных опасностями охотах на леопардов, о таинственных встречах с темнокожими колдунами и с детской гордостью демонстрировал свои африканские трофеи, жена демонстративно выходила из комнаты.

Обида, досада на эту, такую уже  далёкую женщину,  охватывают отчаявшегося  Николая -   гордеца и  скитальца.

Но  при всём том - оба до конца жизни отзывались друг о друге тепло, доброжелательно, уважительно.

 Никто не осмеливался терять лица, бросить тень на   светлые. воспоминания  о Царском Селе..

       Гумилёв, в то время уже небезызвестный поэт, вначале не верил в её поэтический дар, советовал вместо стихов заняться танцами. А главное  – был убеждён: его, бесстрашного героя, воина и рыцаря роль – повелевать. Её – кротко покоряться. Для гордой и самолюбивой Ахматовой это было оскорблением. Она и следующего мужа, В. К. Шилейко (а он был намного деспотичней Гумилёва) быстро лишит иллюзий:

       Тебе покорной? Ты сошёл с ума!

       Покорна я одной господней воле.

     Их отношения скоро превратились в  открытое единоборство, в любовную дуэль. Уверенный в лёгкой победе, Гумилёв с радостью принял вызов.

 

       Это было не раз, это будет не раз

       В нашей битве глухой и упорной:

       Как всегда, от меня ты теперь отреклась,

       Завтра, знаю, вернёшься покорной.

       Но зато не дивись, мой враждующий друг,

       Враг мой, схваченный тёмной любовью,

       Если стоны любви будут стонами мук,

       Поцелуи окрашены кровью.

     «Ницшианец» недооценил свою юную супругу - любовные войны были её стихией. За свою долгую жизнь Анна  почти не знала в них поражений.

 Н. Н. Пунин, с которым у Ахматовой были самые долгие отношения, спустя годы запишет в дневнике: «Ан. (Анна Ахматова – авт.) победила в этом пятнадцатилетнем бою».

     – Единственное поражение, которое украшает мужчину – любовное – утешал себя Гумилёв.

. Романтик! Ему и тут виделась возвышенная красота гибельной любви к роковой женщине. Снова – «сильных влечёт бездна»! Но поражение в любовной битве с Ахматовой не было ни романтичным, ни возвышенным.

      – Как она меня мучила! –сокрушался  Николай Степанович – В другой мой приезд она, после очень нежного свидания со мной, вдруг заявила: «Я влюблена в негра из цирка. Если он потребует, я всё брошу и уеду с ним». Я отлично знал, что никакого негра нет, и даже цирка в Севастополе нет, но я всё же по ночам кусал руки и сходил с ума от отчаяния".

     Современники называли Гумилёва человеком из другой эпохи. Он и был им – любовную войну вёл по правилам безупречного в своём благородстве рыцаря. И неизменно проигрывал. Недруги посмеивались за его спиной, читая строчки Ахматовой, обращённые к мужу

 

       Страшно, страшно к нелюбимому,
       Страшно к тихому войти...

 

     А когда появилось «Муж хлестал меня узорчатым, / Вдвое сложенным ремнём...», по Петербургу пополз слух о садисте Гумилёве, который, надев фрак и цилиндр, хлещет ремнём не только жену, но и своих молодых поклонниц, предварительно раздев их догола!

  Но Гумилёву было не до смеха. ТАКИХ шуток он не понимал. C  чувством юмора, кстати, у него вообще было слабовато. Пробовал убеждать супругу, что подобные бредовые выдумки  нельзя печатать, что это неприлично – дурной вкус и дурной тон.

В ответ жена изображала очередную боль глубоко обиженной праведницы и уходила, хлопнув дверью. Назревал новый скандал: как водится – с истерикой и стенаниями.

 Маленький Лёвушка,  если приходили гости, честно предупреждал: - Мой папа поэт, а мама – истеричка.

 Говорят, Мандельштам  подучил..

- Анна Андреевна, - злился Гумилёв, - <...> почему-то всегда старалась казаться несчастной, нелюбимой.

 А на самом деле, Господи! как она меня терзала и как издевалась надо мной. Она была дьявольски горда, горда до самоуничижения. Но до чего прелестна, и до чего я был в неё влюблён!».

А она? Она всегда, всю свою жизнь – любила другого. «Других « было много.

Однажды Фаина Раневская скажет своей подруге Анне Ахматовой:

- Семья заменяет всё. Поэтому прежде чем её завести, стоит подумать, что тебе важнее – всё или семья.

  Думать об этом юная семья Гумилёвых оказалась не готова.

Постепенному краху  семьи послужили и стойкие убеждения Николая. Любовь любовью, но  ницшианское отношение к женщине  не отпускало.  С одной стороны, в  высшей степени презрительное, а с другой – боязливое, отчаянное: вот я всё могу, а тебя подчинить не умею. Не могу тебя заставить глядеть на меня с нежностью, уважать меня, полюбить мою Африку, мои идеалы, мою  жертвенность  - меня всего. Полюбить и… покориться.

Да, покоряться никто из них не умел. Оба везде и во всём видели себя покорителями..

     Трещина в их отношениях росла очень быстро. Не помогли ни поездка в Италию, ни рождение сына. Вскоре брак стал формальностью. Гумилёв чувствовал себя одиноким ,лишним, ненужным, выброшенным из жизни жены –  семьи не было.

 Потом  Ахматова  признает: «Николай Степанович всегда был холост. Я не представляю себе его женатым.»

   Не представлял этого и он сам. Не видел себя ни «добродетельным супругом», ни отцом. И личная свобода оставалась его богом, смыслом бытия. Ничто не могло заставить   почувствовать себя кому-то в чём-то обязанным. Ни жене, ни сыну, ни нормам элементарной порядочности, если это требовало поступиться своими прихотями, пожертвовать свободой…

                               
                                              СТРАСТИ ПО  КАРТОЧКЕ

 Женская гимназия…
Обожал  исподтишка высматривать, как после уроков разбегаются по домам девчонки.  Какие они все хорошенькие и какие… далёкие. Обидно – ни одна  не взглянет на него, такого неуклюжего верзилу.
Вот бы эта!  Он призвал на помощь всё колдовство своего магнетического взгляда.
И, о чудо!
Она вдруг остановилась, чтобы поправить прическу.
Всего несколько секунд - а он не мог оторвать взгляда.
Какая  грация !
  «Мимолётное виденье» исчезло, будто привиделось.
А он стоял и стоял оглушённый…
Потом - нечаянная  встреча  возле Гостиного двора. Неужели она!?  Её нельзя  не узнать.  Девочка была с подругой, он с братом Дмитрием.
Познакомились. Было это 24 декабря  1903 года.
Хрупкая,  скуластенькая, носик с горбинкой,  лукавый взгляд и  гибкая фигурка акробатки, - Аня не на шутку пленила его влюбчивое сердце.!  Ей было - 14. И он, семнадцатилетний царскоселький гимназист, воспылал не на шутку.
Новая встреча. Он смешно и  напыщенно говорил ей о своих так молниеносно и громоподобно поразивших его чувствах. Аня слушала  растерянно, с непонятной улыбкой и  чуть уловимой, загадочной хитринкой в широко распахнутых  серых глазах.
Как нравилась ему эта  девушка – не красавица, но такая экзотическая, нездешняя, таинственная.
И через недолгое время. внезапно и вдруг принял решение – непререкаемое! Гумилёвское!
Она станет его женой! 

Вымолил романтическое свидание. Явился щёголем, с затейливой   гирляндой – свататься. Она ждала его на скамеечке под древней ветвистой липой в одном из многочисленных прохладных парков Царского Села, где всё веяло духом пылкого лицеиста Пушкина, такого же влюбчивого и восторженного.
   С её плеч спадала живописная испанская шаль, в волосах притаился красный розан.
Со временем шаль станет самым ярким и узнаваемым  атрибутом Анны Андреевны Ахматовой.
Николай пышно и церемонно объяснился в любви, предложив руку и  сердце.  Аня руку его  осторожно отклонила, повела плечиками и решительно сказала – нет.
И пошла по аллее, мимо пруда, не оглядываясь, уходила из их парка - от него. Движения её, как обычно, были неторопливы, плавны и даже немного ленивы.
Николай  остался сидеть на скамейке, ошалелый от обиды, боли и… злости.
Отвергнут!
Он не был готов пасовать перед женщиной, проигрывать ей, вообще сдаваться.
Любовь для него  так на всю жизнь и останется  – поединком с женщиной, которую мужчина должен победить.
Этому ницшеанскому правилу он не изменит никогда.
  Цветы так и остались одиноко увядать на скамейке…

   Шесть  лет Николай добивался её со своим легендарным упорством. За эти годы были и другие увлечения, интрижки, романы, но они не отвлекали от главной цели: «Карфаген должен пасть!».
     Одолевать  препятствия, достигать своего, побеждать чего бы это ни стоило  –  другую жизнь для себя будущий герой и «сверхчеловек»  не представлял. Хотя и жизнь  то и дело подставляла подножку.
И  нельзя не заметить  - главная особенность   героя  любовной лирики  Гумилёва, а зачастую и его самого – в том, что он на каждом шагу, постоянно терпит поражение.
. Побеждают его!
     1904 год, 11 июня – день рождения Ани. Наш герой  снова у её ног. Аня, равнодушно приняв  щедрый дар, язвительно замечает     – Как? – и у вас цветы? Посмотрите сколько уже букетов. Я просто завалена цветами!
    Не проронив ни слова, Гумилёв повернулся и вышел. Вскоре вернулся с охапкой роскошных роз. Аня скривила рот:
     – Николя! Ну что это!? Опять цветы? Никакой фантазии!
     – Извините! – перебил Николай – ТАКИХ цветов у вас нет. Это розы из сада вдовствующей Императрицы Александры Фёдоровны.
     Воцарилась тишина. Все с удивлением уставились на Гумилёва. Он стал героем дня. Розы и в самом деле были из императорского сада – Николай средь бела дня перелез через дворцовую решётку и срезал их с самой роскошной клумбы.
Вскоре последовало новое предложение –  снова  отказ. Решительный. И уже ничуть не щадящий. Это она умела!
  Но герой и не думает сдаваться.  Герой становится в позу. Поражение разрушит весь его кодекс чести, где Упорство и Воля направлены исключительно на победу ! И наш рыцарь без  устали куёт эту победу, продолжая совершать свои «подвиги». Всего подвигов  было восемь. Да, восемь раз, в течение  шести лет, являлся он франтом, в модном  сюртуке, с
высоким ослепительно белым накрахмаленным воротом, в джентльменском шёлковом цилиндре и с новым волшебным букетом – делал очередное предложение и, проглотив дерзкий отказ, отправлялся готовиться к следующему штурму.
Шёл -  долговязый ( будто аршин проглотил – так над ним  подшучивали), прямой, несломленный, решительный, надменный, с высоко поднятой головой.
Он брал эту крепость  измором..  Атаки становились всё хитрее, изощрённее.
В 1907  году в Париже   издаёт журнал об искусстве – Сириус».
(всего вышло 3 номера). Журнал,  кроме всего прочего, был нацелен и на покорение этой упрямицы Анны Горенко: Гумилёв заманивает  Анечку лестным предложением: он  напечатает её стихи. Откроет  путь к славе. Она станет известной и всеми обожаемой.
  Против славы и обожания Анечка  не возражала.
Для  первой своей публикации со свойственным ей  лукавством выбрала стихотворение с намёком.:

       На руке его много блестящих колец -
       Покорённых им девичьих нежных сердец.

       Там ликует алмаз, и мечтает опал,
       И красивый рубин так причудливо ал.

       Но на бледной руке нет кольца моего,
       Никому, никогда не отдам я его.

       Мне сковал его месяца луч золотой
       И, во сне надевая, шепнул мне с мольбой:

       «Сохрани этот дар, будь мечтою горда!»
       Я кольца не отдам никому, никогда.

    - Выбрось ты эту дурь из головы, - уговаривал его Андрей, брат Анны. -. Сестрица и без тебя запуталась в своих романах».
Они дружили, и Андрей искренне желал Николаю добра.
Но куда там. Наш герой  был непреклонен. И оставался верен своему девизу  - нигде и никогда не проигрывать ни одной битвы
А тут –  Т А К О Е:      « Я кольца не отдам никому, никогда.»
Отдашь, ещё как отдашь!
У него   припасено более надёжное  средство. На Анечке ещё не испробованное.  Гумилёв начинает  регулярно шантажировать горделивую прелестницу самоубийством.
       Пройдёт пятнадцать лет, и Ахматова построит на этом часть великого мифа о себе самой.,  Возникнет впечатление, что с 1905 по 1908 год Николай Степанович был занят лишь одним увлекательным делом -  пытался покончить с собой. Попыток было уже две. Но обе – напрасные. Гумилёву  удавались самые  невероятные вещи – а вот самоубийства никак.
- Бог пока что  против -, мрачно подшучивал он  над собой!
Всевышний, однако, был вполне индеферентен,  к тому же ему поднадоели эти дурацкие заигрывания со смертным грехом... И уж кто –кто, а Он, Всевышний, был в курсе - сведение счётов с жизнью явно не входило в могучие замыслы Николая Степановича. «Кровавые сцены», эти вертеровские штучки- лишь дешёвая игра, спектакль для коварных, но сентиментальных   девчонок, отвергавших любовь героя. Трюком этим Гумилёв пользовался всю жизнь. Как литературным приёмом, избитым и несколько пошловатым.
О подобном способе покорения женских сердец вспоминали многие, например, художница Н. С. Войтинская: «...В его репертуаре громадную роль играло самоубийство…».
    Да, порою это срабатывало, но сметливую Аню Горенко  как-то не очень трогало. Видимо, она обо всём догадывалась. Да и  не до Гумилёва ей тогда было – Анечка любила другого. Любила страстно и  несчастливо. Всё то время, пока Гумилёв показательно инсценировал перед ней  сведение счётов с жизнью, Анечка безумно страдала от безответной любви к студенту Петербургского университета Владимиру Голенищеву - Кутузову.
     В её любовную тайну  был посвящён С. В. фон Штейн, друг  Владимира.  В письмах к Штейну постоянная мольба – прислать фотографию возлюбленного.   
     «Мой милый Штейн, если бы Вы знали, как я глупа и наивна! Даже стыдно перед Вами сознаться: я до сих пор люблю В. Г.-К. (В. Голенищева-Кутузова – авт.).  И в жизни нет ничего, ничего, кроме этого чувства».
Сами понимаете – какой уж тут Гумилёв!
  Она заклинает Штейна выслать карточку любимого в заказном письме. Божится, что вот только сделает с неё образочек для медальоиа и сейчас же вышлет обратно.   
Мольбы и страсти по карточке, перемежаясь с гневными нападками, не унимаются…
    «Если бы знали, какой Вы злой по отношению к Вашей несчастной belle-sceur (свояченица, фр. – авт.). Разве так трудно прислать мне карточку и несколько слов. Я так устала ждать! Ведь я жду ни больше ни меньше как пять месяцев.  <....>  Пришлите мне карточку Г.-К. Прошу Вас в последний раз, больше, честное слово, не буду».
  А Гумилёв под аккомпанемент всех этих надрывных стенаний упорно продолжал  свои изощрённые сватанья…
                                   ( продолжение следует)
 

 

 

Весной 2014 года в Латвии прошли презентации нашей книги о Николае Гумилёве. Были и рецензии, радио и теле передачи. Но когда я зашёл в магазин, чтобы приобрести несколько экземпляров для подарков, оказалось, что все книги уже распроданы. Приятно, конечно, Но «недодаренные» обиделись. Да и сам я остался всего с одним экземпляром.. Вот и решил выставить  у себя несколько фроагментов – на память самому себе и для тех , кому интересно.

 

ИЗ ГЛАВЫ 1

Ближе к ночи над Кронштадтом нависли тяжёлые тучи. А потом разыгралась буря. Свирепая и небывалая даже для здешних краёв. Этой ночью, 3(15) апреля 1886, годав семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилёва родился мальчик.

      Говорят, няня  под истошный вой ветра и  громыханье ставень, крестясь, причитала:

      – Господи, Матерь Святая заступница, спаси и сохрани!

    Предрекла:

     – Видно, лихая жизнь будет у мальчонки…

Малыш  постоянно держал родителей в страхе и тревоге – рос хилым, болезненным. Даже на втором году жизни не мог стоять в кроватке. Боялся любого шума, и, случалось, ребёнку закладывали уши ватой и даже днём окна его комнаты закрывали ставнями. Мальчика  истязали необъяснимые головные боли, он плохо говорил – шепелявил и не мог произнести все буквы.

   Страдал Коля от своей хилости не только физически. Обидно было во всём уступать сверстникам. Любое поражение в играх оборачивалось   мукой.

Семи лет упал в обморок, когда, состязаясь в беге, соседский мальчишка обогнал его. Мириться с этим было  горько. И он, заносчивый, обуянный гордыней, ополчается на самого себя, на жалкую свою судьбу, сулящую одни унижения и утраты. Бросает ей отчаянный вызов – он сделает всё для преображения из заморыша и рохли в героя.

     «Не отметай героя в своей душе. Храни свято свою высшую надежду».

Ещё не скоро прочтёт он это у Ницше и примет как напутствие. Но уже сейчас, не умея выразить словами, он подспудно осознает главную формулу своей жизни: человек есть то, что должно быть преодолено.

     И решит твёрдо, бесповоротно: телесная немощь послана ему как испытание, укрепляющее дух. Жертвенность – путь, предназначенный для него Богом.

И он сотворит себя сам – НОВОГО! Победит все эти мерзкие  страхи. Поэтому самоистязание  для него – чуть ли не смысл жизни. Он откроет и примет его для себя навеки, ещё не ведая ни о Ницше, ни о ницшеанстве. С яростью, безжалостно сотрёт в порошок того боязливого заморыша из детства, которого он и знать не хочет, а возродится могучим, готовым на подвиги рыцарем.

     Каждый  настолько лишь человек, насколько побеждает свой страх.

     Этому своему девизу он не изменит никогда. С годами его бесстрашие примет гротескные формы. Так же, как и упорство..

     В юности Гумилёв прочитал «Портрет Дориана Грея» и вообразил себя лордом Генри. Внешность сделалась для него своеобразным идолом, наделённым сверхъестественной и роковой силой. Но тут обнаружилось, что и в этом природа обошлась с ним предательски. Он был  почти уродлив : неестественно вытянутый вверх череп, бесформенный мягкий нос, бесцветные губы. Несуразность лица дополнялась косоглазием и шепелявостью. Мириться с этим для болезненно самолюбивого Гумилёва было невыносимо.Он запирался в своей комнате, становился перед зеркалом и «гипнотизировал» себя, чтобы стать красавцем. Спустя годы признался: «Я твёрдо верил, что силой воли могу переделать свою внешность. Мне казалось, что с каждым днём я становлюсь немного красивее».

 И он добился невозможного – переиначил, преобразил свой облик!

Уродство превратил в изящество .Научился иронизировать над своей внешностью, как мальчишкой Пушкин: «… мой рост с ростом самых долговязых не может равняться; …сущая обезьяна лицом…». Лицо – ладно, но долговязым Николай был точно, не под стать Пушкину. Это радовало.

  В будущем современники Гумилёва заговорят в своих мемуарах  о сущих  чудесах: вмиг могли стать незаметными косоглазие,нелепо сужающийся клоунским колпаком череп, смешная шепелявость, вытянутая вверх, будто щипцами, физиономия. Потом кто-то сострит: лицо нильского крокодила. Но наступает момент, и  вспыхивает, как по волшебству, удивительно ясный, волевой, обжигающий взгляд, являются безупречная выправка, точёные артистические руки, сильный мужественный голос, и очарование этим обликом долго не покидает всех, кто рядом.    Гумилёв – идеальная модель для   психоаналитиков и поклонников Фрейда: вся его личность сформировалась из детских комплексов. Но произошло это не благодаря законам психоанализа – он сам сотворил в себе своего кумира, сам себя сделал. «Приказал» слабому, болезненному мальчику стать бесстрашным путешественником, исследователем экзотической Африки, отчаянным охотником на львов и леопардов, бесстрашным уланом на войне. «Повелел»  некрасивому, нескладному мужчине превратиться в Дона Жуана, стать покорителем бесчисленных женских сердец…

     У него такое ощущение, будто в детстве вообще не было его, сегодняшнего, – жил кто-то другой, непохожий,  ещё не рождённый. Потом он скажет:   

         Память, ты рукою великанши

       Жизнь ведёшь, как под уздцы коня,

       Ты расскажешь мне о тех, что раньше

       В этом теле жили до меня.

       Самый первый: некрасив и тонок,

       Полюбивший только сумрак рощ,

      Лист опавший, колдовской ребёнок,

      Словом останавливавший дождь.

      Дерево да рыжая собака –

      Вот кого он взял себе в друзья,

      Память, память, ты не сыщешь знака,

      Не уверишь мир, что то был я.

-Люди, не умеющие переносить несчастие, возбуждают во мне презрение, а не сочувствие-, говорил он Ирине Одоевцевой.

 – Позёрство! – усмехалась она.

  Возможно…

      Гумилёв  и вправду был позёром. Показушность, рисовка – без этого он обходился редко».

     Но верность ницшианству у него – на всю жизнь. Проповеди Заратустры нередко руководят его поступками и чувствами.

И это не банальное подражание – как, например, Печорину. Гумилёв не копировал, а прочно и навсегда совпал с Ницше, принял его как духовного брата!

     Конечно, бывал и жалостлив, и отзывчив, случалось. Но разве доброе не уживалось в его идеях, поступках и делах с жестоким, беспощадным, злобным, бесчеловечным?!

     Не бросал вызов судьбе?

     Не рвался на войну?

     Не стремился презирать женщин?

     Не готов был на жертвы?

     Не ликовал под пулями?

     Слов нет  – с течением времени Гумилёв несколько заигрался в ницшеанство. Случалось, перегибал палку, перебарщивал – слишком уж старался не отступать от заветов  КУМИРА.. Получалось наигранно, а порою даже комично. Но такой это был человек – не умел и не хотел изменять своим принципам, даже в том случае, если они уже были не актуальны и   опасны…

                        ( продолжение следует)

…А власти, не жалея сил, продолжают войну с культурой –  и всё под тем же лозунгом – «НЕ ПОТЕРПЛЮ!»..  Прокуратура уже называет спектакли, которые подозреваются в том, что те содержат нецензурную брань, пропаганду аморального поведения и порнографии.  Один за другим следуют начальственные приказы – в духе  "добрых"сталинских времён.
: «Прошу предоставить информацию о том, кто именно является режиссером, примерное содержание произведений; заняты ли в постановке несовершеннолетние дети, их количество, пол и гражданство; проходило ли содержание постановки или спектакля какое-либо предварительное лицензирование в органах исполнительной власти перед выходом на сцену для массового показа — приложить соответствующие разрешительные документы. Кто именно из должностных лиц отвечает за согласование спектаклей перед выходом на сцену для массового показа?».
Что это? Официальное введение цензуры?  Тоска по «разрешительным документам»? Отмена свободы слова?!

Как вдохновенно, упоительно они лгут – барон Мюнхгаузен ( на радость себе и всем нам), Хлестаков (самоутверждаясь и возвеличиваясь), горьковский Лука( во спасение  несчастных и отчаявшихся)!..

  Изобретательно врут, украшая, раскрашивая этот серый обыденный мир  красками счастья и надежды.

Разве не врали нам о несбыточном, но таком желанном коммунизме!?

Об Афганистане,  Чехословакии…

О набирающей силу экономике!? Об отсутствии кризиса!? О пользе санкций. О «вежливых зелёных человечках» в Крыму, о том, что мы не воюем на  Украине?!...

 То, что врут, давно  понятно. Не понятно другое – почему верят? Как верит Луке несчастный алкоголик актёр или умирающая Анна ( «На дне»)?

 

                     Господа, если к Правде святой

                     Мир дороги найти не сумеет,

                     Честь безумцу, который навеет

                     Человечеству сон золотой!

 

Одно страшно – слишком уж тяжело расплачиваться за эти «золотые сны» и сказки, так и не ставшие былью.

 

 

В сентябре 1830 года Пушкин, накануне свадьбы, едет в имение Болдино, принадлежавшее его отцу – Сергей Львович дал согласие на сдачу под залог небольшой деревеньки рядом с селом, чтобы хотя бы частично разрешить денежные затруднения сына. Александр Сергеевич рассчитывал провести в Болдине несколько дней и вернуться в Москву к невесте, Но на пути встала знаменитая эпидемия холеры, которая началась в Индии и к лету добралась до России.  Пушкин оказался жертвой карантина – все его попытки выехать из Болдино заканчивались провалом. В результате  поэт провел в имении почти три месяца и только в начале декабря наконец попал в Москву.

«Болдинская осень» стала метафорой  небывалого взрыва творчества  За три неполных месяца Пушкин  создаёт 30 стихотворений,  «Маленькие трагедии», «Повести Белкина», сказку «О попе и о работнике его Балде»), поэму «Домик в Коломне», «Историю села Горюхина», завершает многолетнюю работу над романом «Евгений Онегин».

В своей обширной «Пушкиниане» я долгое время  обходил «Болдинскую осень» - слишком уж хрестоматийно…Никаких загадок. И только сейчас понял – вся  «Болдинская осень»- одна сплошная загадка. Тайна, если хотите. Или красивый миф.

  Ну, нельзя, невозможно себе представить, что за три месяца

 о д и н    ч е л о в е к   способен написать такое гигантское  количество многожанровых, столь несхожих поэтически, стилистически, тематически, произведений! К тому же далеко не равноценных по художественному мастерству!

Да не  расставайся он с пером дни и ночи напролёт, всё равно не успеть – чисто физически!

И половины не сделаешь...

Так появилась для меня новая тайна творчества Пушкина - Болдинская осень!

 Очередной миф, требующий разгадки?

  Или?