Как и обещал, выкладываю здесь свой доклад, который прочитал 16 мая на пленарном заседании конференции по клиентцентрированной психотерапии. Сразу хочу оговорить, что, поскольку доклад предназначен не для письменного, а "живого" изложения, он отличается от тех материалов. которые я публиковал в ЖЖ ранее и содержит некоторые стилистические шероховатости.
ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ В КЛИЕНТЦЕНТРИРОВАННОЙ ПСИХОТЕРАПИИ:
ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ, ПСИХОАНАЛИЗА И ГЕШТАЛЬТА
Что я подразумеваю под личностно-центрированным подходом? Он представляет собой основной предмет всей моей профессиональной жизни, который постепенно становился ясным благодаря опыту, взаимодействию с людьми и исследованиям. Я улыбаюсь, когда вспоминаю названия, которые давал этому предмету в течение своей карьеры – недирективное консультирование (nondirective counseling), клиент-центрированная терапия (client-centered therapy), студент-центрированное обучение (studentcentered teaching), центрированное на группе руководство (group-centered leadership).
К. Роджерс (1980)
Одной из наиболее актуальных проблем не только постсоветского, но и мирового психотерапевтического сообщества, выступает концептуализация и формирование профессиональной идентичности психотерапевтов. Особенно остро этот вопрос стоит в связи с усиливающимися тенденциями к эклектизму и синкретизму психотерапевтических направлений, подходов, школ и теорий. Между тем, будучи расширением Я-концепции, сформированная профессиональная идентичность выступает некоторой надёжной системой координат для осмысления как профессионального, так и личного опыта.
Как известно, профессиональная идентичность психотерапевта имеет два плана - внешний и внутренний. Внешний план профессиональной идентичности связан восприятием и принятием психотерапевта как специалиста со стороны коллег и клиентов. К внутреннему плану относится система общего мировоззрения и сумма индивидуально-биографического и личного, учебного и профессионального, опыта, конденсированного определенным образом (в зависимости от характерологической структуры). Именно этот план определяет сензитивность начинающего психотерапевта к тем или иным психологическим теориям и персоналиям, ставит цели и мобилизует ресурсы, необходимые для достижения профессионального успеха, расставляет акценты в его профессиональной рефлексии, а также служит одним из системообразующих элементов получаемых в дальнейшем теоретических знаний и практических навыков. При этом важно понимать не только структуру профессиональной идентичности начинающего специалиста, но профессиональную идентичность основателя подхода, а также нынешних фронтменов. Как указывают Томэ и Кехеле, применительно к психоаналитическому обучению, профессиональная идентичность психотерапевта формируется в постоянном незримом диалоге с работами и биографией основателя подхода. Продолжая эту идею, А. Сосланд и А. Минделл говорят о том, что последователи того или иного психотерапевтического направления осознанно (на уровне некоторой идеологической миссии) или бессознательно реализуют множество неких психодинамических процессов, заложенных личностью основателя.
Именно с этих позиций мне бы хотелось проанализировать профессиональную идентичность психотерапевтов, работающих в клиентцентрированном направлении. Безусловно, такой анализ будет во многом носить отпечаток моего собственного опыта освоения этого пространства.
Одним из почти универсальных парадоксов обучения является то, что при первом соприкосновении теория клиентцентрированного подхода чаще всего кажется малоразработанной относительно других подходов и, если так можно выразиться, «невкусной». Ее широта и глубинное измерение обычно начинают открываться почти к самому концу обучения. Это касается не только позиции молодых специалистов, но и точки зрения профессионалов. Так, А.Ф. Бондаренко пишет: «По своей сути это весьма нарочитый, прозрачный в своем генезисе набор терминов, понятий и принципов, заимствованных из разных направлений психологии. Если учесть, что сам Карл Роджерс воспитывался в строгой пуританской семье, в которой его готовили к карьере священника, то напоминание о своеобразии известного защитного механизма «формирование реакции» легко объясняет последующую озабоченность Карла проблемами свободы, сопереживания и недирективности». Это не только отечественный парадокс. Американский психотерапевт Майкл Канн так пишет о своем опыте чтения работ Роджерса: «Его работы показались мне малоинтересными. Роджерс излучал бодрый оптимизм и, похоже, испытывал предсказуемое отвращение к темным аспектам европейской психологии. Мне казалось, что он представлял интерес в основном для истории… Много лет спустя, готовя курс лекций, я стал перечитывать Роджерса и был крайне удивлен. Простота его взгляда на клинические отношения, поначалу показавшаяся мне такой наивной, теперь выглядела исполненной глубокой красоты и важности». Чуть далее он добавляет: «Будет преувеличением утверждать, что публикация книги Роджерса «Консультирование и психотерапия» в 1942 году произвела такое же впечатление, как в свое время «Толкование сновидений» Фрейда, поскольку книги Фрейда изменили не только практику психотерапии, но и взгляд человека на самого себя и собственное существование. Но, исключая работы Фрейда, трудно назвать еще какие-то книги, имевшие влияние на клиническую практику, равное влиянию работ Роджерса».
Историки клиент-центрированной психотерапии объясняют это существовавшей у Роджерса тенденцией избегания отождествления с какой-либо психотерапевтической школой или традицией. Известно, что в разные периоды своей жизни мышление Роджерса, по его собственным словам, формировалось под влиянием идей психоаналитического отступника Отто Ранка, основателя индивидуальной психологии Альфреда Адлера, философов-экзистенциалистов Мартина Бубера и Сьерена Кьеркегора, а также дзен-буддизма и учения Лао-цзы. Но клиент-центрированный подход стоит как бы особняком на линейке психотерапевтических подходов, существует в некоем пограничном пространстве, с чем связаны и трудности его классификации (Сэлф-психология? гуманстическая или трансперсональная психология?). Еще в 1967 г. Роджерс писал: «Я никогда по настоящему не принадлежал ни к какой профессиональной группе. Обучаясь и работая в тесном сотрудничестве с психологами, психоаналитиками, психиатрами, социологами. Специалистами по работе с неблагополучными семьями. Педагогами, религиозными деятелями, я, тем не менее, не чувствовал своей принадлежности в прямом или переносном смысле к какой-либо из этих групп… Чтобы меня не сочли за «бродягу» в профессиональном смысле, я хочу добавить, что единственные группы, к которым я действительно принадлежал, были тесно сплоченные группы особого назначения, которые я организовывал или помог организовать».
Кроме того, клиент-центрированный подход Роджерса, как и еще ряд психотерапевтических подходов (Фрейда, Юнга и т.п.) является чем-то большим, чем просто система психотерапии. Речь идет не только о достаточно широкой сфере ее практического применения – педагогика, психология семьи и брака, социальное и политическое консультирование, конфликтология и гражданская дипломатия, исследование особых состояний сознания. В конце жизни Роджерс писал: «Я говорю теперь не просто о психотерапии, но о точке зрения, философии, понимании жизни, о пути существования, одной из целей которого является рост – человека, группы, общества». В этом смысле естественно, что для технологически ориентированных психотерапевтов подобная глобальность выглядит малопривлекательной, однако, на мой взгляд, она является указателем на то пространство, где следует искать корни профессиональной идентичности – процессуальное мировоззрение.
С нашей точки зрения, пространство идентичности клиент-центрированной психотерапии является пересечением пространств трех достаточно разнородных практик познания и попечения о душе – христианской антропологии, психоанализа и гештальт-психологии. Рассмотрим их подробнее.
Христианство в целом в этом ряду является наиболее древней практикой. Хотя сам Роджерс многократно подчеркивал свое отличие от религии, многие из его идей является переформулированными концепциями христианской антропологии. Прежде всего, это идея того, что люди находятся в непрестанном и уникальном процессе становления, который сам по себе является положительным. Далее, это идея того, что люди для полноценной реализации этого процесса люди нуждаются в любви, а когда эта потребность не находит адекватного удовлетворения, результатом являются боль и разочарование. Если же кто-нибудь сможет передать страдающему человеку значимый опыт любви, которого тот был лишен, то боль и разочарование исчезнут сами собой. Способом же передачи это любви выступают известные нам условия искренности, эмпатии и безусловного положительного отношения.
В этом контексте проблема неаутентичности, по сути своей, является также переформулированной христианской концепцией греха и страсти. Буквальный перевод греческого слова амартиа - «грех» означает «промах», то есть отклонение от цели, сбивание с пути. Одна из возможных причин такого промаха – т.н. в церковной традиции «фантастические логосы», то есть проявления неподлинности (неподлинности выбранной цели, неподлинности средств ее достижения и т.д.). Если человек не замечает неподлинности, то он вновь и вновь повторяет свой маршрут, становясь заложником вторичной компульсии. Этот аспект подчеркивает термин страсть. Церковно-славянское слово «страсть» обычно понимается как страдание, или влюблённость, или просто сильное чувство. Однако страсть указывает на то, что в грамматике именуется «страдательным залогом». Страсть есть там, где я – влеком. Там, где со мной что-то происходит. Где не я живу, а меня живут. Где я открыт для влияний, даже идущих из меня, но без моего вызова. Страсть там, где я не хозяин того, что со мной происходит.
Кроме того, явно христианскими являются идеи того, что человек не обречен находиться под властью своего бессознательного или собственных детских переживаний, что личность человека определяется настоящим, формируется под влиянием сознательных оценок происходящего и что человек благодаря разуму может менять себя. Однако, необходимо заметить, что содержание того, к чему должна сводиться процесс самоактуализации или полное раскрытие личности в клиентцентрированной психологии, вряд ли может быть признано соответствующим ценностям христианской нравственной антропологии. Так, достаточно сомнительными выступают позиции “открытости по отношению к опыту любого типа”, “намерение жить полной жизнью в любой момент жизни”, “способность прислушиваться более к собственным инстинктам и интуиции, чем к рассудку и мнениям окружающих”, “чувство свободы в мыслях и поступках”и т.п.
Наличие таких позиций является как раз местом пересечения с пространством психоанализа, но психоанализа специфического: не фрейдовского, ортодоксального, ориентированного не на внутриличностные конфликты, а постфрейдовского, выводящего на передний план межличностные отношения и проблемы, возникающие в них. Если Фрейд. По выражению М. Фуко, сделал реальностью пару «терапевт-клиент», то К. Роджерс узаконил заботу терапевта как качество исцеляющих отношений. Если психоаналитический процесс предполагает объектное отношение в паре (ученый - объект исследования, врач - диагноз и лечение), то клиентцентрированный процесс предполагает субъектность, в некоторых случаях доходящую до крайней субъективности. В некотором смысле это «психоанализ наоборот»: если в психоанализе демонизируются и обесцениваются, с помощью бессознательного, чувства, то в клиентцентрированной психотерапии с помощью чувств демонизируется рациональность и любая конвенциональность как порождение социальных институций. Психодинамический подход – аналитичен, Роджерс, наоборот, синтетичен. В связи с этим психоанализ и подход Роджерса не являются антагонистами, как это стало уже традиционным противопоставлять. Скорее, они являются взаимодополняющими психотерапевтическими функциями в юнгинианском смысле. Недаром, описывая оптимальный процесс психотерапии, Роджерс писал, что она состоит в «исследовании все более и более странных, неосознанных и опасных чувств в самом себе. Таким образом, клиент знакомится с элементами своего опыта, которые прежде изгонялись из сознания как угрожающие, наносящие вред структуре его самости. Он обнаруживает, что испытывает эти чувства полностью, всецело во взаимоотношениях, так, что в какой-то момент он и есть свой собственный страх или гнев, собственная уязвимость или сила. И когда клиент проживает эти столь разнообразные чувства во всех степенях их глубины, то понимает, что переживает себя, что сам является всеми этими чувствами. Клиент находит свое поведение изменившимся в конструктивную сторону в соответствии с заново пережитой самостью».
На пространство гештальта указывает смысловой акцент, сделанный именно на определении «центрированная» (а не «сосредоточенная», «сконцентрированная», «сфокусированная» на клиенте). Если вспомнить историю психологии, то его автором является один из основателей гештальт-психологии, представитель Вюрцбургской школы Макс Вертхаймер, открывший так называемый пси-феномен и утвердивший в качестве основополагающего постулата гештальт-психологии первичность целостных структур - гештальтов, невыводимых из составляющих их компонентов. Он ввел термин «центрирование» наряду с другими гештальтистскими наименованиями психологической специфики умственных операций («реорганизация», «группирование», «транспозиция» и т.п.). Сущность мыслительной операции, именующейся у гештальтистов термином «центрирование», состоит в переструктурировании воспринимаемой ситуации таким образом, чтобы феномен Е.Рубина («фигура-фон») проявлялся наиболее отчетливо, обеспечивая в разных сочетаниях все более и более дифференцированный образ восприятия. Иными словами, именно мыслительная (в узком смысле – перцептивная) операция под названием «центрирование» и выступает в гештальт-психологии одним из основных психологических механизмов, приводящих воспринимающего к инсайту, т.е. к такому сдвигу в поле восприятия, который и обеспечивает наиболее адаптивную приспособительную реакцию.
Пространство гештальта – это больше, чем просто методология. Это появление того измерения, которое сегодня часто остается за скобками клиентцентрированной работы – квантовой природы процессов человеческого сознания и межличностных отношений, сформулированной в принципе изоморфизма физической реальности и психологической феноменологии, предложенном Вольфгангом Келером. Именно такая содержательная интерпретация является специфичной для таких основополагающих принципов и терминов клиентцентрированного подхода, как «инсайт», «феноменологическое поле», «безустановочное восприятие» и т.д.
Таким образом, подводя итог сказанному, можно предполагать, что процесс формирования профессиональной идентичности клиентцентрированного психотерапевта включает в себя как минимум 3 потенциальных кризиса в психологическом смысле этого понятия, связанных с точками пересечения разных идентификационных пространств.
Первый – ценностный кризис – связан не только с определением нравственных и этических ориентиров психотерапевта, но и расстановкой внутренних соотношений и акцентов между разумом и эмоциями, свободой и обязанностями, зависимостью и ответственностью.
Второй – кризис самораскрытия и самопознания – связан с наполнением собственным опытом таких понятий, как «любовь», «принятие», «подлинность» и т.д.
И, наконец, третий – я бы назвал его кризисом психотерапевтической диалектики – связан с формированием процессуального, квантового, стереоскопического видения личности другого человека и нахождения в межличностном контакте.
Wandelhalle и вместо 25-ти планируемых картин подобрал лишь 16, которые близки лично мне. Впрочем, даже с 16-ю картинами тот обзор попал в топ-30 Яндекса.
