Выражать «искреннее соболезнование» - общее место в отношениях людей. Ритуал. Хотя и отсутствие подлинного сострадания при этом часто угадывается. Высказал сочувствие и успокоился. Опаснее - утешительство. Это то, за что Горький недолюбливал Льва Толстого и не без издёвки изобразил его в образе Луки ( «На дне»). Лука умеет и любит утешать и на какое-то время делает страждущих счастливыми, вселяет в них веру в лучшее. Только актёр, так и не обретя восхитительной лечебницы для алкоголиков, от подобного утешительства - «на пустыре повесился»… Сострадать ненавязчиво, без фальши и надрыва, без пошлых сюсюканий и приторных заверений, - это талант, и владеет им далеко не всякий. Есть люди, умеющие с достоинством разделять чужую скорбь. Встретить такого человека в минуту трудную – конечно же, дар судьбы…

А что это, собственно, такое – классика? И чем она отличается от «неклассики»? Я думаю, лишь одним: классика современна и актуальна – всегда и во все времена. Не ветшает. В отличие от большинства сегодняшних произведений, написанных как бы на злобу дня. Вот Сервантес создал 400 лет назад своего Дон Кихота, а борьбу его с ветряными мельницами продолжаем по сей день ( и с тем же успехом). Как и продолжаем, вторя Гамлету, терзаться этим вечным вопросом – быть иль не быть. ...

Прошло чуть ли не двести лет, а грибоедовский Репетилов всё тусуется, тусуется – и без толку.

Р е п е т и л о в «… А мы!.. у нас решительные люди, горячих дюжина голов! Кричим – подумаешь, что сотни голосов». Ч а ц к и й Да из чего беснуетесь вы столько? Р е п е т и л о в Шумим, братец, шумим… Ч а ц к и й Шумите вы? И только? («Горе от ума»). А ведь Репетилов этот и есть первый заядлый «тусовщик». Другие, включая сегодняшних, - «варианты». Жириновский, Проханов, Владимир Соловьёв…

А если прислушаться к Пушкину… "Недорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова. Я не ропщу на то, что отказали боги, мне в сладкой участи оспаривать налоги, (то есть, иметь парламент, который решает государственные вопросы).

".Всё это, видите ль, слова, слова, слова..."

Сколько людей подписалось бы сегодня под всем этим - КЛАССИКА...

Причинить зло- это ясно. А вот можно ли - «причинить» добро? То есть совершить такое, от чего наше благое намерение превратится в свою противоположность, станет причиной чего-то ущербного. Какое хитрое словечко – причинять… Пресловутое «не навреди» может стать заповедью для каждого, кто совершает благодеяния.. Для того, кто учит и воспитывает. Кто хвалит и захваливает. Кто щедро и бездумно одобряет. Кто убеждает посредственность : ты талантлив и одарён свыше! Кто по доброте своей без разбора потакает.и воодушевляет. Кто не скупится на признания в любви и дружбе . Кто не в меру суетливо спешит одаривать. Кто лжёт, вселяя надежду и веру, как горьковский Лука ( «На дне»). О, как вредны и опасны подобные утешители - «причиняющие добро»! Одобрители! Хвалители! Доброжелатели! Потакатели! Добряки! Как опасен "мудрый" учитель и наставник, кто рвётся осчастливить ученика лишь одной правдой и одной верой - своей собственной! НЕ НАВРЕДИ, СТРЕМЯСЬ КОГО-ТО ОБЛАГОДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ! «Причинить» добро бывает столь же вредно, как причинить зло. Эти два «причинить» оказываются рядом – становятся синонимами. беды….

 

 

 

 

...ПРОЩАТЬ НАНЕСЁННОЕ МНЕ УМЫШЛЕННОЕ, ПРЕДНАМЕРЕННОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ ДЛЯ МЕНЯ СТОЛЬ ЖЕ БЕЗНРАВСТВЕННО,  К;АК ПОТВОРСТВОВАТЬ ЗЛУ, ПООЩРЯТЬ ГРЕХ – ЗА ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ Я НАРУШИЛ ЭТО СВОЁ ПРАВИЛО ЛИШЬ ОДИН РАЗ И ДО СИХ ПОР ИСПЫТЫВАЮ УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ…

Признание одного знакомого...
-Это страшно. Нет сил. Боюсь приходить домой. Всё у жены вызывает ревность. Новый галстук. Свежая рубашка. «Вражеский» волосок на рукаве. Хорошее настроение. Радостная улыбка.

– Улыбаешься, -  ЕЁ встретил»! Если я ни о чём не думаю - злится: не думаю о ней. Молчу – как ты ко мне равнодушен! На улице ещё ужаснее. Нельзя голову повернуть – На баб пялишься!. Иду, как жердь...
Здесь, конечно, явная патология. Вопрос лишь в том, кто больше нуждается в помощи психиатра – она или уже… он.
Да, ревность, как и тысячи лет назад, продолжает разрушать человеческие жизни. У неё сотни лиц и  гримас. У неё сотни жертв... Жутко!
Но... ведь можно  и по-другому. Изобразить, например, что её ревность тебе только в радость – значит, любит…

В ответ – рыданья: По-нятно!  – совсем обалдел от своей крали…

 

 

Если выкинуть телевизор…

Не давать оглушать и ослеплять себя визгливыми воплями   о кознях врагов,  истериками и «драчками» политических маньяков на воскресных «соловьёвских вечерах», «оральнями»  «Большинства»…

Не содрогаться от  ежесуточных «остросюжетных сериалов» с их закатываниями в асфальт, разрезаниями на ремни, утоплениями в ванне, отравлениями, терактами,, заказухами, сжиганиями заживо,   выбиваниями долгов и признаний, пыточнми  экзекуциями, воплями истязаемых умыканиями детей…

 Не видеть, как честный сыщик через час, в другом фильме, предстаёт кровожадно изощрённым  бандитом, А другой «образцовый мент»– оборотнем в погонах

 И никогда не пялиться в монитор, где тебя  держат за дебила , не достойного  ни высокого искусства, ни духовности, ни подлинной культуры – одной лишь пошлости и дешёвых звёздных сплетен.

Не сатанеть от всех этих  «Говорим и показываем»,  «русских сенсаций», «королев скандалов»  и прочих «полей чудес».

Никогда не слышать ведущих «Анатомии дня» с их противными, ехидно- уличающими врагов голосами…

Кажется, так просто – взять молоток и расколотить вдребезги этот гнусный ящик- хранилище зла, насилия,  бахвальства, самовосхваления и ненависти к «чужим»…

Так что же!

Вот он – молоток!

Но что же ты не  хватаешься за него?!

Слабо?

То-то, же…

 

                             

Отклики  читателей, их согласия и разногласия  придирки и «одобрилки», хвала и хула, замечания и назидания, мнения и сомнения, размышления и поучения, наветы и советы - всё это для меня -  ценный подарок, И награда.

 Растасовав  доброе и недоброе,  что люди оставили в комментах на моего  «Николая Гумилёва» ( примерно тридцать постов), я понял, что могу наконец осуществить давно задуманное – оценить своё окружение, увидеть, чем живёт  мой сегодняшний «комментатор».

  Согласитесь, это немало – понять и узнать своих «единоверцев» и оппонентов на планете Земля! Прикоснуться к их духовному миру.

 Посмотреть их глазами на самого себя. На своё творчество. Вступить в диалог!

  И не так уж трудно оказалось произвести вот эту классификацию, отметив лишь тех, кто оставлял комментарии почти к каждому посту. И тех, кто каждую новую публикацию  помещал у себя в цитатник.

 Гумилёв всех нас поставил на свои места. Каждому предложил трибуну для самовыражения.

1.    Это те, кто  открыли для себя  С В О Е Г О  поэта и заново с пылом набросились на его сборники. Они же с энтузиазмом приступили к самостоятельному исследованию жизни и творчества поэта, то и дело одаривая меня новыми, не известными  или упущенными мною документами, за что я безгранично им благодарен…

         Здесь люди удивительно любознательные, азартные и  увлечённые. Одержимые  жаждой познания. Наделённые необыкновенным даром эмоционального сопереживания…

 И талантом ставить свои, неожиданные вопросы, над которыми я размышляю по сей день. Такие, например.

-Почему Гумилёв не писал стихов о Родине, о России?

Спасибо  Вам,   Cherry_LG !...

…

2.    Это те, кто искренне заинтересовались, прониклись моей темой и нашли достойные слова выразить своё признание, слова, которые стали мне дороги.

Спасибо Вам, Marina-Mam, elalaza, Stanislav_Shavlovskij, Ищущая…

 

3.    Или в чём-то сомневались,, не соглашались,что-то опровергали, не принимали, высказывая свои версии, что для меня  тоже очень ценно.

    Вы учили меня искусству полемики!

       Спасибо Вам,  Svetlana---

 

Спасибо тонкому и мудрому поэту 

                           tanikota  !

Ваши  стихи у меня в комментариях – замечательны!

 

       Моление о чаше

Среда, 30 Сентября 2015 г. 

И днем, и ночью свет искрись,
Святою наполняясь влагой –
Не усомнись, не отвернись
Ни на минуту...
Жди – не падай духом: в час моленья,
Когда набросятся сомненья,
Молись и жди и сердце радуй.

Возвращение в Рай

Понедельник, 21 Сентября 2015

 

Зачем они ушли из Рая,

зачем спустились в страшный мир

и пир души блаженной отринули

во имя испытания соблазном?

О странный мир, ты заменяешь Вечность

на призрак сладкого блаженства.

Вкусив плоды не сердцем - плотью,

ты, Ева, погрузилась в мир соблазнов

и как сосуд соблазнительный влечешь

иагнитом бесконечный ряд Адамов,

сама себя приумножая в зеркале

соблазнов и обманов...

И труден путь, минуя воплощенья,

ты сама бредешь, изнемогая

бременем земли и плоти.

Но душа подвластна иным стихиям и мирам:

в бессмертное начало путь лежит ее.

И ты идешь с привязанным Адамом,

познав и искупая все грехи,

чтоб душу падшую поднять с земли до Рая

и возвратиться к чистому источнику любви...

           Да, когда  есть такие  комментаторы, жизнь дневника становится осмысленнее, разнообразнее, ярче. И в жизни этой царствует ДИАЛОГ.

 Последняя папироса, Дерзкий взгляд на расстрельную команду. Восхищённые возгласы палачей о мужестве поэта. Его призывы к другим приговорённым сохранить до последней минуты достоинство и стойкость.
Мифы, мифы, мифы…
Для чего было придумывать все эти театральные подробности  казни Гумилёва!? Что это!?  – «нас возвышающий обман»? Скорее унижающий. Оскорбляющий память о поэте.
Ведь до сих пор точно не известно не только место, но и дата казни.   
     Но всё же, всё же…
Сохранилось предание, в которое до конца дней верила Анна Андреевна Ахматова.  Она и первый биограф поэта П. Н. Лукницкий уверенно называли местом казни и захоронения всех расстрелянных в августе 1921 года по делу «Петроградской боевой организации» (ПБО), — окраину Ржевского полигона.
— Я про Колю знаю, — рассказывала Ахматова Лидии Чуковской в 1962 году. — Их расстреляли близ Бернгардовки, по Ириновской дороге. У одних знакомых была прачка, а у той дочь — следователь. Она, то есть прачка, им рассказала и даже место указала со слов дочери. Туда пошли сразу, и была видна земля, утоптанная сапогами. А я узнала через 9 лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это и была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на 60 человек. Когда я туда приехала, всюду росли высокие белые цветы. Я рвала их и думала: «Другие приносят на могилу цветы, а я их с могилы срываю»...

                                 

 

 Смертный приговор...

Чем могло отозваться на него сердце, полное творческих замыслов, кипящее вдохновением, жаждой жизни, как бы бравурно он ни играл с нею?
  И теплилась, теплилась надежда, вера в чудо, робкая покорность милости Божьей – слишком уж  немилосердно ударила по нему судьба, которой он столько раз бросал вызов, ничего не страшась, ни о чём не сожалея, ни в чём не раскаиваясь…
     Вот судьба и подтолкнула его к стенке – возмездие!
    А не была ли гумилёвская игра со смертью такой же бравадой, что и безрассудное желание покрасоваться под пулями или театральные выходки на тему «Безумству храбрых поём мы песню»?!
А то и образными поэтическими фигурами стихотворца-романтика…
     Можно, конечно, предположить, что встреча со смертью виделась ему   избавлением от постоянных жизненных неурядиц и срывов. Роковые для него любовные истории - крах за крахом!
Африканские эпопеи, кроме Музея этнографии, почти никто не оценил. Показушная  храбрость на фронте зачастую служила поводом для насмешек за спиной.
Великим поэтом России так и  не признали. Арест на самом взлёте. Трагическая гибель могла стать последним шансом победить в полудетской игре в «сверхчеловека».
     Но перевешивало всё-таки другое. Всегда и постоянно. Неимоверная жизнеспособность, кипучая деятельность, особенно в дни перед арестом,  небывалый подъём сил,  ощущение собственной «Болдинской осени»! Такое обновление, столь небывалый, творческий взлёт и… камера в тюрьме на Шпалерной!
И навряд ли возможно разгадать, что творилось в душе Гумилёва перед расстрелом. И хотел ли он столь трагического завершения своей жизни..
Нет, не смертного приговора, а свободы жаждала его душа. И едва ли сам он верил в такой исход, томясь на Шпалерной.
Когда  из камеры писал жене :
«Чувствую себя хорошо, пишу стихи и играю со следователем в шахматы, веду с ним дискуссии о поэзии.»
Не хотел верить. Не мог! Не покидала его надежда, вплоть до той минуты, когда  был зачитан приговор...                                                       

Да, предрекал…                                                                                    



                                    И умру я не на постели,                                                                     При нотариусе и враче,
                                          А  в какой-нибудь дикой щели,                                                                             Утонувшей в густом плюще.

                             И ЭТО…

       Не спасёшься от доли кровавой,
       Что земным предназначила твердь
       Но молчи: несравненное право –
       Самому выбирать свою смерть.

Увы – такого права у него уже не было. Бросил последний вызов судьбе, и судьба его переиграла.
     Всегда стремился быть победителем, а оказался… побеждённым?
Чего же хотел – жить или осознанно погибнуть героем?
     Ответить мешает явное противоречие, скрытое в характере и душе этого  странного человека. Сегодня – бурный  оптимизм, бодрость, жизнелюбие при встрече с Ходасевичем, а завтра, в тюрьме,  ни малейшей попытки облегчить свою участь на следствии, «защититься» от обвинений -
такая возможность была!!!
Шаг за шагом навстречу роковому приговору…

(эпилог следует)

                 
     Читая материалы дела, трудно понять, за что расстреляли Гумилёва. Версий множество, включая совсем уж фантастические. Самым правдоподобным кажется объяснение профессора А. П. Судоплатова: за приговором Гумилёву стоял председатель Петроградского Совета Г. Е. Зиновьев.
Эта секретнейшая информация могла просочиться от отца профессора – Павла Судоплатова,   легендарного разведчика и диверсанта, «терминатора» Сталина, организатора ликвидации Льва Троцкого…
Странно и другое: на следствии Гумилёв не боролся за себя, не пытался облегчить свою участь.
Впечатление  такое, что поэт намеренно оговаривает себя – не просто подтверждает обвинения, но и подкидывает следователю новые и новые губительные подробности  – умышленно выстраивает себе расстрельную статью.

 Продолжает  «игру в cache-cache со смертью хмурой»?!  И если вспомнить его постоянные уверенья «ничто так не возвеличивает поэта, как красивая смерть»,- невольно начинаешь думать: Николай Степанович стал заложником собственного мифа, своей жизненной философии, игры в «сверхчеловека». Друзья в этом не сомневались.
     Осип Мандельштам: – Лучшей смерти для Гумилёва  и придумать нельзя было. Он хотел стать героем и стал им. Хотел славы и, конечно, получит её.
     Георгий Иванов: – В сущности, для биографии Гумилёва, такой биографии, какой он сам для себя желал, – трудно представить конец более блестящий.
     Конечно, можно в чём-то согласиться и с Мандельштамом, и с Георгием Ивановым, и со многими другими, кто цитировал высказывания Гумилёва на тему – «Зову я смерть…». Сам, мол, накликал. Сам хотел. И даже провоцировал
. Сам вынес себе приговор! ?                                 
     Но, зная Гумилёва, трудно поручиться за правду всех этих «хотел», «звал», «провоцировал», «сам»…
      Душа полна противоречий, и в самых её глубинах сокрыта совсем другая правда, не ведомая никому. Правда, в которой не хочешь или не можешь признаться даже себе самому. Она тешит твоё тщеславие, возвеличивает тебя  в собственных глазах как героя. И бывает, ты изрекаешь во всеуслышание своё возвышенное кредо, гордо и не без позы декларируешь его, забывая вот эти мудрые слова – «мысль изречённая есть ложь»…

   

                                                              

  Допрашивал   Гумилёва  следователь Якобсон. Этого человека никто не знал, даже имя неизвестно. Отсюда версия, что на самом деле - Яков Агранов. По слухам, следователь обаял Гумилёва своим знанием его стихов, литературной эрудицией, лестью.  Вызвал на откровенность. Гумилёв признался, но никого не выдал. Назвал только уже убитых Германа, Шведова и успевшего эмигрировать Б. Н. Башкирова-Верина.
Да, признался…
Но в чём?!
Всю нелепость «заговора»  не без иронии  подметил Дмитрий Быков…
«…Это в строгом смысле слова был не заговор, а прекраснодушное мечтание, вот мы соберёмся, вот мы мобилизуемся, вот мы дальше решим, что делать. <…> Они не шли дальше подготовительных разговоров о том, что в некий момент, по сигналу, надо будет начинать действовать».
     24 августа 1921 года вышло постановление Президиума Петроградской ГубЧК: «Гумилев Николай Степанович, 35 лет, б. дворянин, филолог, член коллегии издательства "Всемирная литература", женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности. <…> Приговорить к высшей мере наказания – расстрелу».
     1 сентября постановление опубликовали с сообщением, что приговор уже приведён в исполнение.
     За Гумилёва хлопотали. В ЧК написали поручительство, подписанное  Максимом Горьким, А. Л. Волынским, М. Л. Лозинским, Б. И. Харитоном, А. И. Машировым. Пытались выручить поэта С. А. Оцуп, Н. М. Волковысский, С. Ф. Ольденбург.
     Безуспешно…
     Когда  Горький узнал о приговоре, попросил свою бывшую жену М. Ф. Андрееву связаться в Москве через А. В. Луначарского с Лениным. Мария Фёдоровна подняла наркома с постели в четыре часа утра, уговорила позвонить Ленину. По свидетельству А. Э. Колбановского, секретаря Луначарского, Ленин ответил: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас», и положил трубку…

                                         Какое отравное зелье
                                         Влилось в моё бытиё!
                                         Мученье моё, веселье,
                                         Святое безумье моё.      ( 1921)

                                  

       Фабула участия Гумилёва в антибольшевистском   заговоре   проста.   К поэту обратились  организаторы мятежа бывшие офицеры царской армии  В. Шведов  и Ю. Герман...
Гумилёв воспрянул – вот дело, за которое можно рискнуть всем, даже жизнью! И без особых раздумий и колебаний пообещал  в случае вооружённого восстания возглавить группу интеллигентов и бывших офицеров. Согласился помочь в составлении политических прокламаций и получил деньги «на технические нужды».
Но до выступления в Петрограде  не дошло. Кронштадтское восстание было подавлено, Германа застрелили пограничники  на финской границе.  Шведов погиб в перестрелке при аресте.
     «Петроградскую боевую организацию» (ПБО) возглавлял В. Н. Таганцев – сын академика, учёный. Такой же прекраснодушный мечтатель, фантазёр и романтик, как Николай Гумилёв. После ареста Таганцев долго ни в чём не признавался,  держался стойко. Тогда из Москвы прислали лучшего в ЧК «специалиста по интеллигенции» Я. С. Агранова. Тот убедил  дать признательные показания, пообещав  открытый  суд и сохранение жизни заговорщикам. Таганцев на это купился - назвал всех. Обещания, конечно, не выполнили...
     На его показаниях выстроили обвинение против Гумилёва.

     Одним из последних у поэта на его квартире в «Доме искусств»  побывал Владислав Ходасевич. Был вечер 3 августа 1921 года. Николай Степанович  вернулся  после только что прочитанной лекции. Был оживлён,  очень доволен.  Принимали его восторженно. Как обычно, строил планы.
     – Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную, – вспоминал Ходасевич. – И  каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилёв начинал упрашивать: «Посидите ещё».
     Они засиделись  часов до двух ночи.
     – Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Фёдоровне и великих княжнах. Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – «по крайней мере, до девяноста лет». Он всё повторял: «Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше». До тех пор собирался написать кипу книг. Упрекал меня: «Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это всё потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю  – и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете».
     И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги и как он будет выступать молодцом.
     Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилёва, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне, что ночью Гумилёва арестовали и увезли.

     В  тот же день арестовали  Н. Пунина. В тюрьме они случайно столкнулись, и Пунин передал  Вере Аренс записку: «Встретясь здесь с Николаем Степановичем, мы стояли друг перед другом как шалые, в руках у него была “Илиада”, которую от бедняги тут же отобрали»…

 

  Каждому, кто "шагал не в ногу"с революцией, грозила  беда. А Гумилёвон шагал как вздумается - и без оглядки. Бунтарский дух за неимением Африки  искал  своего проявления в Красном Петрограде.

...Он вызывающе останавливался перед каждым храмом и истово крестился.
Не страшась и чуть ли ни публично объявлял себя монархистом.
      – Это безумие,  дурацкая бравада, – ужасались друзья.
      – Меня не посмеют тронуть, я слишком знаменит, –  небрежно  парировал Гумилёв.
   А как хотелось ему назло новым хозяевам жизни, их хамству, беспардонности, казаться аристократом! Сохранить лицо дворянина...
- Он меня пригласил к себе и встретил так, словно это было свидание двух монархов.- вспоминает Ходасевич. -  В его торжественной учтивости было нечто столь неестественное, что сперва я  подумал – не шутит ли он? Пришлось, однако, и мне взять примерно  такой же тон: всякий другой был бы фамильярностью. В опустелом, голодном, пропахшем воблою Петербурге, оба голодные, исхудалые, в истрепанных пиджаках и дырявых штиблетах, среди нетопленого и неубранного кабинета, сидели мы и  беседовали с непомерною важностью
    Но тот же «аристократ" вдруг обращался в задиристого мальчишку, раздражающего власть.
  На вечере у матросов Балтфлота, читая африканские стихи, особой интонацией выделил:     
       Я бельгийский ему подарил пистолет
       И портрет моего государя.
Зал загудел: «Какого такого государя? Царя, что ли?!». Гумилёв сделал паузу, обвёл публику пронзительным взглядом, а когда матросы утихли, продолжил читать как ни в чём не бывало.
     В другой раз, в такой же революционной аудитории, на вопрос: «Что же, гражданин лектор, помогает писать хорошие стихи?» – спокойно ответил:
«По-моему, вино и женщины».
     Революционная аудитория обомлела.
     Радовался как ребёнок, когда узнал историю, записанную Корнеем Чуковским в дневник:
«Во время перерыва меня подзывает пролеткультовский поэт Арский и говорит, окружённый другими пролеткультовцами:
     – Вы заметили?
     – Что?
     – Ну... не притворяйтесь. Вы сами понимаете, почему Гумилёву так аплодируют?
      – Потому, что стихи очень хороши. Напишите вы такие стихи, и вам будут аплодировать.
     – Не притворяйтесь, Корней Иванович, аплодируют, потому что там говорится о птице.
     – О какой птице? 
     – О белой... Вот! Белая птица. Все и рады... здесь намёк на Деникина».
     В другой ситуации и такое  грозило арестом. Разве забудешь Ленина в эти дни: расстреливать, батенька, расстреливать, расстреливать…
      Без демонстративного пренебрежения к опасности, без игры в прятки со смертью он жить не мог.
      «Смерть всегда была вблизи него, думаю, что его возбуждала эта близость», –  утверждал Алексей Толстой. Видимо, он прав.
Поэту мерещилась пуля, которую уже сейчас для него отливает у раскалённого горна невысокий старый человек – рабочий…

       …Все его товарищи заснули,
       Только он один еще не спит:
       Всё он занят отливаньем пули,
       Что меня с землею разлучит…

       …Пуля, им отлитая, отыщет
       Грудь мою, она пришла за мной.       

Угроза гибели не просто возбуждала, но и  неотвратимо влекла его. К ней было особое отношение: это не конец жизни, а черта, за которой другой мир. Сколько раз он рассуждал о «старухе с косой» в стихах! И приходил к неожиданным выводам:

       Правдива смерть,
       А жизнь бормочет ложь.

 

                         

   Его "Болдинская осень"  на редкость красочна и живописна. И так много  обещает! Он бодр  и удачлив. Неутомим в поэтических спорах и раздорах. Счастлив на семинарах - со своими "гумилятами".

Но где- то рядом, совсем близко, притаилось его второе «Я» – человек, вскочивший на ходу в «Заблудившийся трамвай»…
Пожалуй,  одно из лучших  провидческих стихотворений Гумилёва.
     Мчится, почти летит, громыхая,  мистическое чудовище. Мчится по гулким, совершенно безлюдным улицам – в полном и безысходном одиночестве. Несётся  без остановок, не зная своего маршрута, не ведая, что впереди. Трамвай заплутал в своём пути, как и тот человек, что по какому-то наваждению вскочил «на его подножку»..

…Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам…
     Бег заблудившегося в «бездне времён» трамвая сопровождается криком ворон –  вестников беды. И ночной гость трамвая, источающего не только громы и огонь, но и «звоны лютни» ( символ прекрасного)- сознательно идёт навстречу грозному и неведомому.
     Мечущийся трамвай – мечущийся по жизни человек.
И это тоже он – Николай Гумилёв. И перед ним - нечто страшное, магическое, овеянное тайной, недосказанное. Всё дышит предчувствием неминуемой и близкой  трагедии.
Вот и палач за своей страшной работой на пути заблудившегося…
В красной рубашке, с лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне… (1919)

 

 

 

 

 

   

 Жизнь  Гумилёва  и по сей день преследуют мифы. Например, об его ненависти к большевикам сразу же после возвращения с войны. Но  разве он сам этого не опровергает ?
        Вы знаете, что я не красный,
        Но и не белый – я поэт!
     Даже эмигранты, непримиримые враги Советов,  признают:
       «Он большевиком никогда не был; отрицал коммунизм и горевал об участи родины, попавшей в обезьяньи лапы кремлёвских правителей. Но нигде и никогда публично против них не выступал. Не потому, что боялся рисковать собой – это выходило за круг его интересов. Это была бы политика, а политика и он, поэт Гумилёв, – две полярности... Он жил литературой, поэзией. Жил сам и старался приобщать к ним других». (С.В. Познер)
      Ради такого приобщения, Гумилёв сотрудничал со всеми большевистскими просветительскими организациями, вёл поэтические кружки в Пролеткульте, у революционных матросов Балтийского флота и даже в образовательной коммуне милиционеров. Ко всем   начинаниям советской власти в культуре относился с большим сочувствием. Уважал наркома А. В. Луначарского, был в приятелях с некоторыми из большевистских начальников. Даже с управделами Петроградского совета  Каплуном.  Спорили о литературе, выпивали. иногда нюхали эфир.  Каплун благоволил богеме, помогал чем мог и имел специальную ложу в Мариинском театре - в благодарность  за то, что не позволил  закрыть театр после революции. Гумилёв охотно принимал от него «реквизированное у буржуев» вино – в те годы роскошь. Вместе с Корнеем Чуковским «пробивал» для литераторов через того же Каплуна бесценные в замерзающем Петрограде дрова.
А когда в эмиграции появились публикации с нападками на «совдеповскую ”Всемирную литературу”», по поручению  Горького, ответил «клеветникам России» письмом для зарубежной печати..
      К большевикам относился со странной смесью презрения и терпимости, но против их власти не выступал. Старался  обходить её.
     Ему сильно навредили горбачёвская гласность и перестройка. Эйфория и мифотворчество тех лет исказили  подлинный облик, породили в нашем сознании фальшивый, надуманный, тенденциозный образ  поэта – бунтаря. Расстрел Гумилёва на этой волне выглядел однозначно, создавал ему ореол мученика, положившего жизнь за Россию. Получался уже не Гумилёв, а как минимум, Борис Савинков.
Ну, не был он  стойким «борцом с красной заразой»! Его символическое участие в заговоре Таганцева – не что иное, как очередная мальчишеская выходка конквистадора. А «контрреволюционная деятельность» –  игра, позволявшая загадочно намекать юным поклонницам на некую страшную тайну. Одоевцеву, к примеру, он просил проводить его до конспиративной квартиры, где якобы должен был получить револьвер.
   «У этого профессора поэзии была душа мальчика, бегущего в мексиканские пампасы, начитавшись Густава Эмара»  (А. Я. Левинсон)

                               

   На все уговоры эмигрировать из  Петрограда 1918 года Гумилёв холодно отвечал:
– В Африке я не боялся львов. Чего же мне большевиков бояться. Разве они страшнее львов?
     Для него оказались – страшнее! Но он ещё этого не знал.
    С головой погружается в литературу, как бы не замечая арестов, голода, обысков, зверских расправ с «буржуями», беспредела на улицах, прямых угроз для жизни. Всего того, о чём с отвращением и страхом повествует в «Окаянных днях» Бунин, изливая на большевистское  хамство и свинство потоки яда, презрения, злобы, ненависти.
     «Африканец» очень быстро проникся накалённой, опасной, но такой близкой его авантюрной натуре атмосферой Петрограда. Для него, вчерашнего «золотопогонника», всё происходящее – новая встряска души, опасность, риск, экзотика!
Работает с восторгом – как Маяковский, Брюсов, Блок. Его слушают, ему аплодируют, его читают.
     Он нужен! И это – счастье!
     Создаёт клуб поэтов, напоминающий прежнюю «Бродячую собаку», входит в руководящий комитет «Дома литераторов», трудится в горьковской «Всемирной литературе», преподаёт в Институте живого слова. Восстанавливает любимое своё детище - «Цех поэтов».
      Он снова мэтр. Снова гуру!
Юные студийки его боготворят. Влюбляются, приносят цветы – всё, как до войны…
           «Ужасов», от которых передёргивает Бунина, он просто не замечает. Или старается не замечать
Чего не скажешь про Горького.
Его «несвоевременные мысли» 17-18-х годов – ошеломляют!
«… И Ленин, и Троцкий… хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к погромам, к арестам ни в чём не повинных людей…  Вообразив себя Наполеонами от социализма, ленинцы рвут и мечут, довершая разрушение России – русский народ заплатит за это озёрами крови…»
     Лучшие стихи являются сейчас! Эту пору Чуковский назвал «Болдинской осенью Гумилёва» и добавил: «Это был новый Гумилёв, наконец-то преодолевший холодную нарядность и декоративность своей ранней поэзии».
     «Болдинская  осень», конечно, явный перебор. Для Пушкина его Болдино протекало в тиши уютной деревеньки. Поэта не тревожили социальные потрясения. Для Гумилева – в грохоте боя, на обломках старого мира, «в буре дел, в суматохе явлений»..
      До последних дней своей недолгой жизни Гумилёв не перестаёт вести диалог с самим собой: возможно ли «поверить алгеброй гармонию»?
Существует ли на свете субстанция, превосходящая СЛОВО?
Ведёт спор о том, что правит миром – СЛОВО  или ЧИСЛО. Эмоция или разум.

       В оный день, когда над миром новым
       Бог склонял лицо своё, тогда
       Солнце останавливали словом,
       Словом разрушали города.

       И орёл не взмахивал крылами,
       Звёзды жались в ужасе к луне,
       Если, точно розовое пламя,
       Слово проплывало в вышине…

       …Но забыли мы, что осиянно
       Только слово средь земных тревог,
       И в Евангелии от Иоанна
       Сказано, что Слово – это Бог.

     Он, поэт, всегда стремился избавиться от «мёртвых слов», овладеть поэтическим языком, способным, как розовое пламя, останавливать солнце и разрушать города, править миром. Править миром поэзии!
     Но миром правит и число, а у него своё назначение, своя судьба…

       Патриарх седой, себе под руку
       Покоривший и добро и зло,
       Не решаясь обратиться к звуку,
       Тростью на песке чертил число…

       Мы ему поставили пределом
       Скудные пределы естества.
       И, как пчёлы в улье опустелом,
       Дурно пахнут мёртвые слова…

Начало 1917 года…
Война приняла затяжной характер, перешла в тоскливую окопную рутину. Атаки прекратились.. Жизнь для Гумилёва снова теряла смысл.. Надвигалась привычная хандра..
     Он вылезал из окопа и, стоя во весь рост под пулемётным огнём, спокойно раскуривал папироску. Выглядело это смешно, нелепо и самоубийственно. Но очень по-гумилёвски.  И что это - очередное восхищение собственной лихостью или... заигрывание с судьбой? А может, и не подозревал - насколько всё это  безумно.  Прямо по Горькому – «Безумству храбрых поём мы песню!». Для чего же   безумство? Лучше – ум, вовсе не лишняя вещь, даже для храбрых.
      Прапорщику Гумилёву «песню спел»  командир эскадрона А. Мелик-Шахназаров. Учинил разнос за глупость и мальчишество.
И  бедный прапорщик с горечью осознал: мечта, которой  посвящал романтические стихи, – войти на белом коне в покорённый Берлин – эфемерна и смешна.  И хотя он удостоился третьей награды – ордена Святого Станислава, испытывал болезненное разочарование…
- Отвоевался, -мрачно думал он.
И сам себе не верил.   
   А  тут подкралась Февральская революция, которую он словно  и не заметил, как не заметил и Октябрьскую….
     Гумилёв был убеждён: интересоваться политикой недостойно поэта.. Но свержение царя для него, убеждённого монархиста, стало драмой. Человек военный, для которого правила субординации – святыня, он болезненно переживал  разложение армии, попрание офицерской чести.
Военная карьера подходила к завершению…

           

- Не надо о войне, -  просят меня некоторые читатели.

Да нет же, - это не о войне, вернее, не только о ней. Это о человеке, для которого война оказалась не тем, что она есть для людей обыкновенных ( злом и мерзостью), а чем-то противоположным – лучом света, путём к преображению и расцвету жизненных сил, спасением от душевного разлада. Таков герой этого повествования, и никуда от этого не денешься… 

 Без войны нет Гумилёва, как и нет его без африканской охоты или "сражений" на любовном фронте! 

                    ***********    

   ...  Сигнал к атаке – а ты, такой жалкий, ничтожный, маленький,  не можешь  пошевелиться. .Страх! Оцепенение… Как он презирал в себе труса! Клял эту проклятую дрожь во всём теле.
     Об этом его состоянии лет через тридцать напишет другой поэт- о другой войне. Когда…
       Казалось: чтобы оторваться,
       Рук мало – надо два крыла.
       Казалось: если лечь, остаться –
       Земля бы крепостью была… ( К. Симонов)
Не бывать такому – он  лучше застрелится, но… преодолеет.  Ведь не забыл же он уроки Ницше. "Человек есть то, что должно превзойти". Превзойдёт!
   И СИГНАЛ  к атаке станет для него  заветным - самым  радостным и желанным моментом боя.
Улан Гумилёв обрёл в конце концов свои «два крыла»
Его геройство  замечено. И отмечено. «За отличия в делах против германцев» – так написано в приказе – он награждается Георгиевским крестом четвёртой степени. Вскоре  присвоено звание унтер-офицера.
…И была ночная разведка, когда он неосторожно наткнулся на отряд врага. Всадники и пешие – шагах в тридцати. И жить ему оставались минуты. Дорога к разъезду отрезана, с двух других сторон – неприятельские колонны.  И он принимает безумное решение: огибая врага, под австрийскими пулями, устремляется к дороге, по которой ушёл русский разъезд.
«Это была трудная минута моей жизни. Лошадь спотыкалась о мёрзлые комья, пули свистели мимо ушей, взрывали землю передо мной и рядом со мной, одна оцарапала луку моего седла. Я не отрываясь смотрел на врагов. Мне были ясно видны их лица (растерянные в момент заряжания, сосредоточенные в момент выстрела). Невысокий пожилой офицер, странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера. Этот звук выделялся каким-то дискантом среди остальных. Два всадника выскочили, чтобы преградить мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись. Может быть, они просто побоялись, что их подстрелят их же товарищи. Всё это в ту минуту я запомнил лишь зрительной и слуховой памятью, осознал же это много позже».
( «Записки кавалериста» ).
Мгновения эти, когда стреляют в упор, будут     преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвёртый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки,
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,
Это медь ударяет в медь,
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые
Или воды гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьётся в груди моей.

И так сладко рядить победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.  (Н. Гумилёв "Наступление")

   Война, куда он ринулся обровольцем, стала, по его словам, лучшим временем жизни. Той же игрой со смертью, которую он вёл в Африке, когда выходил на леопарда. Впрочем, в бою он ощущал себя периодически  – для него это и был покой, который только снится.
«Почти каждый день жить под выстрелами, слышать визг шрапнели, щёлканье винтовок, направленных на тебя, — я думаю, такое наслажденье испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка».
     Пушкинские строки «Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю...» могли бы стать его девизом – то же очарование боем!
Песнь Вальсингама из   «Пира  во время чумы» он подхватывает как свою собственную. Ведь и для него дерзко глядеть в лицо смерти, бросать  вызов судьбе – то же  наслаждение, которое воспевает Вальсингам:
   
      Всё, всё, что гибелью грозит,
      Для сердца смертного таит
      Неизъяснимы наслажденья …

  И всё же война для Гумилёва, в отличие от Вальсингама,   не праздник духа, стремящегося одолеть страх  перед  губительной чумой.  Она – пир  сражения, музыка боя, где необходимо победить или пасть героем.
     Пир Гумилёва-воина не только пышен, но и победителен!  Как пир  близкого его сердцу Мцыри, ведущего смертельный бой с барсом.
И здесь, на поле сражения, улана Гумилёва, как никогда, воодушевляет Заратустра: «Война и мужество совершили более великих дел, чем любовь к ближнему».
Да, уж кем-кем, а пацифистом  Гумилёв не был! И  сострадание так и не сделалось его добродетелью.
    Октябрьское наступление в  Восточной Пруссии становится для него подлинным праздником.
«Время, когда от счастья спирается дыханье, время горящих глаз и безотчётных улыбок. Справа по три, вытянувшись длинной змеёю, мы пустились по белым, обсаженным столетними деревьями дорогам Германии. <…> Наступать — всегда радость, но наступать по неприятельской земле, это — радость, удесятерённая гордостью, любопытством и каким-то непреложным ощущением победы».
     Он счастлив на фронте. Все его «Записки кавалериста», каждый эпизод войны, даже самый мрачный и кровавый, окрашены бодростью, оптимизмом, неиссякаемым подъёмом духа. Всё безобразное и мерзкое, что несёт в себе война, у Гумилёва выглядит великим испытанием, ниспосланным ему Богом для самоутверждения, укрепления воли и силы духа. Ни нотки отчаяния, страха, тоски, ужаса. Ни нотки раскаяния и сожаления!
  Без всего этого и вот так о войне ещё не писал никто. Даже страдания в его изображении звучат в мажоре – тем, что можно и необходимо преодолеть…
Для Гумилёва, с его средневековым рыцарским кодексом чести, война была чем-то гораздо более высоким и поэтическим, чем окопные будни и атаки. Это подметил А.   И. Куприн: «Да, надо признать, ему не чужды были старые, смешные ныне предрассудки: любовь к родине, сознание живого долга перед ней и чувство личной чести. И ещё старомоднее было то, что он по этим трём пунктам всегда готов был заплатить собственной жизнью».      

                        Как собака на цепи тяжелой,

                        Тявкает за лесом пулемет,

                        И жужжат шрапнели, словно пчелы,

                        Собирая ярко-красный мед.

                                                          ( Н. Гумилёв)

 

                    

Депрессию он умел лечить лишь одним способом -  новыми встрясками души, погружением в экстремальное.
  Хандра, обиды, томление одиночества,  уколы ревности, боль утрат и  горечь покинутости - всё это притупится,  когда он с головой окунётся в треволнения  второй африканской  экспедиции – вглубь Абиссинии, нынешней Эфиопии.  Караванный путь длился     почти шесть месяцев.
Как всегда, в походе, Гумилёв переполнен всплеском бодрящих ощущений. И счастьем созерцания пьянящих воображение картин.  Он снова - в стране предков Пушкина! И снова в мире Киплинга и Майн Рида – своих неизменных кумиров…
…Павианы рычат средь кустов молочая,
Перепачкавшись в белом и липком соку,
Мчатся всадники, длинные копья бросая,
Из винтовок стреляя на полном скаку.

Выше только утесы, нагие стремнины,
Где кочуют ветра да ликуют орлы,
Человек не взбирался туда, и вершины
Под тропическим солнцем от снега белы.

И повсюду, вверху и внизу, караваны
Видят солнце и пьют неоглядный простор,
Уходя в до сих пор неизвестные страны
За слоновою костью и золотом гор.

Как любил я бродить по таким же дорогам
Видеть вечером звезды, как крупный горох,
Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,
На ночлег зарываться в седеющий мох!

Выполняя поручение Академии наук, собирает предметы обихода.
В своём « Африканском дневнике» он рассказывает, как без стеснения останавливал прохожих, чтобы рассмотреть их одеяния. без спроса входил в дома и разглядывал утварь, терял голову, стараясь выведать сведения о назначении какой-нибудь вещи у недоумевающих –  к чему всё это? – хараритов.
Над ним насмехались, когда он покупал старую одежду, одна торговка прокляла, когда  он вздумал её сфотографировать.
     – Некоторые, – вспоминал он, – отказывались продать мне то, что я просил, думая, что это нужно мне для колдовства. Для того, чтобы достать священный здесь предмет – чалму, которую носят харариты, бывавшие в Мекке, мне пришлось целый день кормить листьями ката (наркотического средства, употребляемого мусульманами) обладателя его, одного старого полоумного шейха.
В конце сентября 1913 года в Музей этнографии Гумилёв представил  250 фотоснимков и уникальную коллекцию. Чего только здесь не было! Табакерка из бычьего желудка для нюхательного табака, орнаменты из кожи носорога для выдавливания рельефа на сырой коже, ткацкий станок с неоконченной работой... В дар музею он передал некоторые  предметы из своей личной коллекции.
     Гумилёв не предполагал, что эта поездка в Африку станет для него последней – меньше чем через год грянет Первая мировая война.

                                     ( продолжение следует)