20 лет назад, в 1993 году, Минздрав России запретил массовые сеансы Анатолия Кашпировского, Аллана Чумака и других психотерапевтов. До этого пять лет Россия находилась будто под массовым гипнозом. Люди засыпали под звуки работающего телевизора. С экранов звучал монотонный голос: "Ваше тело расслаблено, руки тяжелеют..." Или Аллан Чумак пассами рук заряжал кремы и воду. И зрители ставили баночки перед телеэкранами! Где они сейчас – те, на чьи концерты в 90-е россияне ломились сильнее, чем на концерты поп-звезд?

Пациентка хвасталась оргазмами

Триумфальное восхождение психотерапевта с Украины Анатолия Кашпировского началось в марте 88-го. Тогда случился его первый телеэфир в провокационной программе "Взгляд".
 
Итак, прямой эфир. Кашпировский – в Москве, в телестудии "Останкино". А за полторы тысячи километров от него в Киеве хирурги проводят операцию по удалению раковой опухоли у молодой женщины. Резали без наркоза, в транс пациентку вводил Кашпировский. Вся страна застыла у телеэкранов! Операция прошла удачно. И на сеансы Кашпировского народ повалил толпами! Странно, но факт. По сей день та прооперированная пациентка наотрез отказывается общаться с журналистами, словно боится сболтнуть лишнее.
 
Через несколько месяцев психотерапевт показал еще один фокус. Теперь уже в Тбилиси.
 
Двум девушкам одновременно делали сложную операцию без наркоза. Кашпировский так же на расстоянии отдавал приказы из Москвы, находясь под прицелом десятков телекамер.
 
Одна из пациенток, пока ее разрезали, в исступлении требовала шампанского. Вторая сладострастно стонала. И в финале отрапортовала, что испытала несколько оргазмов подряд.
 
– Ничего подобного на моей памяти еще не было! – восторгался проводивший операцию хирург, профессор Георгий Иоселиани.
 
Однажды группа авторитетных врачей написала письмо в правительство России с просьбой запретить проведение массовых опытов над людьми. Конкретных фамилий, впрочем, доктора не называли. Крик ученых тогда остался без ответа.
 
Сейчас Кашпировский живет в Америке. Он изредка наведывается на Украину, где у него есть квартира. В России на одном из центральных каналов не так давно планировали возродить его сеансы. Однако по неизвестной причине передумали. Стоит отметить, что у Кашпировского по-прежнему много поклонников по всему миру. Они искренне верят: если приложить фотографию гуру к больному месту – вылечишься. И вроде бы даже есть примеры исцеления. Известно, что гуру психотерапии прячет сына. Мальчик с детства носит другую фамилию, и отец пресекает любые попытки журналистов найти его наследника.
 
Лонго не так боялся смерти, как морга

Юрий Лонго прославился "коронным трюком" – оживлением трупа.
 
Главный "фокус" магистра снимался в одном из столичных моргов. На каталке лежал труп, Лонго махал руками, а тело приподнималось над своим "ложем"...
 
Сюжет попал в одну из телепрограмм, и уже на следующий день маг проснулся звездой. Только недавно один из его друзей-актеров раскололся, что сыграл роль того самого трупа. Люди из близкого окружения рассказывали, что после нашумевшего трюка Юрий Андреевич обрел фобию: стал дико бояться моргов. А вот к смерти относился философски.
 
Лонго не стало в феврале 2006-го. Он ушел от внезапной болезни, хотя был здоров как бык. Ходили слухи, что на него наслал порчу Григорий Грабовой. В тот период Лонго резко осуждал его методы работы.
 
Столь же загадочной была смерть известного в 90-е целителя Николая Левашова. Он умер летом прошлого года – у полного сил мужчины остановилось сердце. Врачи, проводившие вскрытие, были в шоке: все органы, в том числе сердце, были совершенно здоровы!

Стефания отреклась от магии
 
Есть мнение, что за свой дар уникальным людям приходится платить высокую цену. Некие могущественные сверхсилы будто бьют по самому больному – детям.
 
У Джуны погиб в автоаварии 26-летний сын Вахо. Хотя все коллеги целительницы предрекали молодому человеку долгую жизнь.
 
Джуна, ставившая на ноги элиту политбюро, перестала вести приемы. Она закрылась в четырех стенах и почти нигде не бывает. Говорят, что у нее проблемы со здоровьем.
 
– Не смейте больше мне звонить! Прокляну! – заявила целительница, когда мы попытались с ней связаться.
 
Аллан Чумак, самый добродушный из магов 90-х, тоже пережил темную полосу: его сына ограбили и избили на улице. Хорошо, жив остался. Сам целитель, а в прошлом журналист, сейчас на пенсии. Ему под 80. Говорят, он изредка заряжает кремы по просьбе жены и друзей.
 
Мария-Стефания в 90-е лечила прикосновениями рук и травяными отварами. Говорили, будто женщина исцеляет от всех болезней, в том числе от рака. "Я могу все!" – авторитетно заявляла Стефания. Страждущие выстраивались в очередь. В благодарность за исцеление люди несли деньги и драгоценности. В начале нулевых Стефания прекратила массовые сеансы. А деньги перевела в детские дома и дома престарелых.
 
Случилось это после череды несчастий в ее жизни: похоронила мать, потом заболела сама – онкология. С трудом поднялась. Обратилась к вере и теперь заявляет: "Чудеса может делать только Бог. А мы, простые смертные – нет".
 
Кстати
 
Где они сейчас?

• Мзия Левашова. В 90-е первая жена Николая Левашова объявляла себя пришелицей из космоса на грешную Землю. Лечила руками. Сейчас живет в Испании. Объявила себя вторым пришествием Христа. Ходят слухи о ее нездоровье.
 
• Анатолий Кондратьев. В 90-е обещал проводить операции по замене души и всех внутренних органов. По некоторым данным, ушел в монастырь.

• Евгений Дубицкий предложил вызывать своего двойника-фантома, если что-то болит или просто грустно. Обещал "приходить ко всем". Сейчас живет в деревне, пишет картины и фантастические романы.

Катаева Виктория, "Желтая газета №7"

ГЛАВА 7

НЕЗАМЕЧЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.

В России истина почти всегда имеет характер фантастический.

Ф. М. Достоевский

— Не может быть! — ахнул Сашок.

— Не может, — хмуро согласился Вы‑верзнев. — А значит, скорее всего, так оно и есть…

Е. Лукич. «Алая аура протопарторга»

Так что же это было? Загадка 26 июня по‑прежнему не разгадана. Даже если придерживаться хрущевской версии событий, с арестом и последующим «судом», то все равно ответов на основные вопросы нет, ибо неясна причина происходившего. Борьба за власть? Конечно, борьбой за власть можно объяснить все, что угодно, от коммунального скандала до атомной бомбардировки, но, уж коль скоро на эту тему заговорили, то хотелось бы аргументов посущественнее, чем рассуждения о том, кто какой комитет возглавлял да кто за кем стоял на Мавзолее. А таких аргументов нет.

Нет и ни одного доказательства того, что после 26 июня Берия был жив. Ни одного! А внезапное, без какого бы то ни было повода убийство одного из первых лиц государства — это, знаете ли, вызывает слишком уж много ненужных вопросов. Первый: за что? Второй: почему? Третий: с какой целью?

Все, что до сих пор было написано на эту тему, — не точное знание, а версии. Они не имеют прямых доказательств (если конечно, не считать таковым писания Хрущева), только косвенные и очень косвенные. И, как мы уже убедились, ни одна не объясняет все факты, а главное, не отвечает сколь‑нибудь убедительно на заданные выше три вопроса. Потому и пытаются теперь уже современные исследователи отрицать его убийство, ввести расправу с этим человеком хотя бы в рамки стандартных процессов «врагов народа», что нет на них ответа.

Впрочем, ведь и на вопрос — с какого перепугу вдруг Берия сделали героем такого процесса, тоже нет ответа. Да и сценарий в этом случае должен был быть совсем другой. По классическому варианту 30‑х годов, его сначала следовало снять со всех постов, и уже потом арестовать и заклеймить, и возможности сделать все это были. А так, чтобы арестовывали члена Политбюро, находящегося в полной силе и при полной власти, фактически второе лицо в государстве… да какая ядовитая муха их вдруг укусила? А уж тем более как поверить, что в качестве одного из организаторов выступил безынициативный Маленков…

Да и не было необходимости ни арестовывать Берия, ни, тем более, убивать — ну не было, и все! Так за что же его убили? За что, почему, с какой целью?

Борьба за власть. Кто и с кем?

Вернемся в первую половину 1953 года, когда еще все было неясно. Кто только не делал расклады сил на ту весну. И все делали их одинаково.

«К концу 1952‑го самый сильный тандем Маленков — Берия, казалось бы, прочно овладел инициативой, прежде всего потому, что опирался на спецслужбы, плюс к этому Маленков держал в руках весь партийный и советский аппарат… Их союз был скорее вынужденным, чем добровольным. Действуя совместно, каждый мечтал править единолично…

…Теперь власть уже делили в открытую… Вперед, как и ожидалось, вырвалась связка Маленков — Берия. Маленков по предложению Берия становится председателем Совета Министров, Берия и Молотов — его первыми заместителями…

В первые же дни после смерти Сталина дружба Маленкова и Берия переросла в тайное соперничество. Но к открытому противостоянию они еще не были готовы. В этих условиях Хрущев вдруг оказался полезным для обоих. Он стал своего рода посредником между Маленковым и Берия и, ловко используя ситуацию, сохранял хорошие отношения и с тем, и с другим…»

 А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

Эта цитата взята из первой книжки, что была под рукой, навскидку. Авторы тут несущественны, ибо все пишут одно и то же. Версия о таком раскладе «наверху» очень стара, кочует из издания в издание и утверждает, что после смерти Сталина его бывшие соратники вступили в спор за личную власть. «Связки» правда, несколько варьируются: кто‑то называет в качестве дружественной пары Берия с Хрущевым, кто‑то объединяет «ястребов» Булганина с Берия против «голубя» Маленкова <«Ястребы» и «голуби» — термины, определяющие отношение политического деятеля к военно‑промышленному комплексу. Первые — те, кто отстаивает интересы ВПК, вторые — сторонники возможно более мирного развития страны.>.  Доказательств этому нет, все это — не более чем обычный так называемый «политологический анализ», когда, основываясь на оценках современников и косвенных доказательствах, пытаются каким‑то образом реконструировать события и делают иной раз такие выводы, что просто слов нет. Да вы что, смеетесь — какой в конце 1952 года может быть тандем Маленков — Берия, овладевший инициативой? Сталина‑то, Сталина куда дели, господа политологи? Это не тот человек, которого можно, как старый пыльный чемодан, задвинуть под диван и забыть…

Но вот что тут странно… О «тандемах» мы еще поговорим, но почему решили, что Маленков предал Берия в порядке борьбы за власть, потому что желал править единолично?

Почему‑то все априори считают, что в верхах не существует людей, которые не рвутся к власти. Милые мои, да кто же вам это сказал? В верхах полно таких людей! Как раз там‑то они и группируются, ибо сильный лидер всегда окружает себя исполнительными подчиненными, а не потенциальными конкурентами. Очень надо Сталину, чтобы рядом с ним на Политбюро сидел Троцкий! И это надо еще очень подумать: а кто из членов тогдашнего Политбюро реально мог хотеть править страной?

Ведь это только дураки думают, что власть — это радость. На самом деле даже в обычный школьный турпоход часто бывает не найти руководителя. Потому что власть — это в первую очередь ответственность, и не понимать этого может только дурак. А не оправдаешь возложенных надежд, история снесет тебя, как сносит танк придорожный куст. Временное правительство этого не понимало. Гитлер понимал, но не справился. А сталинское Политбюро, члены которого полжизни пробыли рядом с одним из величайших правителей? Вот уж у кого и власти было, как ни у кого, и ответственность он чувствовал сообразно власти.

Кроме того, чтобы хотеть власти, надо быть, выражаясь современным языком, пассионарием. Кто из них был пассионарен?

Молотов. Тень Сталина, вечно второй, идеальный исполнитель и никудышный руководитель (вспомним хотя бы историю с танками — когда Берия его «подсидел»). Умный, непроницаемый, прекрасный аппаратчик и дипломат. Власть? Едва ли он мог даже подумать о власти. Совершенно не его амплуа. Он — достойный «второй номер» при Сталине, но никогда — первый! А в сложном послевоенном мире и вовсе не тянул, не зря Сталин под конец убрал его из самого высшего круга.

Каганович. Руководитель так себе. Хорошо справлялся в мирное время и плохо — в чрезвычайных ситуациях.

Не очень умный — по крайней мере, по сравнению со Сталиным и Молотовым, и достаточно осторожный. Власть? А оно ему надо?

Маленков. По выражению Сталина — «писарь». «Резолюцию он напишет быстро, не всегда сам, но сорганизует людей… На какие‑нибудь самостоятельные мысли и самостоятельную инициативу он не способен», — так характеризовал его вождь. Бессменный секретарь на заседаниях Политбюро, составитель протоколов и резолюций. В этом качестве едва ли даже подумать мог о том, чтобы стать «первым». И вообще у него лицо на всех фотографиях какое‑то растерянное, как у ребенка, заблудившегося в лесу. Если и был тандем Маленков — Берия, то, скорее всего, тот просто прислонился к Берия, как к наиболее сильной личности тогдашней верхушки. Маленков — и власть? И это серьезно?

Но если, при отсутствии президента или иного первого лица, премьером делают заведомо слабую фигуру, это наводит на о‑очень большие размышления. Молотов одно время был председателем Совнаркома — за ним стоял Сталин. А кто стоял за Маленковым?

Микоян. Тот, который «от Ильича до Ильича». Или, по другому анекдоту, которому в дождь не надо зонтика, потому что он пройдет меж дождевых струй. Опять же: оно ему надо? Ему и так неплохо.

Булганин. Тот который, по выражению Сталина, «сидит на коне, как начальник Военторга». Он и в министрах тоже начальник Военторга — чего стоит идея о бомбежке Москвы. Если бы ему предложили стать Первым, наверное, перепугался бы до полусмерти.

Хрущев. Надеюсь, нет таких, кто станет утверждать, что он умен. Серьезных дел ему не доверяют. Перед войной слетел с секретарей Московского Комитета на должность Первого на Украине, в войну был всего‑навсего членом Военного совета фронта. Поэтому, несомненно, ущемлен и хочет реванша. Злопамятен. Чрезвычайно амбициозен, авантюрист. Хитер и умеет взвешивать возможности, и понимает, что серьезное дело, скорее всего, запорет. Но… но время от времени его «несет», и тогда уже он дороги не разбирает — а, чего там, однова живем!

В этой фигуре заложена определенная двойственность, как у динозавра, у которого передней половиной тела управляет головной мозг, а задней — спинной. С одной стороны, как уже говорилось, Хрущев хитер… даже не хитер, а есть другое слово, созвучное, но не идентичное. Но возможности он взвешивает головным мозгом, а спинным он слепо и страстно хочет власти, пробивается к ней, наступая на упавших. У динозавра головной мозг меньше, чем спинной. У Хрущева, судя по его мемуарам, наблюдается нечто подобное, и к власти он идет с хитростью лисы и упорством носорога.

И, наконец, еще один, восьмой персонаж (седьмой — Берия). Серая тень за спинами вождей, точнее, тень защитного цвета. Военные — их нельзя не учитывать в раскладе сил, хотя бы потому, что большинство переворотов в мире происходит с участием армии.

Об этой силе мы знаем очень мало, но она ощущается. Во всем этом деле что‑то слишком много военных. 26 июня они поднимают танки и самолеты, они же «арестовывают» Берия, держат его у себя в бункере, и даже председателем Специального Судебного присутствия назначен не юрист, а генерал. Чем дальше знакомишься с этим делом, тем больше вырастает за спиной чекиста тень генерала. Партийная верхушка и военные все время идут рука об руку. В деле Берия напрямую замешано, как минимум, три генерала. Это во всеуслышание хва‑. стающиеся своим палаческим подвигом генералы Москаленко и Батицкий, и это также признающийся в соучастии, хотя и не хвастающий им, маршал Жуков, которого надо добавить к списку. Можно прибавить еще маршала Конева, председателя Судебного присутствия. Партийные дирижируют, но генералы все время рядом, ничто не проходит мимо них, так, словно они и вправду присматривают за соратниками.

Мы не можем назвать конкретного военного как представителя этой силы. Назовем его условно: генерал.

Итак, генерал. Энергичен, амбициозен. Не стесняется в средствах. Груб, напорист, тщеславен — для военного этот набор качеств не явяется отрицательным, и присущ всем героям этой истории в погонах. К 1953 году «дозрел» до того, чтобы стремиться на Олимп. Не стесняется в средствах, играет мускулами и плюет на законы. Возможно, не отказался бы от военной диктатуры, но может и выставить вперед себя марионетку, а сам удовлетворится постом министра обороны — кто его знает… Вот и давайте подумаем, кому мог принадлежать сценарий расправы над Берия — кому‑нибудь из членов Президиума ЦК или же Генералу?

Той весной партия власти если и разыгрывалась, то между этими тремя игроками: Берия, Хрущевым и Генералом. Остальные были ни при чем.

Да, но в чем, собственно, состояла игра?

Покушение на КПСС

И опять же неясно, по какой причине, принято считать, что весной 1953 года борьба развернулась между личностями в схватке за личную власть. Как будто бы не было в стране группировок, все едины и монолитны, партия —наш рулевой, просто на шоферском сиденье происходит возня вокруг того, кто именно схватит руль. Между тем разве так бывает? Смерть лидера всегда приводит к схватке не между людьми, а между группировками. Если в стране нет разных партий, значит, есть партии внутри партии. А что мы о них знаем?

Итак, что мы имеем «наверху» в конце 40‑х годов? Начиная с конца 30‑х годов Сталин стал всемерно укреплять режим личной власти. В начале войны эта власть стала абсолютной. Вождь, оставаясь главой партии, стал еще и председателем Совнаркома, председателем ГКО, министром обороны и Верховным Главнокомандующим. Во время войны это была необходимая мера, с коллективным руководством Гитлера не разобьешь, это тебе не Югославию бомбить или Ирак захватывать.

Но война прошла, а вождь не спешил восстанавливать коллегиальность, оставаясь по‑прежнему и фактическим главой партии, и председателем Совнаркома, и сложив с себя лишь пост министра обороны. Тогда же — это отмечают многие, хотя упоминают об этом глухо, он начинает постепенно перемещать центр тяжести в управлении страной из ЦК партии в Совнарком. Перемещать потихоньку, по‑прежнему не выпуская из рук абсолютную власть. Все реже собирается Политбюро — это не значит, что к управлению страной пришли другие люди, просто со своими соратниками Сталин теперь встречался на заседаниях Совнаркома. Политбюро теряет свое значение как властная структура, и партийные аппаратчики наблюдают за этим с явной тревогой.

А Сталин давно уже был недоволен партийным аппаратом, новыми барами и господами Страны Советов<Подробно о взаимоотношениях Сталина и партаппарата, XIX съезде, обстоятельствах смерти вождя — в книге: Прудникова Е. Сталин: второе убийство.> . Тут надо помнить, когда и как партия получила свою «руководящую и направляющую» роль. Во время Гражданской войны, когда ни в одной из важных областей государственной жизни, будь то госслужба, армия, промышленность и пр., большевики не имели своих кадров, им поневоле приходилось пользоваться услугами царских специалистов. «Спецы» были квалифицированны, но ненадежны, собственные выдвиженцы работали вообще кто во что горазд. И вот для того, чтобы присматривать за всей этой публикой и как‑то организовывать ее, и использовалась партия, как этакий глобальный комиссар.

Но время шло, постепенно вырастали кадры народного хозяйства и государства, и надобность в партийном пригляде уменьшалась — но партаппарат‑то не собирался отдавать свою «руководящую и направляющую» роль. Тем более что к тому времени он успел видоизмениться. И вождь не мог не вступить по этому поводу в конфликт с аппаратом КПСС.

Косвенно о недовольстве Сталина свидетельствует сцена, которую в своих воспоминаниях привела Светлана Аллилуева. В конце октября 1941 года она ненадолго приехала из Куйбышева в Москву повидаться с отцом и, между делом, рассказала ему, что в Куйбышеве организовали специальную школу для эвакуированных детей. «Отец вдруг поднял на меня быстрые глаза, как он делал всегда, когда что‑либо его задевало: „Как? Специальную школу? — Я видела, что он приходит постепенно в ярость. — Ах вы! — он искал слова поприличнее, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай!“»

Конечно, это свидетельство девочки, которая не очень‑то поняла, что произошло, и просто изложила то, что увидела. Но эта вспышка, как молнией, освещает внутреннюю, не декларируемую позицию вождя,

И ведь тот аппарат, к которому мы привыкли, партийные боссы брежневских времен — это совсем не те люди, которые заправляли партией в сталинские годы. Это как российская купеческая династия — дед разбойничал, отец торговал, а сын выучился в университете, свихнулся, половину состояния отдал на революцию, вторую пропил и с перепою застрелился. При финале мы присутствовали лично. Давайте посмотрим, что представляли собой первые два поколения: разбойников и торговцев.

…До революции это была радикальная партия, которая совершенно не готовилась к власти. В нее собирались оппозиционеры‑экстремалы, борцы с режимом, то есть, по психологическому типу, разрушители, созидателей там было крайне мало. А потом, паче всякого чаяния, партия большевиков взяла власть, и из этих партийных бойцов с дореволюционным стажем начал формироваться аппарат. За редким исключением, к созидательному труду они были неспособны — психологически неспособны, а это не лечится.

Жизнь у них была трудная. Разрушать им не давали, созидать они не умели. Что оставалось? Можно было еще воевать с остатками «классового противника», и они воевали — сначала с оппозицией, затем с кулаками, потом с «врагами народа». Кончилось это тем, что в конце 30‑х годов, в ходе репрессий, партия с яростью безумца набросилась на себя самое, и большая часть «верных ленинцев» друг друга перестреляла, к сожалению, прихватив с собой и множество посторонних людей.

Репрессии 1930‑х годов выбили большинство старых революционеров, оставив на аппаратных должностях кого попало: иной раз случайных людей, иной раз — карьеристов. Первые для государственного строительства были бесполезны, вторые — опасны, но и те, и другие быстро адаптировались и задавали теперь уже новый тон. На место разрушителей постепенно приходили господа.

Серго Берия приводит характерный эпизод. Они были хорошо знакомы с матерью Алексея Аджубея, зятя Хрущева, которая была очень хорошей портнихой.

«…Когда мы вместе обедали у нас дома, Нина Матвеевна неожиданно вновь вернулась к больной для себя теме. Видимо, просто хотела с кем‑то поделиться:

— Ужасная семья, Нина! Они меня не принимают. Я для них всего лишь портниха. Мама опешила:

— Да что ты такое говоришь!.. Этого не может быть.

— Еще как может. Вы исходите из своего отношения к людям, а там совершенно другое. Они — элита, а я всего лишь портниха, человек не их круга…»

Все это началось еще в 30‑х годах и расцвело пышным цветом уже во время войны — новая «элита» со своими спецдомами, спецшколами, спецмагазинами и пр. И если бы от них хотя бы была адекватная польза!

Правда, Сталин еще с начала 30‑х годов ввел номенклатурный принцип, фактически назначая работников на ответственные должности — но у него катастрофически не хватало кадров. Тем более что нормальный профессионал и сам не пойдет работать в партаппарат, он предпочтет заниматься делом. Да, были такие люди, как Берия, как сам Сталин, но это были исключения. А в остальном — увы…

И, что хуже всего, потеря своего места в жизни означала для аппаратчика потерю всего. Директор завода, будучи снят со своего поста, пойдет работать рядовым конструктором или инженером, но он не пропадет, потому что дело знает. А куда пойдет уволенный аппаратчик? Улицы подметать? А на что он еще годен?

Нет, один конкретно взятый аппаратчик может быть замечательным человеком, исполненным самых высоких идеалов и добродетелей. Но идеалы есть идеалы, а интересы есть интересы. А спинной мозг — он к конечностям‑то ближе…

Уже к концу 30‑х годов новое барство сплотилось, а через десять лет это была единая и монолитная сила. У этой силы имелись свои вполне определенные интересы. Очень показательно в этом смысле выступление на июльском Пленуме 1953 года бывшего наркома танкостроения, а в то время министра транспортного и тяжелого машиностроения Малышева. Мучительно выискивая, что бы плохого сказать про Берия, он не нашел ничего, кроме обвинения в непартийности. Но посмотрите, как этот человек, не представитель аппарата, а смотрящий на него со стороны, понимает партийность! Золотые ведь слова говорит!

«Не было у него партийности никогда. Он как‑то настраивал или толкал не прямо, а косвенно, что партийная организация должна услуги оказывать, когда были приказы секретарям областных комитетов партии, то они скажут, что было понукание — ты то‑то сделай, другое сделай.

Голоса: Правильно.

Малышев. Не было положения, чтобы он нас учил, чтобы у партийной организации попросил помощи организовать партийную работу и так далее. Он считал секретарей областных комитетов диспетчерами. За какое дело он возьмется, по такому делу секретарь обкома — диспетчер…»

Вдумайтесь, что он говорит. Идет война. Вся страна работает на победу, двенадцатилетние дети по 12 часов стоят за станками. А партийцев оскорбляет, что их заставляют быть «диспетчерами» в работе на оборону, то есть выполнять те функции, для которых они и существовали в СССР. Они уже тогда хотели заниматься исключительно «партийной работой»: на митингах кричать, собрания проводить — и ничего не делать… Вот ведь сукины дети‑то а?! Впрочем, за что суку обижать, собака — существо верное и честное…

…Таков был противник, с которым предстояло столкнуться Сталину в задуманных им реформах.

…Итак, в конце 40‑х годов — это отмечают многие исследователи — он начал постепенно смещать центр тяжести от партии к Совету Министров. То есть от идеологии — к промышленности, от внеконституционного к конституционному органу управления государством.

Тринадцать лет не собирался партийный съезд. Почти перестали проводиться заседания Политбюро. Да и слова, что ЦК должен заниматься кадрами и пропагандой, принадлежат вовсе не Берия, а Сталину, об этом тоже есть свидетельства. Берия эти слова только повторил, и у него были на то основания.

А решающий бой Сталин дал партии в октябре 1952 года, на XIX съезде, том самом, на котором попросил освободить его от должности партийного секретаря. Учитывая, что он по‑прежнему оставался председателем Совета Министров, нетрудно было догадаться, что это вовсе не означало намерения вождя уйти на пенсию. В таком случае, что же это значило?

Хотя Сталин и повторял все время: «партия, партия…», но партия без Сталина была ничем. Заседания Политбюро без него ничего не решали и ничем не руководили, кроме внутрипартийных дел. У нас был культ личности — то есть, культ и личность, а весь прочий антураж мог варьироваться. И партия без этой личности сразу стала бы просто общественной организацией. То есть просьба Сталина означала не его отставку, а отставку партии от руководства страной. А уж кому руководить, найдется и без секретарей…

Да и сама развернувшаяся впоследствии борьба с культом личности, кроме расправы с мертвым врагом, имела еще один смысл — да, кстати, именно так она и начиналась, этот смысл был не «еще одним», а изначальным, Сталина сюда приплели потом. Смысл был: сделать так, чтобы лидер никогда больше ие смог противопоставить себя партии. Те из читателей, кто вырос при социализме, должны помнить, что авторитет Генерального секретаря никогда не переходил определенных пределов. Он был уже не «вождем и учителем», а первым среди равных.

…Итак, на Пленуме ЦК, состоявшемся после съезда, Сталин попросил освободить его от должности секретаря ЦК. Писатель Константин Симонов, присутствовавший на этом съезде, вспоминал позднее:

«На лице Маленкова я увидел ужасное выражение — не то чтоб испуга, нет, не испуга, а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других… осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина…»

Это «ужасное выражение» трактуют так, словно Маленков боялся репрессий, того, что если отставка Сталина будет принята, то их всех ждет ужасная смерть. Да бросьте вы! Кого из ближайших соратников Сталин предал смерти? Да и при чем тут отставка? Что, перед расстрелом Тухачевского или Бухарина Сталин в отставку подавал? Что за персона такая Маленков, что для его ликвидации вождю надо было выйти из секретариата партии?

Нет, Маленков осознал другую угрозу: это был критический момент, партию пытались лишить власти и, по сути, будущего. Точнее, не саму КПСС, а, пользуясь терминологией Оруэлла, «внутреннюю партию», то есть партноменклатуру, партаппарат. И Сталин проиграл этот бой, покинуть ряды секретарей ЦК ему не дали. Он кое‑чего добился, расширив состав высшего органа КПСС, Президиума ЦК, за счет людей из промышленности и партийного контроля, но главная задача не была решена. Партия коммунистов по‑прежнему сидела на шее страны и народа, представляя собой смертельную опасность.

Почему это было опасно? Да очень просто. Возьмем директора завода. Это власть? Да, но и ответственность.

Директор отвечает за свои решения, вплоть до суда и тюрьмы. А возьмем секретаря обкома. Власть у него огромная, куда больше, чем у директора. Попробуй не послушайся — слетишь, ибо партия ведает кадрами. А кто будет отвечать в случае неудачи? Правильно, директор. Вплоть до суда и тюрьмы. Власть без ответственности. Вспомним, как Каганович на Пленуме говорил:

«Партия для нас выше всего. Никому не позволено, когда этот подлец говорит: ЦК — кадры и пропаганда. Не политическое руководство, не руководство всей жизнью, как мы, большевики, понимаем…».

Вот за это‑то руководство всей жизнью и бился партаппарат. А что, этого мало? Такая власть стоит того, чтобы за нее вцепиться зубами в горло кому угодно, хоть бы и товарищу Сталину.

О том, как дальше пошло бы единоборство вождя и партии, можно только гадать — времени Сталину отпущено не было. Но в одном можно быть уверенными — намерений своих он бы не оставил. Не тот человек. Ясно было, что это только начало, что вождь не успокоится, пока не сделает из СССР нормальное конституционное государство.

…Такой вот в конце 1952 года был расклад сил. С одной стороны — не «тандем Берия — Маленков», а Сталин, за которым стояло народное хозяйство, возглавляемое Совнаркомом, формирующийся нормальный государственный аппарат и, естественно, Берия. С другой — партаппарат, выразителем интересов которого в разной мере были старые соратники. К тому времени Сталин отставил из первого, самого узкого круга, а значит, и от решения вопроса о власти, «старых большевиков» Моло‑това, Кагановича и Ворошилова, оставив относительно молодого, не имевшего дореволюционного партийного стажа Маленкова.

…Самым активным из «партии аппарата» был Хрущев, профессиональный партийный деятель, к тому времени секретарь ЦК, странный гибрид двух поколений аппаратчиков: по духу — мещанин, а по психологическому типу — разрушитель, митинговый крикун, в молодости причастный к троцкизму. Кстати, крохотный штрих, но показательный: именно при нем были не только реабилитированы, но и подняты на щит, как чуть ли не военные гении, Тухачевский и другие расстрелянные маршалы. А знаете, кто первый, еще в 1937 году, выдвинул тезис об их гениальности и уничтожении цвета Красной армии? Троцкий! Сразу же после их расстрела!

Сценарий Сталина

А теперь перенесемся в зиму 1952/53 года. В ту зиму Сталин мало появлялся в Кремле. «Старел…» — впоследствии, качая головами, говорили соратники, намекая, что вождь в последний год жизни отошел от дел. Ну да, старел, никто с годами не молодеет, но ведь в маразм‑то не впадал, нет об этом свидетельств, даже Хрущев не решился такое написать, лишь намекал по‑немножку Серго Берия пишет, что в 1952 году он видел Сталина раз пятнадцать — даже он, далеко не входивший в «близкий круг» — в том числе и на заседаниях Политбюро по военно‑техническим вопросам, и далеко не в качестве «свадебного генерала». Так что вождь и не думал отходить от дел.

На самом‑то деле у Сталина были серьезные причины особо не показываться на людях. После 17 февраля он вообще не приезжал в Кремль, почему, о том еще будет речь. Не доверял он и врачам — впрочем, не всем. Серго Берия вспоминает такой факт: как‑то раз Сталин обратился к его матери с просьбой пригласить в Москву врача, который курировал семью Берия. Жил тот в Тбилиси, фамилия его была Кипшидзе. Он приехал, осмотрел вождя, получил даже предложение стать его личным врачом, но отказался, сославшись на возраст. Серго приводит этот эпизод между делом, «среди текста», не придавая ему особого значения, а между тем эпизод замечательный. Из него видно, что, во‑первых, вождь не доверял не всем вообще врачам, а кремлевским врачам, а во‑вторых — что Берия он доверял полностью.

Итак, Сталин сидел на даче, там у него был и кабинет, и зал заседаний, и туда к нему постоянно ездили четверо из государственной верхушки: Маленков, Берия, Хрущев и Булганин. Они все время о чем‑то совещались. Молотов, Каганович, Ворошилов к тому времени от самой «верхушки» были отставлены, но продолжали оставаться на Олимпе, вроде бы в запасе.

Совещалась «пятерка» помногу. Хрущев в своих мемуарах неявно внушает мысль, что занимались они в основном застольями и «общением» — но позвольте все‑таки не поверить. Есть много данных, свидетельствующих о том, что Сталин явно готовил какие‑то кардинальные преобразования в государстве.

А теперь давайте попробуем предположить, какие преобразования мог готовить Сталин. Посмотрим сначала на состав участников «пятерки». Мне он с самого начала казался странным. Это ведь не были совещания единомышленников, да и фигуры были очень уж разновеликими. Сталин и Берия были объединены общими интересами и замыслами, и Берия действительно был очень крупным государственным человеком. Маленков был первым заместителем председателя Совмина и, кроме того, явно находился «при Сталине», вместо Молотова. Булганин — заместитель предсовмина, хоть и фигура совсем иного масштаба, чем первые трое. Критерий тут простой: они во время войны были членами ГКО, а Булганин — всего лишь членом Военного совета фронта. Ну да ладно, в конце концов, он тоже заместитель Сталина. А что здесь делает Хрущев? Кто он такой?

В своих мемуарах Никита Сергеевич представляет дело таким образом, словно бы он на равных входил в государственную «верхушку». На самом деле это совершенно не так. Хрущев — партаппаратчик, перед войной «слетевший» с должности первого секретаря МК на должность Первого на Украине, в войну — член Военного совета фронта. Лишь в 1949 году он смог вернуть себе утраченное перед войной положение, снова дослужившись до первого секретаря МК и секретаря ЦК КПСС. Член Президиума ЦК? Да их, таких членов, двадцать пять человек! Секретарь ЦК? Да в ЦК одиннадцать секретарей! К Совету Министров ни малейшего касательства не имеет. Так что его привычка говорить «мы» собирательно с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым просто смешна. Кто они — и кто Хрущев!

Так что же делал Хрущев зимой 1952/53 года на сталинской даче?

Он мог быть там лишь в одном качестве — как «полномочный представитель» противной стороны, той политической силы, которой Сталин хотел обрезать крылья. А Булганин, кстати, кроме того, что заместитель Сталина — старый, еще по работе в Московском комитете партии, друг Хрущева. Да и 26 июня он выступил на его стороне.

Вот теперь, четко прослеживаются «связки», но совсем не те, о которых все пишут. Одна из них: Хрущев — Булганин, за которыми стоит партаппарат. Вторая: не Берия — Маленков, как говорят, а Сталин — Берия, и при них Маленков, «писарь». Маленков‑то им зачем, какова его роль в том сценарии, который придумал для страны Сталин?

А вот в этом‑то все и дело — зачем им Маленков и почему он участвовал в этих совещаниях по поводу грядущих преобразований! У него была своя, совершенно особая роль. Вождь был уже стар и болен. Он не мог знать, сколько ему осталось, но не мог и не понимать, что случиться, в общем‑то, может всякое. И должен был позаботиться о том, что после его смерти станет со страной.

Сколько раз мне приходилось читать об очередном открытии: обнаружен некий загадочный преемник Сталина! Каждый раз называлась какая‑нибудь малоизвестная тогда фамилия из состава ЦК или Президиума ЦК. Между тем преемника Сталина искать не надо, он на виду, как слон в кунсткамере, а слона‑то и не приметили.

В 1953 году только один человек мог быть преемником Сталина. По той простой причине, что только один из окружающих вождя людей, по опыту работы и положению пригодных для поста главы государства, мог эту работу «потянуть» по деловым качествам и по интеллекту. Более того, управляя в 30‑х годах Грузией, он продемонстрировал блестящие результаты. И, забегая вперед, можно сказать, что и за свои «сто дней» он продемонстрировал не менее блестящие возможности. Не согласны? А кто еще? Назовите имя! Кстати, косвенным доказательством этого опять же может служить тот факт, что, когда совещания на сталинской даче заканчивались, Берия часто задерживался. Потом это подавали так, словно бы он наушничал вождю на соратников и готовил репрессии. Но это чушь полная. Берия не мог сообщить Сталину об этих людях ничего такого, чего вождь не знал бы сам, а возможности собирать негласную информацию и готовить репрессии у него не было — в органах сидели сначала Абакумов, потом Игнатьев, которые и близко не подпустили бы Берия к Лубянке. Но ведь есть и другое объяснение — Сталин просто передавал Берия опыт, готовя его для роли главы государства.

Но у Берия имелся один серьезнейший недостаток — национальность. Один грузин следом за другим в качестве главы империи — это было исключено. Но ведь этот недостаток можно компенсировать простым приемом — если сделать Берия первым по значимости, а по положению — вторым, поставив во главе страны слабую фигуру, ничего не значащую, но зато нужной национальности. Наши господа «политологи» до этого не додумались, но забавно, что это заметил сидящий в эмиграции Авторханов. Точно такой же механизм применялся в некоторых национальных республиках, когда во главе ЦК или обкома ставили человека коренной национальности, а замом к нему — русского, чтобы работал. По‑видимому, для этого и был нужен Маленков, который после смерти Сталина стал бы номинальным лидером государства, хотя бы на какое‑то «буферное» время. Самостоятельную игру вести он не мог, не был способен, так что самодеятельности тут можно было не опасаться. А выждав положенный приличием срок, главой государства мог бы стать и Берия.

И, кстати, ему предстояло снова взять органы, для удобства и единоначалия объединив их в одно министерство, и еще раз навести там порядок, а то абакумовско‑игнатьевские умельцы опять черт знает чего наворотили.

А что же делали на сталинской даче Хрущев и Булганин?

Об этом тоже нетрудно догадаться.

Хотела ли партия власти? И да, и нет. Как Хрущев: с одной стороны, по инстинктивному стремлению, спинным мозгом, хотел власти и рвалась к ней. Но, с другой стороны, власть ведь предполагает ответственность, предполагает проблемы своего сохранения и много других неприятных вещей. Да и просто — тот, кто властвует, должен работать! А ведь тогдашний аппарат — это уже не пассионарные, хотя и безбашенные, «старые большевики», а «элита» второго набора, сытая и ленивая. Они не собирались ничего преобразовывать, строить какой‑то «новый мир», у них не было даже инстинкта разрушения. Так что насчет власти с ними можно было торговаться.

Тут можно вспомнить послеленинское Политбюро первой половины 20‑х годов, где Зиновьев, Каменев, Бухарин всячески воевали со Сталиным, требуя коллегиальности руководства. Когда Сталину все это очень уж надоедало, он демонстративно предлагал свою отставку — справляйтесь, мол, сами. И те же критики принимались уговаривать его остаться и, в конечном итоге, шли на его условия. Почему? Да все очень просто! У них было своеобразное понимание «коллегиальности»: они все вместе будут руководить, а Сталин — работать, ибо у них были смутные подозрения, граничащие с уверенностью, что без него они управление страной завалят. Угроза отставки — это было то, чем смиряли своих соратников не только Сталин, но и Ленин, Мао и многие другие.

Как видим, это еще вопрос — так ли уж страстно партия хотела государственной власти как таковой. А вот что у нее можно было вырвать лишь с руками — так это влияние. Об этом же, кстати, проговорился Каганович, когда после своей эпохальной фразы на июльском Пленуме о «политическом руководстве, руководстве всей жизнью» сразу же оговорился: «Но это не значит, что ЦК должен заменять Совет Министров, обком — облисполком и т.д., но мы должны концентрировать, политическое руководство…». Вот она, мечта партийного секретаря любого уровня — руководить, но не работать, указывать, но не отвечать… Но получить это право они могли лишь из рук Сталина… или подобрать с его могилы.

После XIX съезда в верхах сложилась патовая ситуация: никто не мог одолеть. С одной стороны, в делах управления государством Сталину с Берия партаппарат не был конкурентом. С другой, он мог бы торпедировать любые преобразования. Сталин уже попробовал помериться с ним силами и проиграл в открытом бою. Идеальная ситуация для переговоров, и, скорее всего, той зимой на сталинской даче как раз и происходили такие переговоры — если хотите, о разделе сфер влияния. Поэтому‑то и присутствовал там Хрущев, хотя ему встречи такого уровня были явно не по чину.

Опять же косвенно о том, что расклад сил был именно такой, говорит тот факт, что уже 14 марта на внеочередном пленуме ЦК Маленков, как утверждается в документах, «по его собственной просьбе», был освобожден от обязанностей секретаря, «имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров и секретаря ЦК КПСС». Для Сталина такое совмещение никоим образом не было «нецелесообразно», а Маленкову оно не годилось!

Это было теперь уже формальное разделение властей. Маленков оставался членом Президиума ЦК и даже председательствовал на его заседаниях, но реальной власти в партии он больше не имел. Зато Хрущев стал руководителем секретариата — фактически первой фигурой в КПСС.

На каких условиях они договорились со Сталиным, тоже можно догадаться, партийные об этом постоянно пробалтываются. Партии — кадры и пропаганда, Сталину и Берия — управление государством. Вероятно, изначально Сталин предполагал оставить партии одну лишь пропаганду, но, проиграв на съезде, пришлось отдать и кадровую политику. Это много, это огромное влияние, это коррупция и взятки, но тут уж ничего не поделаешь, надо было давать отступного.

Косвенно об этом свидетельствует разговор, приведенный в книге воспоминаний Судоплатова. Разговор этот известен, автора мемуаров поразило тогда то, что Берия обращается к Хрущеву на «ты», а саму реплику министра он приводит для иллюстрации. Между тем, тот говорил Хрущеву:

— Послушай, ты сам просил меня найти способ ликвидировать Бандеру, а сейчас ваш ЦК препятствует назначению в МВД компетентных работников, профессионалов по борьбе с национализмом!

Кадровая политика была громадной уступкой, но ее пришлось отдать в качестве репарации. А поскольку Сталин получал контроль над МВД, то партийные выторговали себе министерство обороны, которое получил хрущевский друг Булганин. Поэтому‑то и неудивителен тандем партийцев и генералов, который организовал расправу над Берия. Если бы министром обороны продолжал оставаться маршал Василевский, то пришлось бы приплетать к «заговору Берия» и его тоже…

В общем, расклад понятен, и кто скажет, что он невозможен?

Но Сталин умер значительно раньше, чем предполагал. Говорят: мол, удивительно, как это соратники так быстро поделили власть после смерти вождя — уже к 5 марта все назначения были проведены, без шума и споров. Да потому и быстро, что ничего они не делили, а попросту автоматически реализовали уже готовый сценарий. Маленков стал предсовмина, Булганин — министром обороны, Берия — заместителем Маленкова и министром внутренних дел.

ГЛАВА 4

ДЕЛО БЕРИЯ — ТЕАТР АБСУРДА.

Это высказывание принадлежит не мне. Так называется одна из глав книги все того же Андрея Сухомлинова.

Давайте же рассмотрим его подробней. Вроде бы нет необходимости это делать после всего вышеизложенного, однако ведь эти обвинения продолжают до сих пор гулять по страницам прессы, теперь уже без ссылки на источник, в качестве общеизвестных истин.

Заговорщик.

«Став в марте 1953 года Министром внутренних дел СССР, подсудимый Берия, подготовляя захват власти и установление контрреволюционной диктатуры, начал усиленно продвигать участников заговорщической группы на руководящие должности как в центральном аппарате МВД, так и в его местных органах.

Намереваясь использовать для захвата власти органы МВД, подсудимые Берия, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский противопоставляли Министерство внутренних дел Коммунистической партии и Советскому правительству. Установлено, что заговорщики принуждали работников местных органов МВД тайно собирать клеветнические, фальсифицированные данные о деятельности и составе партийных организаций, пытаясь таким преступным путем опорочить работу партийных органов. Берия и его сообщники расправлялись с честными работниками МВД, отказывавшимися выполнять эти преступные распоряжения.

В своих антисоветских изменнических целях Берия и его сообщники предприняли ряд преступных мер для того, чтобы активизировать остатки буржуазно‑националистических элементов в союзных республиках, посеять вражду и рознь между народами СССР и в первую очередь подорвать дружбу народов СССР с великим русским народом».

Из приговора.

А дальше про сельское хозяйство — о том, как саботажник Берия мешал своим гениальным соратникам завалить страну хлебом и прочей сельхозпродукцией. Мы то знаем, что это так, потому что когда его не стало, освобожденные соратнички принесли нам изобилие! Принесли, да?

…И все с тем же Строкачем в роли главного свидетеля. Мимо такого свидетеля пройти просто невозможно! Строкач рассказал, как Берия громил украинское МВД. Заявил с трибуны, что, дескать, «нам нужны хорошие работники, чекисты, а не такие люди, которые только с трибун умеют болтать: „Ленин — Сталин!“». В результате со своих мест полетели многие украинские чекисты, в том числе и он, Строкач. Ну не сволочь ли Лаврентий Палыч, ну не преступник ли!

В раздел «активизации остатков буржуазно‑националистических элементов» пошло создание на Украине легендированного центра ОУН. Что такое легевдированный центр (а не «легализованный», как выразился Строкач), суду мог бы объяснить представитель от МВД, если бы хоть что‑то понимал в чем‑либо, кроме обмена партбилетов. Еще Берия виноват в страшном преступлении — собирался открыть униатские монастыри.

А где же заговор? Допросы самого Берия, показания свидетелей, признания подельников? В «деле Тухачевского», по общему мнению, фальсифицированном, есть даже собственноручное признание маршала и план работы на поражение в случае войны с Германией. А тут? Не только признаний и свидетельских показаний не имеется — Берия и его товарищей никто об этом даже на допросах не спрашивал! Учитывая непосредственное участие ЦК в деле подготовки этого и прочих документов, можно с уверенностью сказать, что этот пункт внесен в приговор по настоянию Хрущева и компании. Юристы с этим обвинением даже работать не стали, и их нетрудно понять — одно дело выглядеть фальсификаторами, и совсем другое — идиотами. Имеющий глаза да увидит!

Так что же по «ужасному» первому пункту?

А ничего!

Берия — костолом.

Более интересен второй пункт приговора.

«Установлено, что тщательно скрывая и маскируя свою преступную деятельность, подсудимый Берия и его соучастники совершали террористические расправы над людьми, со стороны которых они опасались разоблачений. В качестве одного из основных методов своей преступной деятельности они избрали клевету, интриги и различные провокации против честных советских работников, стоявших на пути враждебных советскому государству изменнических замыслов заговорщиков и мешавших им пробраться к власти. Используя свое служебное положение в органах НКВД — МГБ — МВД, подсудимые… занимались истреблением честных, преданных делу Коммунистической партии и советской власти кадров…

Насаждая произвол и беззакония, участники заговора на протяжении ряда лет производили аресты невиновных людей, от которых затем путем применения избиений и пыток вымогались ложные показания о совершенных или готовящихся контрреволюционных преступлениях…

Как установлено судом, подсудимые Берия, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский лично избивали и истязали арестованных невиновных людей, а также отдавали приказы о применении массовых избиений и истязаний арестованных подчиненными им работниками НКВД — МВД…»

Ну, и так далее — в общем, обвинения в организации репрессий.

Доказать такие обвинения легче легкого. Достаточно пройтись по тюрьмам и лагерям, и отыщутся сотни людей, готовых выступить на суде с утверждениями, что их пытали на допросах. Применялись пытки или же не применялись, все равно подследственный к своему следователю обычно симпатии не испытывает, и весьма большой процент осужденных за любые преступления не упустит возможности рассчитаться с теми, кто их посадил. Так, чекист Шрейдер в мемуарах рассказывал, как приплетал к своему «контрреволюционному заговору» собственных следователей. А уж если намекнуть, что помощь следствию приведет к сокращению срока наказания…

Тем не менее в реальности, если все делать по закону, такие вещи доказываются чрезвычайно сложно — во многом, поэтому в органах били, бьют и будут бить, что ты с ними ни делай. А в то время и мировая практика была именно такова — взять хотя бы ту же Германию, где пытки были введены в обычную практику органов. Пытали в гестапо, пытали в сигуранце, пытали в дефензиве, ну, у франкистов в Испании, само собой — впрочем, и у республиканцев тоже… Да и еще много где. Время тут тоже не помеха — сейчас гремит на весь мир скандал с американскими охранниками, которые не только пытали иракских пленных в тюрьме Абу‑Грейб, но и фотографировались со своими жертвами!

Но уж чем‑чем, а свидетельскими показаниями сейчас должны завалить!

Ничуть не бывало. По работе в Москве припомнили несколько эпизодов — не десятки и не сотни, а именно несколько. А в основном все показания и документы, обвиняющие Берия и его команду в организации террора, относятся исключительно к Грузии. Вот уж где они лютовали!

Грузинских показаний и документов в деле множество, и сейчас именно они легли в основу того, что Берия объявили организатором террора. Вот только странные это бумаги…

В книге Сухомлинова приводятся копии подлинных документов с резолюциями Берия. Это справки, списки на которых стоят резолюции: «арестовать», «взять крепко в работу», «крепко излупить» и т. п. Все они относятся к тому времени, когда он был Первым секретарем ЦК КП Грузии. То есть, формально эти резолюции, адресованные работникам НКВД, были превышением власти, за них можно судить, правда, не столько Берия, сколько чекистов, которые эти распоряжения выполняли. Приказать может кто угодно и что угодно, а виновен тот, кто, в нарушение закона, выполняет эти приказы.

Впрочем, зачастую ничего криминального они в себе не содержали. «Взять крепко в работу», «крутить», «добиться признания», «лично размотайте». Ничего, указывающего на незаконные методы следствия, здесь нет. Есть бумаги с указанием Берия арестовать каких‑то людей. Есть данные о работе Кобулова и Гоглидзе в составе «особых троек» и количество вынесенных приговоров.

Последние бумаги — справки о работе в «особых тройках» — особенно замечательны. Они идут под грифом «сов. секретно» и, по‑видимому, настолько засекречены, что написаны от руки — чтобы не привлекать даже машинистку — начальником 1 отдела МВД Грузинской ССР. Мы привыкли к тому, что всякая бумага имеет номер, по которому можно впоследствии проверить ее подлинность. На двух из этих записочек действительно стоит что‑то похожее на номера — 200 и 202. На третьей вообще ничего нет, и датируется она 18 декабря 1953 года, при том, что сам процесс начался 18 декабря. Таким образом, вообще непонятно, что это за бумаги. Если их затребовало следствие, то почему процесс начался до их прибытия, если суд — то каким образом их успели составить уже 18‑го числа, даже если запрос везли самолетом? Хотя, судя по характеру оных бумажек, написанных от руки, без входящих и исходящих номеров, их вполне могли написать в любом из следственных кабинетов и пришлепнуть печатью МВД Грузии. А что, в Москве нет печати МВД Грузии? Тем более что участие в «тройках» не являлось чем‑то незаконным, и документы были приобщены к делу явно «для иллюстрации» — мол, пусть дело и сляпано кое‑как, но подсудимые‑то все равно злодеи!

Но есть в этом деле и куда более интересные бумаги. Это те самые, на которых стоят резолюции Берия «арестовать», «взять в работу» и пр. Привыкнув уже к рекордному количеству фальшивок во всем, что связано с этим делом, я попыталась сравнить подписи Берия на этих документах между собой и с теми его подписями, подлинность которых не вызывает сомнения. Так вот: невооруженным глазом видно, что подпись Берия выглядит по‑разному (особенно отличается заглавная буква «Б» — совершенно разное начертание!), и зачастую сильно отличается от его подлинной подписи на копиях приказов 1953 года. Что же получается, что Берия, подписав тысячи бумаг, не смог выработать себе устоявшегося автографа?

Но и это еще не все. Никакого графолога не нужно, чтобы увидеть, что некоторые документы, те, что от руки, вообще написаны разным почерком! Что же получается — и это тоже фальшивки? Если разным почерком — то ведь это фальшивки, правда? Теперь понятно, почему практически все документальные материалы о зверствах Берия и его команды относятся к грузинскому периоду их работы. По‑видимому, там было легче все это сфабриковать, и именно в Грузии все они находились в самый разгар репрессий. Кроме того, общеизвестно, что с приходом Берия репрессии прекратились — ну, так не стройте иллюзий, все это игра, все — фальшь… Ну, а свидетельские показания в этом случае в расчет не идут, их всегда можно организовать, или, что еще проще, придумать. Тем более что очных ставок для бригады Руденко как уже было отмечено, «не существовало».

Теперь отчасти ясен и ответ на вопрос, заданный в предыдущей главе: почему вдруг Генеральный прокурор сам проводил допросы. В книге Сухомлинова приводится один из таких допросов. Следователь предъявляет «Берия» документы — те самые, с резолюциями. Спрашивает: это вы писали, ваша подпись, ваша резолюция? И тот признается: да, моя… Теперь ясно, для чего потребовался допрос Берия? Чтобы он своим признанием придал силу этим, с позволения сказать, «доказательствам», а то, что допрос проводил сам Генеральный прокурор, придало им вес, и чтобы ни у кого из тех, кто будет читать это дело, не возникло сомнения в их подлинности. Вон, даже Андрей Сухомлинов, уж на что прокурор опытный, и то: обычного следака бы из кабинета выкинул, а к генпрокурору относится с куда большим почтением. А ведь деяние‑то одно и то же!

Кстати, один из вариантов этой подписи, не совпадающей с реальным автографом Берия — тот, где буква «Б» написана с отрывом пера от бумаги (у реального Берия, подписывавшего сотни документов, роспись, естественно, была без отрыва), где у нее прямая палочка и круглый «животик», мы видим и под приведенным в той же книге факсимиле «писем Берия», и на постановлении об аресте. Такое неожиданное подтверждение версии о том, что Берия этих писем не писал и постановления не подписывал. Пустячок, а приятно…

Какие еще доказательства? Начальник охраны Сар‑кисов показал, что Берия в Москве лично допрашивал арестованных в Лефортовской тюрьме, и из его кабинета доносились шум и крики, как будто там били людей. Впрочем, Саркисов вообще фигура интересная, мы еще к нему вернемся — дальше он такого напоказывал!

И снова Кедров.

«Судом установлено, что в октябре 1941 года подсудимый Берия, заметая следы совершенных заговорщиками преступлений, отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 арестованных по списку, составленному подсудимыми Меркуловым и Кобуловым. В этот список были включены лица, со стороны которых заговорщики могли опасаться разоблачения. Никто из них не был осужден…»

Из приговора.

К счастью, в той же книге приведена факсимильная копия этой самой записки и некоторых других. Записка подлинная — не копия, и даже номер на месте, где ему положено быть. В ней написано.

«Ст. лейтенанту госбезопасности тов. Семенихину Д. Э. С получением сего предлагается Вам выехать в гор. Куйбышев и привести в исполнение приговор — высшую меру наказания (расстрелять) в отношении следующих заключенных: (и дальше список)».

Но ведь здесь черным по белому написано: привести в исполнение приговор. Допустим, суда не было — учитывая дату составления этой записки, такое очень даже могло случиться. А датирован этот документ 18 октября 1941 года. Накануне немцы подошли к самым окраинам Москвы, большая часть правительства эвакуирована в Куйбышев, в столице паника. Но даже в этой ситуации просто так никто никого не расстреливал.

В сборнике документов «Начало» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне), где опубликован этот документ, стоит маленькая сноска: «17 октября 1941 г. было составлено заключение НКВД СССР о необходимости расстрела по указанию „директивных органов Союза ССР“ 25 заключенных. Оно подписано начальником следственной части по особо важным делам НКВД СССР Л. Влодзимирс‑ким, утверждено заместителем наркома внутренних дел Б. Кобуловым и согласовано с Прокурором СССР В. Бочковым». И сразу вопросы.

Во‑первых, почему не судят прокурора Бочкова?

Во‑вторых, эти… юристы даже исполнителей перепутали — не Меркулов список составлял, а Влодзимирский.

В‑третьих, если они расстреляны по указанию «директивных органов Союза ССР» — а директивный орган в то время был один — ГКО, то к чекистам‑то какие претензии? Кстати, этого указания в деле нет — впрочем, неудивительно, в этом деле много чего нет, в первую очередь в нем нет следствия, и на этом фоне остальное уже — такая мелочь…

А главное — с чего вдруг хрущевское следствие к этому документу прицепилось? Шла война, расстрелы без суда, по законам военного времени, не были чем‑то таким уж из ряда вон, какого‑нибудь мародера могли и просто так на улице шлепнуть…

А вот теперь давайте‑ка прочтем список — кого там расстреляли‑то? Девять генералов: Штерн, Локтионов, Смушкевич, Савченко, Рычагов, Володин, Проскуров, Арженухин, Каюков, еще несколько военных, крупные хозяйственники, несколько жен. Все без исключения арестованы в 1939‑1941 гг., все обвиняются в принадлежности к «правотроцкистской организации». Троцкистское подполье, кстати, это далеко не миф, оно реально существовало, и одним из пунктов его программы была работа на поражение СССР в будущей войне с Германией. Так что неудивительно, что их расстреляли. Интересно другое.

Последним в списке стоит Кедров Михаил Сергеевич. Это тот самый Кедров, который вроде бы раскрыл злоупотребления Берия и Багирова в Азербайджане. О нем в приговоре сказано особо:

«Подсудимые Берия, Меркулов, Кобулов, Мешик и Влодзимирский совершили террористическое убийство старого коммуниста, члена КПСС с 1902 года М. С. Кедрова, бывшего члена Президиума ВЧК и коллегии ОГПУ при Ф. Э. Дзержинском, располагавшего данными о преступном прошлом Берия и намеревавшегося его разоблачить. Несмотря на то, что Кедров был оправдан Верховным судом СССР, заговорщики не выполнили указаний суда о немедленном освобождении Кедрова из‑под стражи, а затем расстреляли его на основании распоряжения подсудимого Берия».

Из приговора.

Между прочим, в краткой биографии М. С. Кедрова, приведенной в сборнике документов госбезопасности «Начало» — а это источник серьезный, об оправдании Кедрова ни слова. «Данные о преступном прошлом Берия» — это, по всей вероятности сказочка о «комиссии Кедрова». Ладно, следствие сфальсифицированное, ладно, подсудимый давно мертв — но зачем же так нагло врать в приговоре! Приговор — это ведь исторический документ, его потом кто‑нибудь и прочесть может!

В книге Сухомлинова приводится еще один документ. Под ним подпись: «Сфальсифицированные документы — вещественные доказательства вины Л. Влодзимирского». Почему документ сфальсифицированный — не сказано, просто подпись такая, и все. Наверное, руденковские следователи так написали, а автор повторил. Однако, в отличие от большинства «доказательств» в этом деле, бумага производит впечатление подлинной. Хотя она и приведена без «шапки», но наверху, например, виден какой‑то номер. Судя по содержанию, это, наверное, обвинительное заключение или его фрагмент.

«Осужденные Афонский, Кедров И. М. и Шилкин свои показания о Кедрове М. С. как на предварительном следствии, так и на суде полностью подтвердили.

На основании изложенного обвиняется Кедров Михаил Сергеевич, 1878 года рождения, уроженец г. Москвы, русский, ф‑н СССР, с высшим образованием, бывший дворянин, член ВКП(б), до ареста пенсионер, — в том, что:

он являлся участником антисоветской организации, разделял контрреволюционные идеи правых и вел неоднократно антисоветские и провокационные разговоры.

В интересах английских империалистов занимался предательством на Северном флоте в период 1918 года, — т. е. в совершении преступлений, предусмотренных ст.ст. 58‑1а, 58‑10 и 58‑11 УК РСФСР.

Считая предварительное следствие по делу Кедрова М. С. законченным и предъявленное ему обвинение доказанным, руководствуясь специальным указанием директивных органов Союза ССР, —

Полагал бы:

Кедрова Михаила Сергеевича, 1878 года рождения — расстрелять».

Подпись: Влодзимирский.

Лев Влодзимирский был тогда начальником следственной части по особо важным делам.

Кстати, последний штрих. Это кинематограф виноват — почему‑то при слове «старый большевик» перед глазами встает образ собранного худощавого партийца, говорящего правильные истины, доброго, благородного и никогда не нарушающего законов. А вы обратили внимание на то, что чекисты вдруг занялись расследованием деятельности товарища Кедрова на Северном флоте в 1918 году? Это ведь не просто так. В мае 1918 г. Михаил Сергеевич был командующим Северо‑Восточного участка «завесы», то есть, организовывал оборону Советской республики на севере. Попутно он еще и руководил борьбой с контрреволюцией в Архангельске — руководил так, что даже по тем не слишком‑то гуманным временам отмечено, что он широко применял репрессии. Кстати, руководя всем этим, перессорился с местными Советами. Склоки и расстрелы были единственными достижениями «верного ленинца» на поприще обороны, потому что город был сдан англичанам. Вам это ничего не напоминает? В то же время, только на юге, и не Архангельск, а Баку, и не расстрелы, а резня — но в остальном‑то? Сколько их было, этих бакинских коммун, на территории Страны Советов!

Так вот: в свое время Кедров говорил Кривицкому, тому, что впоследствии перебежал за границу: «Вы не знаете, что можно сделать с человеком, когда он у вас в кулаке. Здесь мы имеем дело со всяким, даже с самым бесстрашным. Однако мы ломаем их и делаем из них то, что хотим!»79

Дзержинский выгнал Кедрова из органов, Берия его арестовал, а Хрущев поднял на щит, как героя. Кстати, стоило бы подумать: а кого реабилитировали при Хрущеве, если незаконно посаженных выпустил еще Берия?

…Это небольшое расследование касается одного из двадцати пяти людей, поименованных в списке. Но теперь и остальные двадцать четыре не внушают доверия…

…И в заключение, еще об одном деле, которое не имеет прямого отношения к «делу Берия», но будет наверняка интересно читателям, а кстати, и послужит иллюстрацией того, что не надо бы прокурору заниматься историей. Андрей Сухомлинов пишет: «В 1953 году Влодзимирский начинал следствие в отношении Василия Сталина, который 28 апреля 1953 года был арестован с ведома Берия и Кобулова за то, что, находясь в опьяненном состоянии, неоднократно во всеуслышание заявлял об убийстве его отца соратниками, а также сказал жене, что „Булганина убить мало…“ (Хотя я бы лично с ним согласилась! — Е. П.), собирался встретиться с иностранными журналистами…» И, несколько ниже: «Но этот эпизод с незаконным арестом В. Сталина в деле самого Влодзимирского не исследовался…»80

И хоть бы где в ином месте — так ведь в той же книге в качестве иллюстрации приводится факсимильная копия постановления на арест, оформленная по всем правилам и с санкцией прокурора, где черным по белому написано: «Мы, начальник следственной части по особо важным делам МВД СССР генерал‑лейтенант Влодзимирский и зам. начальника Следчасти по особо важным делам полковник Козлов, рассмотрев имеющиеся материалы в отношении Сталина Василия Иосифовича… нашли:

«Являясь командующим ВВС Московского военного округа, Сталин В. И. систематически, на протяжении многих лет широко применял антигосударственную практику и совершал уголовные преступления, выражавшиеся в крупных расхищениях, присвоении и разбазаривании государственного имущества и денежных средств. В целях сокрытия этих преступлений и обмана государства, Сталин В. И. занимался подлогом и мошенничеством, склоняя к этому и подчиненных ему по службе лиц»». И лишь потом — про враждебные выпады. Откуда взялись эти материалы? Напоминаю, что у военных своя юстиция, так что, скорее всего, дело обстояло так: материалы были собраны военными, юристами ведомства Булганина. А поскольку Василий Сталин к тому времени был уже уволен из армии, то их передали в МВД, вместе с сомнительной честью разбираться с сыном покойного вождя.

Я уже не раз встречалась с той практикой, что авторы книг не обращают внимания на собственные иллюстрации — но не до такой же степени!

Посол в Китае и генеральская жена

«Подсудимые Берия, Меркулов, Влодзимирский совершали тайные похищения и убийства людей…»

Из приговора.

Самое известное из организованных Берия убийств — это убийство Троцкого. Но в то время за этот теракт судить Берия не додумались. Не время было. Это сейчас некоторые наши сторонники «правового государства» договорились до того, что надо бы и за это исполнителей осудить. Давайте уж тогда присовокупим к страшным преступлениям режима и доведение до самоубийства Гитлера — а что, разве это не так, разве не довели бедняжку?

Следователям удалось найти кое‑что поближе. Нет, не Михоэлс, как можно подумать — это совсем другое шоу. Берия и его команду обвинили в организации убийств посла СССР в Китае Бовкун‑Луганца с женой и жены генерала Кулика Киры Симонич‑Кулик.

Нет, ну‑это просто песня!

Из протокола допроса Влодзимирского (оригинала или копии, неизвестно, не указано).

«В июле или августе 1939 г. меня, Церетели (начальник 3‑го спецотдела НКВД СССР. — Е. П.) и Миронова (начальника внутренней тюрьмы) вызвал к себе Берия. У него тогда находились Кобулов Б. и Меркулов. Берия поручил нам троим выполнить строго секретную операцию по уничтожению двух лиц, которые являются шпионами…

Согласно этому плану мы получили вагон с салоном. Начальник внутренней тюрьмы привез двух арестованных, мужа и жену, которые были помещены в разные купе. Двери этих купе держали приоткрытыми и я, Церетели и Миронов поочередно сторожили арестованных в коридоре. В этом вагоне мы следовали с поездом из Москвы в Тбилиси, а затем далее на Батуми. В пути на одном из перегонов за Тбилиси Миронов и Церетели убили арестованных ударами молотков по затылку. Сначала мною был выведен из купе в салон арестованный мужчина, который в салоне был убит Церетели и Мироновым, а затем таким же порядком мною в салон была доставлена арестованная гражданка, которая ими же была убита.

На одном из полустанков нас встретил с двумя автомобилями Рапава (нарком НКВД Грузии — Е. П.). Мы вынесли трупы и, поместив их в одну из машин, отвезли на дорогу к обрыву у крутого поворота дороги. Шофер на ходу выскочил, а машина с трупами свалилась в обрыв и разбилась. После этого мы уехали с места происшествия, и все остальное по инсценировке автомобильной катастрофы и ее расследование организовал Рапава…»

Еще из того же протокола:

«Я помню, что я уточнял у Кобулова после ухода от Берия о том, что эти лица — Бовкун‑Луганец и его жена — работали за границей, являются крупными иностранными шпионами, и что их ликвидация необходима для дезинформации иностранной разведки, чтобы там не знали, что Бовкун‑Луганец и его жена были арестованы».

А согласно показаниям Церетели, данным им в 1955 году на судебном заседании, «мы поехали вместе с Влод‑зимирским и убили этих людей в поезде. Убивали мы их деревянными молотками».

А теперь давайте отрешимся на время от гипноза печатного слова и переведем все это на общечеловеческий язык. Итак, летом 1939 года зачем‑то решено было тайно убить полпреда СССР в Китае. Ну, ладно, бывает… Может, они и в самом деле были какими‑нибудь шпионами, на которых завязана целая сеть… хотя в таком случае естественней было бы устроить оперативную игру — что‑что, а это Берия умел! Но все же допустим, что их решено было тайно умертвить. Самый простой способ — отвезти их из тюрьмы в очень хорошую больницу и что‑нибудь придумать. Грибочками, например, отравились. Машина сбила. На даче угорели Наконец, утонули во время купания. Способов тьма, и таких, что комар носа не подточит.

Нет, вместо этого в самый разгар работы по наведению порядка в НКВД заместитель начальника следственной части, начальник одного из спецотделов и начальник внутренней тюрьмы — лично! не передоверяя низовым работникам! — взяли арестованных и повезли их убивать. Странно, что сам Берия не присоединился, ему как раз такая работа по статусу. Убивать их зачем‑то повезли в Грузию — ближе места не нашлось. Ну ладно, в Грузию, так в Грузию. Можно и так. Вынести из поезда, сделать по уколу снотворного, посадить в машину и сбросить с обрыва. Нет, вместо этого их в салон‑вагоне (!) убивают деревянными (!!) молотками по затылку (интересно, можно ли убить человека деревянным молотком по затылку? Кто‑нибудь пробовал?), наверняка запачкав кровью весь салон‑вагон, так что потом уборщики и поездная обслуга с замиранием сердца обсуждали: а что это тут ночью делали? Никак убили кого? Без шума убийство с помощью деревянного молотка тоже едва ли обошлось, а в поезде ведь еще должны быть какие‑то люди, обслуживающий персонал — их что, тоже, как свидетелей? А трупы куда дели?

Это был первый куплет песни. Теперь пошел второй. Убийцы начинают возиться с трупами. Интересно, поезд был обычный или специальный? Если обычный, то их вытаскивают из поезда на виду у доброй тысячи очень заинтересованных пассажиров. Ах, да, дело было ночью — тогда у сотни пассажиров и полутора десятка проводников, высунувшихся посмотреть: а с какого это перепугу дальний пассажирский поезд остановился на каком‑то полустанке? Если поезд специальный, то посмотреть, что делает на полустанке спецпоезд с одним салон‑вагоном, сбегается все окрестное население, от годовалых младенцев до столетних старух. Ну, ночью несколько меньше, но уж крайне заинтересованный начальник станции и десяток свидетелей все равно найдется, да еще поездная бригада и обслуга. И вот, на виду у всего это народа, из салон‑вагона выносят трупы, кладут в машину, которую пригнал не кто‑нибудь, а сам нарком внутренних дел Грузии! И, разогнав, сбрасывают в пропасть.

Третий куплет. На следующий день машину в пропасти обнаруживают. Начинается расследование несчастного случая. Ищут гараж, к которому приписана машина, шофера, виновного в аварии, тут же, естественно, кто‑нибудь из местных жителей сообщает о странной возне, которая ночью происходила на полустанке. Тела опознают, отправляют к патологоанатому, который без труда устанавливает, что погибли они не от аварии, а от того, что их били деревянными молотками по голове, так что от голов, вообще‑то говоря, мало что осталось. Затем появляется Рапава, который велит патологоанатомам молчать и прекращает следствие. В результате по всей Грузии ползет слух, что кого‑то важного убили, вроде бы не то нашего посла в Китае, не то китайского посла в СССР. И как раз во всю эту кашу и влезает агент, отправленный иностранной разведкой расследовать это дело. Ни фига себе, секретное умерщвление!

Но и это еще не все.

10 июля 1939 года, на следующий день после всей этой истории, газета «Заря Востока» напечатала акт об аварии машины. Там говорится: «В ночь на 8 июля с. г. легковая машина ГАЗ‑А, в которой следовали полпред СССР в Китае тов. И. Т. Бовкун‑Луганец и его жена Н. В. Бовкун‑Луганец, потерпела аварию на 7‑м километре от Кутаиси по Цхалтубской дороге.

Машина шла по прямой дороге с небольшим подъемом. Свернув внезапно резко вправо, в сторону оврага глубиной 12 метров, машина пошла под откос и, ударившись о земляной бугор, перевернулась на левый бок.

Авария произошла в результате того, что у продольной рулевой тяги, в месте крепления ее у рулевой сошки, отвернулась незашплинтованная пробка. Рулевая тяга сошла с места крепления, и машина потеряла управление. При аварии погибли тт. И. Т. и Н. В. Бовкун‑Луганец и водитель автомашины т. Б.А‑Чуприн.

Техническая комиссия: К. Кадагишвили, Мамаладзе, ст. госавтоинспектор Г. Гвания»81.

Да, а Влодзимирский говорил, что шофер вроде бы спрыгнул. А почему не допросили техническую комиссию — кто приказал им подписать заведомо ложный акт? И как же быть с Чуприным? Существовал он или просто «для антуража» вписан? Если вписан, то начальник гаража на следующий день возмущался бы на всех углах, почему ему приписали аварию, к которой он ни сном, ни духом… Дело‑то серьезное, убит важный работник МИДа, посол. А если шофер Чуприн существовал, то куда он делся? Секретно убили? А куда тело дели? И т. д.

Мухин считает, что идиотизм этой явно сфабрикованной истории (потому что таких клинических дебилов, как ее герои, даже в колхозных сторожах не держат) проистекает от умственной неполноценности Ру‑денко и компании. У меня на этот счет иное мнение. Но, случайно или специально — это такой махровый идиотизм, что хуже может быть лишь история о вредительской деятельности Берия на ниве улова сельдей.

Примерно такого же разбора дело об убийстве Киры Симонич‑Кулик, жены генерала Кулика. 5 мая жена генерала вышла из дому, отправившись к зубному врачу, и бесследно исчезла. 8 мая генерал заявил о ее пропаже, по этой причине был объявлен всесоюзный розыск, и так она и находилась в розыске, поскольку, ни живая, ни мертвая, обнаружена не была. И судьба ее была тайной до тех пор, пока Руденко не стал разматывать «дело Берия».

Рассказал о ее судьбе все тот же несчастный начальник следственного отдела Влодзимирский, которого Берия постоянно использовал в качестве «шестерки», отрывая от дел, чтобы бить послов молотками по голове и сутками сидеть в засадах, подстерегая генеральских жен. К тому времени он стал начальником следчасти Главного экономического управления НКВД, но все равно ведь больше никого не было!

Из «показаний» Влодзимирского (судя по той ахинее, которую он лепит, это опять протокол из числа копий):

«Летом или в начале осени меня вызвал к себе Берия в присутствии Меркулова… и объявил мне, что я вхожу в состав группы из четырех человек, которой поручается произвести секретный арест жены маршала Кулика гр‑ки Кулик… Согласно намеченному плану, задержание гражданки Кулик должно было быть произведено на улице, без огласки. Для этого были выделены 1 или 2 легковых автомашины, и в них дежурила вся группа. Засада была установлена недалеко от дома, в котором находилась квартира Кулика. На второй или третий день, когда гр‑ка Кулик вышла из дому одна и пошла по пустынному переулку, она была нами задержана и доставлена во двор здания НКВД СССР… Всей этой операцией руководил Меркулов, он приезжал и проверял засаду и в ночное время один или два раза снимал пост.

Через месяц или полтора после задержания гр‑ки Кулик, Меркулов или Кобулов поручили мне и начальнику внутренней тюрьмы Миронову съездить в Сухановскую тюрьму, взять арестованную, которую нам выдадут, привезти ее в здание НКВД и передать ее коменданту Блохину. Когда мы приехали в Сухановкую тюрьму, то нам выдали арестованную, в которой я опознал жену Кулика.

Гр‑ку Кулик мы доставили в помещение НКВД на Варсонофьевском переулке. Нас там встретил комендант Блохин, который вместе с Мироновым отвел ее во внутреннее помещение нижнего этажа здания. Я с ними прошел в первое помещение и остался в нем, а Блохин с Мироновым провели гр. Кулик в другое помещение, где ее и расстреляли».

Другой свидетель по этому делу, некто В. Н. Гульст, который был заместителем начальника 1‑го отдела по охране, показывает:

«В 1940 году меня вызвал к себе Берия. Когда я явился к нему, он задал мне вопрос: знаю ли я жену Кулика? На мой утвердительный ответ Берия заявил: „Кишки выну, кожу сдеру, язык отрежу, если кому‑то скажешь то, о чем услышишь!“ Затем Берия сказал: „Надо украсть жену Кулика, в помощь даю Церетели и Влодзимирского, но надо украсть так, чтобы она была одна“.

В районе улицы Воровского в течение двух недель мы держали засаду, но жена Кулика одна не выходила. Каждую ночь к нам приезжал Меркулов проверять пост, он поторапливал нас, ругал, почему мы медлим. Но однажды она вышла одна, мы увезли ее за город в какой‑то особняк… »82.

Вообще Влодзимирскому не везет. Как пишет Сухомлинов: «Характерно, что в первых двух случаях: „изъятие“ жены маршала Кулика и убийство в поезде семьи Бовкун‑Луганца Влодзимирскому были поручены „не свойственные“ его должности акции. В то время он служил помощником начальника следственной части, а в 1940 г. — начальником следственной части по особо важным делам. Его обязанность — организация и ведение предварительного следствия по этим делам. Контроль за ходом расследования, допросы, очные ставки, экспертизы, соблюдение сроков следствия, контроль за работой следственного аппарата. Короче, чисто следственная и, я бы сказал, наиболее культурная работа. Однако, как видим, он нередко привлекался и к проведению далеких от следствия акций».

Да уж, куда дальше от следствия — то послов бить по голове, то неделями сидеть в засаде, поджидая генеральских жен. «Это еще раз свидетельствует о том, что Влодзимирский был особо приближенным к Берия и Кобулову человеком, — продолжает Сухомлинов, — коль скоро именно ему оказывалось такое „доверие“».

А больше это ни о чем не свидетельствует? Например, о том, что Руденко с компанией нам всем лапшу на уши вешают, а загипнотизированный высокой должностью бывший военный прокурор ее даже не стряхивает?

Ладно, продолжим Допустим, после того, как начальник следчасти две недели сидел в засаде, а заместитель наркома каждую ночь прибегал к нему «поторапливать», дамочку все же похитили. Но кто же она такая? Какой мотив этого жуткого преступления — похищения и убийства жены генерала? Если ради каждой домохозяйки сутками в засаде сидеть, то у нас начальников следчастей не напасешься. Чем она так уж особенно важна?

Из данных следствия понять это так и не удалось. Меркулов рассказал, что это Берия приказал потихоньку «изъять» Симонич‑Кулик, которая, согласно агентурным данным, была шпионкой. Меркулов еще посмотрел сводки и ничего там не нашел. Он «показывает»:

«Мне было приказано изъять Кулик‑Симонич и так, чтобы никто об этом не знал. Получив такое указание, я вызвал Миронова и Влодзимирского и поручил произвести операцию…».

Что же было дальше? Об этом снова «рассказывает» Меркулов.

«Кулик‑Симонич я допрашивал вместе с Берия, правильнее сказать — допрашивал ее Берия, а я вел запись протокола. Никаких показаний о своей шпионской работе она нам не дала и была завербована нами в качестве агента.

Вопрос. За что же была убита Кулик‑Симонич?

Ответ. Я ее не убивал. Берия сказал мне, что о ее расстреле есть указание свыше…»

Ну да, естественно, когда следователи уже окончательно запутались в собственном вранье, им не оставалось ничего другого, кроме как валить все на Сталина. На другом допросе Меркулов «показывает»:

«Изъятие и расстрел Симонич‑Кулик я не считаю незаконным, поскольку по этому поводу было указание инстанции, а любое указание инстанции я бы выполнил безоговорочно… На мой взгляд, уничтожать эту женщину не было никакой оперативной необходимости…»

Вот так выглядит история с похищением генеральской жены, как она изложена руденковскими следователями. Теперь понятно, почему Генеральный прокурор сам вел следствие? Потому что только его высокая должность хоть как‑то вуалирует тот факт, что все это чистый бред шизофреника. Если Кира Симонич была изобличена в шпионаже и даже если не изобличена, то в чем проблема‑то? Бери, арестовывай, шей дело, расстреливай обычным порядком — никто и не заметит. Генералов брали тепленькими в постелях, а ради бабы начальник следчасти в засаде сутками сидит. Чтобы соблюсти тайну? Ни фига себе тайна — всесоюзный розыск объявили, фотографии в каждом отделении милиции…

Во‑вторых, в этих протоколах — и тоже, скорее всего, в копиях — все время идут ссылки на некую «инстанцию». Ясно, зачем это делается — Хрущев подбирается к Сталину, чтобы свалить на него ответственность за репрессии. Но у «инстанции‑то мотив какой? Зачем Сталину жена генерала Кулика? Ну как же, ведь всем известно, что „вождь народов“ — человек коварный и непредсказуемый. Раз приказал убить, значит, так надо…

Тем не менее Меркулов не совсем прав насчет того, что «уничтожать эту женщину не было никакой оперативной необходимости…». Была такая необходимость. Только не у Сталина и не у Берия.

Что любопытно, Сухомлинов пишет, что генеральше было восемнадцать лет. Должно быть, он взял возраст все из того же источника. Но на самом деле это четвертая жена Кулика была восемнадцатилетней, а та, что пропала, была жена номер три. Было ей не восемнадцать, а несколько за сорок, за плечами имелась бурная жизнь, еще один брак и, мягко говоря, не слишком твердые правила — ее биографию излагает Владимир Карпов в книге «Расстрелянные маршалы». И при всем при этом у нее был муж‑генерал, который вскоре после исчезновения своей дражайшей половины женился на однокласснице своей дочери. Ни на какие размышления это не наводи

ГЛАВА 2

В ЧЕМ БЕРИЯ ПРОВИНИЛСЯ ПЕРЕД ПАРТИЕЙ?

Итак, похоже, что это на самом деле правда: 26 июня 1953 года в Москве было совершено одно из политических «убийств века». Без суда и следствия был убит вице‑премьер и министр внутренних дел СССР Л. П. Берия. По масштабу и последствиям для своей страны (надеюсь, после того, как мы внимательно рассмотрели биографию Берия, это очевидно) это убийство может быть сопоставлено, например, с убийством Сальвадора Альенде, и оно уж куда более значительно повлияло на мировую историю, чем, скажем, убийство в Мексике Льва Троцкого, о котором так много и громко кричат. Сей факт оставался незамеченным почти пятьдесят лет — по двум причинам.

Во‑первых, ему не придали значения, потому что тремя месяцами раньше умер Сталин, и огромность его смерти заслонила все остальные события, что дало возможность историкам списать смерть Берия на верхушечные разборки. А во‑вторых, сразу же после убийства была поставлена колоссальная по интенсивности дымовая завеса. Она продержалась полвека, и надо было измениться государственному строю, чтобы часть — только часть! — документов, связанных с этой историей, стала достоянием гласности. И, будучи не передаваемой из уст в уста, а увиденной своими глазами…

День «X» (продолжение).

Попробуем дальше реконструировать события. Теперь мы практически точно знаем время убийства. На него указывают три независимых источника — Жуков, Москаленко и Серго Берия. Все они называют один и тот же промежуток времени: между 12 и 13 часами дня. Версию Суханова можно не принимать в расчет, ибо Берия в Кремль не приезжал, и тот его не видел.

Впрочем, можно и еще уточнить. Вспомним, Москаленко по поводу времени говорит: «Примерно через час, то есть в 13.00, 26 июня 1953 г. …» Жуков: «Немного погодя (было это в первом часу дня) раздался звонок, второй. Я поднимаюсь первым…». То есть оба бессознательно оперируют промежутком времени, привязанным к 12 часам дня. Если заседания не было, то откуда взялось это время? Подсознание — великая вещь! По‑видимому, примерно тогда все и произошло.

В 14 часов войска, находившиеся на учениях, получили приказ двигаться к столице. По той же хрущевской версии, это было сделано, чтобы нейтрализовать выступление войск НКВД. В таком случае это феноменально по глупости, ибо танками, артиллерией и авиацией невозможно вести бои в городе, если этот город нельзя разрушать. (Можно ли было Хрущеву и компании разрушить собственную столицу — надеюсь, вопрос риторический. То есть, конечно, кто их знает… но после этого акта потребовалось бы установить диктатуру такой степени жесткости, на какую у них элементарно не хватило бы сил. Ну не было среди них ни Ленина, ни Троцкого!) Потому что засевший в окне человек с противотанковым ружьем может легко превратить танк в факел, и если в ответ не будет снесена огнем вся улица, то возле следующего дома запылает следующий танк. Что же касается решения проблемы уличных боев с помощью бомбежки… Вот уж доподлинно: есть город — есть проблема, нет города — нет проблемы…

Да и не та структура НКВД, на которую можно воздействовать таким способом. Зачем ей вообще пускать в ход войска? Там в то время были одни из лучших ликвидаторов в мире: пройдут тихо, незаметно оставят десяток трупов — и никаких следов.

Кроме того, если бы заговор в НКВД на самом деле существовал, то у них уж точно были бы приняты меры на случай ареста или исчезновения руководителя, и ликвидация Берия не уничтожила бы заговор, а активизировала. (Этого, кстати, боялся Сталин, когда в 1937 году громили армейских заговорщиков — тогда он, действительно, по жердочке прошел<Подробно об этом в книге: Колпакиди А., Прудникова Е. Двойной заговор. М., 1999. > .)

Есть и еще один аргумент в пользу того, что абсолютно ничего Берия не готовил. Если бы заговор на самом деле существовал, то они не пошли бы в театр 27 июня, а сидели в надежном месте под охраной! Но они пошли слушать оперу «Декабристы», а значит, ничего не боялись. Не боялись же потому, что никакой опасности не было.

Итак, заговора не было, и устроители «Танки‑шоу» прекрасно об этом знали. Поэтому приказ должен был быть именно таким, каким он был, ибо у него имелось единственное назначение: запомниться как можно большему количеству людей. Чтобы спустя какой‑то срок можно было сказать: «Мы направили в столицу танки, чтобы нейтрализовать возможные действия войск НКВД» и, таким образом, сделать арест Берия не совсем необоснованным в глазах если не юристов, то хотя бы широких партийных масс — беспартийные для этих «детей семнадцатого года» были вообще не люди. Юристы у них на следующий день имелись уже свои, из породы «чего прикажут», что же касается всего прочего населения, то для быдла есть политруки и газета «Правда».

Итак, будем считать временем убийства 12 часов дня. Время начала «боевых действий» — 14 часов. Что же происходило в промежутке?

Этого мы не знаем. Но можем предположить, что могло, по логике вещей, произойти.

Когда должно было начаться заседание Президиума ЦК? В двенадцать Берия, по всей видимости, находился еще дома. В четыре у него была встреча с сыном. В два часа началось «Танки‑шоу». Получаем примерное время начала заседания — 12.30—14 часов. Возможно, устроители всего этого дела попросили товарищей собраться немножко пораньше, чтобы обсудить предполагаемое изменение повестки дня. И вот, когда все собрались, один из членов Президиума сообщил остальным, что Лаврентий Берия убит.

Естественно, при этом была изложена некая легенда. Например, в одной из ранних версий «ареста Берия» присутствует то, что у него имелся в портфеле пистолет. А также то, что всех членов Президиума предполагалось арестовать в театре на представлении оперы «Декабристы», куда они должны были пойти 27 июня, на следующий день. На основе этого можно предположить, что легенда могла звучать, например, так:

Один‑два из членов Президиума получили информацию о том, что Берия и верные ему люди из НКВД устроили заговор с целью всех их арестовать и уничтожить. Возможно, как раз 27 числа, в театре. Поскольку времени практически не оставалось, эти члены Президиума сами, не вынося вопрос на заседание, «посоветовались» с верными военными, и они все вместе приняли решение: арестовать Берия и доставить в Кремль, «на суд товарищей».

Поскольку в деле были задействованы военные, то, скорее всего, одним из этих «членов Президиума» был Булганин. Второй и сам не отпирается, на всех углах кричит о своем участии, рассказывает кому попало, и даже пишет мемуары. Арестовать Берия вызвались два генерала, которые, взяв с собой нескольких верных офицеров, отправились к «заговорщику». Но, когда Берия попытались арестовать, он открыл портфель и выхватил пистолет, и был убит при сопротивлении аресту. (Кстати, с какого перепугу старый чекист носил пистолет в портфеле? Что, у него карманов не было?)

В этом случае на Президиум должен был прибыть кто‑либо из военных — рассказать, как дело было. Кто — мы тоже можем вычислить, да тут и вычислять не надо, они и не отпираются, сами рассказывают, что там были. Это маршал Жуков и генерал Москаленко. Вероятно, им‑то и принадлежит идея об использовании армии<Любопытно, что летом 1944 года, когда состоялось покушение на Адольфа Гитлера, по плану заговорщиков, сразу же вслед за убийством фюрера предполагалось ввести танки в Берлин. Их даже ввели, но, узнав о неудаче покушения, тут же вывели обратно.> .

Более того, возможно, по легенде, информацию получил и принял решение об аресте не член Президиума, докладывавший обо всем, а, допустим, тот же маршал Жуков. Это не суть, как конкретно выглядела легенда. Важно, что члены Президиума оказались перед фактом: один из них, заместитель председателя Совмина и министр внутренних дел, убит при попытке ареста, и с этим надо что‑то делать, как‑то прятать концы.

А может быть, все было еще проще, и сухановская версия о том, что все стали «за» после появления военных, тоже имеет в себе некий первичный слой правды. На Политбюро просто пришли несколько военных, числом от двух до десяти. Возможно, как вспоминает Маленков, две группы по пять‑шесть человек. Членам Президиума вкратце объяснили, что произошло, и ненавязчиво предложили присоединиться. Берия, по причине некоторых свойств его характера, они не любили, а даже если кто и относился к нему хорошо, то ведь ему‑то уже все равно, а жить хочется всем. Народ это был безынициативный, привыкший прятаться за спину сильного лидера, и теперь они безропотно пошли за другим сильным лидером. Тем более что тот был заинтересован в сохранении того порядка вещей, к которому они привыкли, а Берия покушался этот порядок вещей поломать.

Скорее всего, тогда‑то и был составлен пресловутый черновик, носящий на себе следы страшной спешки и «коллективности», как будто Маленкову со всех сторон кричат:

«И это напиши! И это! А про спецкомитет — не забыл?»

Потом подлинный черновик плана заседания был уничтожен и заменен этим — потому‑то он и сохранился в архиве, а вовсе не по недомыслию «чистильщиков».

Итак, посреди бела дня в столице, без суда и следствия, убит вице‑премьер и министр внутренних дел, второе лицо в государстве, и с этим надо что‑то делать. Решено было сообщить всем, что он арестован за «антипартийную и антигосударственную» деятельность. И начали прятать концы.

В отличие от «заговорщика» Берия, у Хрущева была команда, такая же беспринципная, как и ее лидер, так что он сумел кое‑что организовать. По официальной версии, сначала Берия поместили на московской гарнизонной гауптвахте, и лишь на следующий день перевели в тот самый знаменитый бункер, где он и содержался до суда. Зачем это сделали? Почему не в тюрьму? Боялись, что «заговорщики» его освободят? Но ведь остальных арестованных по этому делу держали в тюрьме и не боялись, что их кто‑то отобьет у тюремщиков.

Да все проще: арестанта, поименованного Берия, держали в бункере затем, чтобы его никто не мог увидеть. Точнее, видели‑то его многие, но не из тех, кто хорошо знал Берия в лицо.

Если о пребывании Берия в бункере сохранилось множество воспоминаний очевидцев, то о его суточном пребывании на гауптвахте не вспомнил никто. Зато с этими сутками связана одна интересная история.

Утром 27 июня на гауптвахту приехали оба заместителя Берия — С.Н. Круглов (МВД) и И.А. Серов (госбезопасность), со вполне естественным желанием — увидеть своего начальника и, возможно, его допросить, на что они имели непреложное право. Москаленко их туда не пустил. Тогда, зная, что вечером все власть имущие будут в театре, они поехали, туда. Там же был и Москаленко. Дальше, по воспоминаниям последнего, произошло следующее:

«Во время антракта в особой комнате Большого театра собрался весь состав Президиума ЦК. Серов и Круглов доложили, что я и мои товарищи неправильно обращаемся с Берия, порядок содержания его неверный, что я не хочу сам с ними вести следствие и т.д.

Дали слово мне. Я сказал: я не юрист и не чекист, как правильно и как неправильно обращаться с Берия, я не знаю. Я воин и коммунист. Вы мне сказали, что Берия — враг нашей партии и народа. Поэтому все мы, в том числе и я, относимся к нему как к врагу. Но мы ничего плохого к нему не допускаем. Если я в чем и не прав, подскажите, и я исправлю. Выступили Маленков и Хрущев и сказали, что действия т. Москаленко правильны, Президиум их одобряет, и тут же сказали, что следствие будет вести вновь назначенный Генеральный прокурор т. Р. А. Руденко в присутствии т. Москаленко…

После этого Серов и Круглов вышли, а мне предложили сесть за стол и выпить рюмку вина за хорошую, успешную и, как сказал Маленков, чистую работу»72.

Тут интереснее всего что? Предложение Маленкова выпить за «чистую работу». В чем она заключалась? Ну как же: работа была выполнена одна — успешно отфутболены представители органов внутренних дел. Да, но почему бы им не дать увидеть Берия — ведь он уже арестован, что плохого может быть в том, что замы с ним встретятся? Объяснение могло быть только одно: никакого Берия на гауптвахте не было…

Однако долго такое положение продолжаться не могло. Рано или поздно Берия надо быть «предъявить народу». Да занимать гауптвахту нельзя, она нужна для дела, а когда начнется дело, там будет слишком много посторонних глаз. Впрочем, долго там его «держать» и не предполагалось. Это было временное укрытие для призрака наркома, на первое время, день‑два, пока что‑нибудь придумается.

На следующий день его «переводят» в бункер при штабе МВО. Это подземное помещение — центр боевого управления и бомбоубежище одновременно. Во двор, где находился бункер, загнали четыре танка: три стали по углам двора, один перегородил арку. Поставили караул из офицеров охраны штаба МВО.

А вот теперь смотрите… А. Сухомлинов пишет: «Штаб округа — место, конечно, историческое, но для содержания подследственных непригодное, да и навыков у военных в этом деле не было никаких. Во всяком случае, при заполнении анкеты арестованного Берия, которое производил следователь прокуратуры СССР Цареградский, в штабе даже не смогли сфотографировать его, Берия, как положено — в анфас и профиль. Ограничились комическим фото штабного фотографа. Дактилоскопирование, т. е. получение образцов отпечатков пальцев, — обязательная процедура в МВД при аресте — также не производилось». Ну, а у следователя прокуратуры Цареградского, заполнявшего анкету, что — тоже «нет навыков»? Он‑то почему всего этого не проделал?

Читаем А. Сухомлинова дальше:

«Машинистка военного совета и ветеран штаба МВО Екатерина Алексеевна Козлова рассказывает, что на все время нахождения Берия в бункере передвижение по территории внутреннего двора штаба было сначала запрещено, а потом ограничено. Начальник штаба округа генерал‑полковник С. Иванов приказал закрасить белой краской все окна на первом и втором этажах, чтобы никто не видел, как водят Берия.

Сопровождал его всегда полковник Юферов с охраной. Он практически каждый день водил Берия на допросы. Екатерина Алексеевна Козлова вспоминает, что многие офицеры в своих кабинетах тайком отчищали краску с окон, чтобы посмотреть на Берия. Интересно было.

Она, Е. А. Козлова, этого, правда, не делала, поскольку сама работала в том же главном корпусе, куда приводили Берия. Несколько раз видела его в коридоре и запомнила, что он всегда был в шляпе, горло замотано шарфом, а осенью и зимой 1953 года на нем было черное пальто.

Для работы с Берия на следствии в штабе МВО выделили кабинет члена военного совета генерал‑лейтенанта Пронина. На допросы, как вспоминает Екатерина Алексеевна, часто приезжал сам генеральный прокурор Руденко в сопровождении своих работников и машинисток прокуратуры. Все документы они печатали и размножали сами, без участия машинисток…»73.

…Почему‑то при первом же слове о том, что в бункере содержался не Берия, а его двойник, сразу начинаются крики о безудержной фантазии. А, собственно, почему? Использование двойников — достаточно распространенная практика. Достаточно вспомнить Древний Египет — у фараона всегда были двойники, и не по одному, а по несколько. Да и позднее этот прием время от времени применялся. Официальные двойники были даже у Ельцина. Естественно, заменить человека двойником так, чтобы при личном общении никто ничего не заметил, невозможно. При одном условии: если вокруг те, кто его знает. А в бункере штаба МВО даже идентичности не требовалось, достаточно лишь определенного внешнего сходства.

Итак, что же мы имеем в результате милицейской деятельности военных? Процедура регистрации арестованного не проведена. Нет фотографии человека, сидящего в штабном бункере, одно лишь «комическое фото» штабного фотографа, не анфас и в профиль, как положено, а в 3/4, Так что эти фотографии нельзя сличить с фото Берия даже наложением. Что, штабному фотографу никогда и никого не приходилось снимать на документы?

Впрочем, вклеить нужное фото — проблем нет, взяли из семейного альбома и вклеили. Человек на фото похож на Берия, однако странно похож — как будто бы то же лицо, но лет на десять моложе. Лицо подтянутое, щеки, у реального Берия лежащие на плечах, куда‑то делись… А фото в профиль, по‑видимому, в альбоме не нашлось. Это, знаете ли, мало популярный ракурс…

Далее: нет отпечатков пальцев человека, сидящего в бункере. Ну, это «для истории», чтобы никто и никогда не мог сличить отпечатков, на случай если «пальчики» Берия где‑то существуют.

Содержат арестованного не в системе МВД, где Берия видел и знает в лицо, наверное, каждый, а в штабе МВО.

Работникам штаба, конечно, всем «интересно», но они‑то Берия в лицо не знают, ведь телевидения тогда не было, а по газетным фото кого‑либо опознать… Впрочем, на случай, если среди работников штаба попадется кто‑то, кто его видел, окна закрасили краской, арестованный же ходит по коридорам всегда в шляпе и в шарфе, хотя идти‑то всего ничего. Допрашивают его специально отобранные следователи, а приезжающие с Руденко машинистки и прочие делопроизводители тоже наверняка не видели реального Берия в лицо.

Давайте действительно не будем доказывать то, что в бункере штаба сидел двойник. Поставим вопрос иначе. Существует хотя бы одно доказательство того, что человек, содержавшийся в бункере, и был министр внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия?

Суд высшей власти.

Ой, какой интересный документ был опубликован в конце 90‑х годов. Называется он «Постановление президиума ЦК КПСС „Об организации следствия по делу о преступных антипартийных действиях Берия“».

Документ краток.

«I. Ведение следствия по делу Берия поручить Генеральному Прокурору СССР.

2. Обязать т. Руденко в суточный срок подобрать соответствующий следственный аппарат, доложив о его персональном составе Президиуму ЦК КПСС, и немедленно приступить, с учетом данных на заседании Президиума ЦК указаний, к выявлению и расследованию фактов враждебной антипартийной и антигосудартвен‑ной деятельности Берия через его окружение (Кобулов Б., Кобулов А., Мешик, Саркисов, Гоглидзе, Шария и др.), а также к расследованию вопросов, связанных со снятием т. Строкача»74.

Почему этот документ так интересен? Нет, не своим содержанием (кроме последней фразы), а самим фактом своего существования. Во‑первых, формально он доказывает, что в СССР произошел государственный переворот. Это уже не полувнятная записка Маленкова, это настоящий официальный документ, имеющий номер — П12/П от 29 июня 1953 г. В котором черным по белому записано, что с этих пор ЦК КПСС является высшим органом, имеющим всю полноту власти в СССР. Потому что иначе можно спросить: а с какой стати ЦК политической партии дает распоряжения генеральному прокурору?

Начиналась новая эпоха в истории страны — эпоха, приведшая ее к деградации, распаду и позору.

Чем Берия провинился перед партией?

Дайте ему высказаться, это полезно знать! Он выбалтывает то, о чем другие молчат!

Николай Островский «Как закалялась сталь»

2 июля вопрос о Берия был представлен на суд нового высшего органа Страны Советов — на Пленум ЦК КПСС.

Тут ведь надо что еще учитывать? Мы сейчас рассматриваем события того времени через призму времен «развитого социализма», когда партия действительно была высшей властью в государстве. И все настолько к этому привыкли и настолько начитались учебников брежневских времен, что даже мысли не возникает: а всегда ли так было? Между тем этот вопрос еще ждет своего исследователя.

Нет, до первой половины 30‑х годов, скорее всего, было именно так. Но потом в стране начались какие‑то непонятные процессы. В 1936 году была принята новая Конституция, и после этого съезд партии не собирался 13 лет. Да, была война, но в Гражданскую‑то съезды проводились! Да и Политбюро собиралось все реже и реже. В верхах встречались те же люди, но теперь на заседаниях иных, конституционных органов.

Это, кстати, признал в своем докладе и сам Маленков, открытым текстом.

«А все ли у нас благополучно, товарищи, в деле соблюдения выработанных великим Лениным норм большевистских принципов руководства? Нет, не все. Больше того, у нас накопились за многие годы значительные ненормальности. Сошлюсь, например, на то, что у нас годами не собирался Пленум ЦК, у нас последние годы Политбюро перестало нормально функционировать как высший партийный орган в период между пленумами ЦК. Я не говорю уж о том, что XIX съезд партии у нас собрался спустя 13 лет после XVIII съезда…»

Да, если опрокинуть «развитой социализм» в прошлое, то, конечно, все в нашей истории понятно. Но если этого не делать, то надо признать, что послевоенные годы — вообще «темные годы» советской истории. Процессы, происходившие тогда, скрыты за семью замками архивов и семью завесами дезинформации. Ясно одно — после войны партия далеко не имела такого значения, как раньше. И ее аппарату это не могло нравиться…

Но вернемся к пленуму75.

Естественно, за что на самом деле расправились с Берия, мы из его материалов не узнаем. А вот что имели против него товарищи по партии — узнать легко и просто, они сами об этом постоянно говорят. Так в чем же заключалась «антипартийная и антигосударственная деятельность» Берия? С докладом по этой теме выступил Председатель Совмина Маленков. И какие же «ужасные факты» он привел?

Главное обвинение было выдвинуто в самом начале. Но мы, для драматического эффекта, приведем его в конце. Давайте лучше посмотрим, в чем еще, кроме приведенного Маленковым в начале доклада жуткого антигосударственного деяния, обвинялся на этом пленуме «злодей эпохи» Лаврентий Берия.

После главного в докладе Маленкова шли стандартные «ужасные» обвинения — о попытке нормализовать отношения с Югославией, о том, что ратовал за единую Германию, что амнистию провел чрезмерно, что водородную бомбу взорвал без санкции «сверху». Все это мы уже проходили. Но разве за это арестовывают и сажают?

Ладно, поехали дальше. После доклада начались прения, где «дорогие товарищи» уже от себя предъявляли обвинения. Запевалой стал Хрущев. Вот кусочки из его выступления — это стенограмма, снова необогащенная словесная руда.

«Берия был большим интриганом при жизни товарища Сталина. Это ловкий человек, способный, он очень, я бы сказал, крепко впился своими грязными лапами и ловко навязывал другой раз свое мнение товарищу Сталину… Ловкость, нахальство и наглость — это основные качества Берия…».

У Н. С. Хрущева есть одна особенность, с которой я столкнулась при работе над книгой «Сталин. Второе убийство». Сличая воспоминания о Сталине его и других людей, я убедилась: тому, что он говорит, верить нельзя. То есть не то чтобы он временами искажал факты или что‑то придумывал — нет, нельзя верить ни одному его слову, это просто какой‑то параллельный мир, не имеющий ничего общего с реальностью. Кому хочется, может, например, взять книгу «Сталин в жизни» и проверить, кому лень — поверьте мне на слово, я эту работу проделала. А вот теперь посмотрите — сколько устоявшихся мнений сформировано, полагаясь на слова только одного этого человека.

«Я говорю, вот моя тревога: после смерти Сталина Берия будет всеми способами рваться к посту министра внутренних дел. Зачем ему этот пост? Этот пост ему нужен для того, чтобы захватить такие позиции в государстве, с тем, чтобы через свою разведку установить шпионаж за членами Политбюро, подслушивать, следить, создавать дела, интриговать…»

Еще одно обвинение:

«Он мне один раз звонит и говорит: „Знаете, у вас работник административного отдела позвонил Кобулову и спрашивает его, как дела идут. Это невозможно. Я член Президиума ЦК, и вроде какая‑то тень наводится, кто‑то вызывает моего первого заместителя, а не меня“.

Одним словом, этим самым он ставит вопрос, что ни в ЦК не вызывать, ни в обкомы не вызывать, а это значит освободить от всякого партийного контроля органы МВД для произвола».

Так, ужасный грех: не позволял партийным проверяльщикам таскать к себе на ковер своих подчиненных. Интересно, а кто это любит? Ляпнет Кобулов, не привычный вращаться в кремлевских сферах, что‑нибудь не то, а Берия потом разбираться… Впрочем, деяние явно антипартийное: ЦК хочет сунуть нос в дела МВД, а его — по носу, по носу!

А вот и совершенно жуткое обвинение.

«Помните, тогда Ракоши сказал: я бы хотел знать, что решается в Совете Министров и что в ЦК, какое разграничение должно быть… Надо более рельефно выявить решение вопросов. Берия тогда пренебрежительно сказал: что ЦК, пусть Совмин решает, ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой… Значит, он исключает руководящую роль партии…»

Ого, на что замахнулся!

А вот блестящий образчик хрущевской логики. Он имеет лишь косвенное отношение к делу, но он такой вкусный, что просто нельзя не привести.

«Интересна такая вещь: он сам многим возмущался, что делалось в МВД или в госбезопасности. Интересно, с какими предложениями вошел он в Президиум. Мы еще их не обсудили, не успели, решили раньше его посадить, а потам обсудить. (Браво!!! — Е. П.) Он внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание? Это значит, что Берия арестовывает, допрашивает, и Берия судит…

Почему это нужно было Берия? Потому что, имея Особое совещание в своих руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или королевой, сам подпишет. И он это делал…»

Так чего, все‑таки, добивался Берия — отмены Особого совещания или же, наоборот, Хрущев отменял, а Берия за него обеими руками цеплялся?

Надо бы заканчивать читать Хрущева, не один он был на этом пленуме, но просто невозможно оторваться! Еще перл:

«Товарищи, вы знаете, что несколько лет как поручено товарищу Маленкову наблюдать за сельским хозяйством. Берия демонстрирует внешнюю свою дружбу, неразлучную, неразрывную с товарищем Маленковым, гробя сельское хозяйство, доведя до последней степени это хозяйство. Дальше терпеть нельзя: молока нет, мяса мало. Объявили переход от социализма к коммунизму, а муку не продаем».

Сельское хозяйство‑то к Берия каким боком?

«Это делалось для того, чтобы свалить, а потом добраться до власти, потом объявить амнистию, выступить с ворами и рецидивистами, чтобы сказали: вот Берия спасает. Он делал так, чтобы народ подкупить. Дешевая демагогия».

Вы что‑нибудь понимаете?

Молотов начал с каких‑то чисто процедурных, аппаратных вещей — кто кого где выдвигает, кто какие подписи ставит. Он аппаратчик, его еще в 20‑е годы прозвали «каменной задницей», ему так и положено. Но у Вячеслава Михайловича есть одно замечательное свойство — полное отсутствие фантазии. И хотел бы соврать, да не может…

«У нас ненормальность зашла и дальше. У нас установилась старая, древняя традиция, что все вопросы международной политики, МИДа и прочие решаются в Политбюро. Теперь перенесли в Президиум Совета Министров… Если мы дорожим партией и понимаем, что такое наша партия большевиков, ленинская партия, вождями которой были Ленин и Сталин и останутся ее духовными вождями, то по этому пути долго идти не могли».

Говорите, Вячеслав Михайлович, говорите, говорите!

«Тут впервые раздалась речь Берия — что нам этот социализм в Германии, какой там социализм, была бы буржуазная Германия, только бы миролюбивая… Не может советский человек говорить против того, чтобы держать курс на строительство социализма в ГДР…»

Вскоре Берия у Молотова стал прямо‑таки равносилен Сталину.

«С тех пор как Берия приехал в Москву, атмосфера испортилась: пленумы перестали собирать, съезд затянулся на 13 лет… Это началось после 18 съезда, как раз после приезда Берия в Москву. Переворота он не сделал, но все, что можно делать, он делал. Он отравлял атмосферу, он интриговал…»

И снова почему‑то о сельском хозяйстве:

«У нас нетерпимое положение в сельском хозяйстве, особенно в животноводстве, овощеводстве, по самым необходимым вещам. Тут правильно говорили товарищи о том, что нам не только не помогал такой человек, как Берия, в исправлении и улучшении экономической работы, он мешал, он тормозил, он всячески препятствовал выправить это дело».

Ну, как они «выправляли», общеизвестно. Именно в результате деятельности этой команды Россия, европейская житница, начала ввозить хлеб. Но Берия‑то тут при чем?

Ладно, идем дальше. Булганин, министр обороны. «Еще при жизни товарища Сталина Берия вел себя очень подозрительно. На глазах у нас, мы видели его, он вел себя грубо, нахально, нагло, пренебрегая коллективом, пренебрегая товарищами, интригуя перед товарищем Сталиным… После смерти товарища Сталина он не только продолжил эту линию на разобщение коллектива, на дискредитацию, но, как вы видите, повел себя еще более нагло… Несмотря на то, что мы терпели его в своей среде, больше того, как правильно говорили, относились с видимым уважением, на деле же было совершенно другое…»

Ну прямо сказка про «Тараканище»! Если он такой мерзавец, то какого же… вы относились к нему «с видимым уважением?». И не стыдно в подобном во всеуслышание признаваться?

Слово Кагановичу. Его беспокоит обстановка внутри Президиума ЦК.

«После смерти Сталина этот человек… распоясался. Никого не опасаясь, он с заднего плана вышел на передний план, он начал действовать с открытым забралом, он начал нахально и нагло подавлять с каждым днем…»

В чем же заключалась эта наглость? А вот и пример:

«И он все более и более наглел, наглел до того, что, когда приняли решение ЦК по вопросу об Украине, не было там в решении о том, чтобы записку Берия прикладывать, не было об этом в протоколе. Он звонит Маленкову и Хрущеву и настойчиво требует, почему не записано, что утвердить записку Берия, приложив к протоколу, и разослать всем членам Президиума… Ну, тогда тоже казалось, что не стоит из‑за этого устраивать споры, разногласия, потому что с ним приходилось говорить на высоких тонах…»

Что правда, то правда — Лаврентий Павлович не обладал христианским терпением. Впрочем, его можно понять. У какого человека дела хватит терпения на таких вот коллег?

И снова сельское хозяйство! Далось оно им… Ага, кажется, пошли факты… они доказывали, что нужно поднять цены на картофель — Берия против. Естественно, ради популярности… А вот теперь пошло интересное…

«Например, на Урале сельское хозяйство в трудном положении, потому что области там промышленные… Например, в Свердловской области 11% сельского населения… Надо размещать механизацию высокую или делать баланс — рассматривать рабочую силу, чтоб сельское хозяйство не подрывалось, чтобы на Урал не завозить сельскохозяйственные продукты, чтобы Урал сам себя прокармливал… Этого Берия не понимал».

Я тоже, по правде сказать, не понимаю. Почему Урал должен кормить себя сам, если в стране существуют сельскохозяйственные районы? И зачем нужны сельскохозяйственные районы, если промышленные должны кормить себя сами? Не иначе как заводы строить, чтобы каждый уезд снабжал себя всем, от иголок до тракторов…

А вот Каганович вытащил из рукава козырного короля:

«Начал он атаку на партию с атаки на Сталина. То, что меня потрясло и поразило, это когда он на другой день после смерти Сталина, когда еще Сталин лежал в Колонном зале, фактически он устроил переворот, свергнул мертвого Сталина, он стал мутить, пакостить, то рассказывал, что Сталин и против него, Берия, шел. Он нам, группе людей, говорил: Сталин не знал, если бы меня попробовал арестовать, то чекисты устроили бы восстание. Говорил?

Голоса из президиума. Говорил.

Каганович. …Он изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами…». (Что, хуже, чем Хрущев на XX съезде? — Е. П.)

Странно, что Хрущев об этом разговоре не упомянул. Не знал? Или Каганович это только сейчас придумал?

Пусть‑ка он еще поговорит:

«Партия для нас выше всего. Никому не позволено, когда этот подлец говорит: ЦК — кадры и пропаганда. Не политическое руководство, не руководство всей жизнью, как мы, большевики, понимаем. Но это не значит, что ЦК должен заменять Совет Министров, обком — облисполком и т. д., но мы должны концентрировать политическое руководство…».

Для тех, кто уже забыл или никогда не знал, что такое социализм, поясняю. Говоря, что ЦК не должен подменять Совмин, Лазарь Моисеевич имеет в виду, что ЦК будет руководить, то есть следить, вмешиваться и указывать, а Совмин — отвечать за результаты работы. А вы думаете, Берия партию не любил, потому что ему цвет партбилета не нравился?

Вот Багиров, старый товарищ, первый начальник:

«Берия — этот хамелеон, злейший враг нашей партии, нашего народа — был настолько хитер и ловок, что я лично, зная его на протяжении тридцати с лишним лет до разоблачения Президиумом Центрального Комитета, не мог его раскусить, выявить его настоящее вражеское нутро…». А ведь золотые слова говорит: до тех пор, пока Президиум не вышел на трибуну и не вылил на Берия всю эту бочку грязи, никто ничего и не подозревал. И что обидней всего — он, как и все, Берия поливал, а его все равно расстреляли. Как в том грубом анекдоте: за что же дерьмо‑то ел?

Но вот и до сельского хозяйства наконец добрались.

«Два года тому назад, в 1950 году, было принято решение партии и правительства по расширению производства хлеба, главным образом пшеницы, в Закавказских республиках. Теперь, в связи с пересмотром ряда решений, которые не имели и не имеют для советских республик, краев и областей актуального значения. Совет Министров решил этот вопрос пересмотреть и принял решение. Вдруг ни с того ни с сего звонит в Баку Берия: я готовлю— материал, чтобы пересмотреть этот вопрос. Выходит, не партия готовит, не Совет Министров, не руководство партии, а он готовит…»

Поясню, о чем речь. В мае 1950 года Совмин принял постановление, в соответствии с которым в течение 4—5 лет закавказские республики должны были начать полностью обеспечивать себя хлебом. Если кто читал внимательно о работе Берия на посту Первого секретаря в Закавказье, тот помнит: земли там мало, и сеять хлеб бессмысленно. Республику все равно не прокормишь, а сельское хозяйство угробишь. И вот эти … (кто там в Политбюро отвечал за сельское хозяйство?) выносят такое вот бредовое постановление. Через три года, в марте 1953 года, его отменяют. Кто отменил? Да уж, наверное, не Маленков, у которого картошка не растет…

Ну, теперь наконец ясно, как именно Берия саботировал гениальные начинания партии в области сельского хозяйства. Он не позволил насытить страну закавказским и уральским хлебом. Вот муки‑то и нет… А если чайные плантации распахать и засеять пшеницей, то‑то вся страна сыта будет!

А вот и Микоян, старый бакинец. Что он скажет? Микоян, министр внутренней и внешней торговли, приводит конкретику. Наконец‑то! А то уже голова кругом идет от заклинаний.

«Когда надо было подписать соглашение о торговых поставках с Чехословакией на 1953 год, то полгода шли переговоры. Министерство, которое я возглавляю, вошло с решением дать несколько меньшие поставки, пойти навстречу чехам, которые говорили, что не могли выполнить договор, который был подписан несколько лет назад… У нас было многолетнее соглашение о поставках. Правда, может быть, поставки могли идти несколько лучше, но дело не в этом. А Берия взбесился, как‑то узнав об этом долголетнем соглашении. Долголетнее соглашение предусматривало поставку 800 штук дизелей нефтяных по 500 сил каждый… Это сумасшедшая цифра. Когда‑то товарищи включили по ошибке в заявку это количество. Министерство проверило и выяснило, что нефтяникам столько не нужно, что нужно только 400… Наше министерство. Госплан совместно с нефтяниками включили 400 штук. Он тогда говорит, что многолетним договором предусматривалась 800, а Микоян предлагает 400. На каком основании такое разложение, такая поблажка чехам и так далее…»

Но что любопытно, дальше он проговаривается о причинах срыва поставок.

«Не нужно столько, чехи не могут освоить. Это еще новая, трудная сейчас задача для них, они еще не владеют заводами, много сволочей у них на заводах».

Говоря общечеловеческим языком, дело вот в чем. В Чехословакии на заводах бардак, работу организовать не могут, а вместо поставок по договору слезно жалуются русским партнерам на трудности бытия. Вообще‑то в таких случаях принято платить неустойку. А Микоян ласково соглашается: конечно‑конечно, мы все понимаем, давайте сколько сможете, да нам столько и не нужно… Неудивительно, что Берия «взбесился» — нефть‑то нужна! Да и дурной пример — позволять торговым партнерам нарушать соглашения.

Вот еще пример, пожалуй что и покруче.

«Президиум Совета Министров обсуждал вопрос об Индии. Индусы играют между нами и американцами. Они обратились к нам, чтобы мы, русские, дали им некоторое количество зерна, около 300 тыс. тонн, и за это они будут давать свои товары. Президиум ЦК сказал — хорошо бы, если бы не отказать индусам, чтобы уменьшить влияние американцев и выбить почву у тех врагов советского народа, которые имеются в Индии. Поручили Молотову и мне такой проект составить. Мы подготовили. Мы нашли зерно из экспортных ресурсов, за счет снятия продажи другим капиталистическим странам, чтобы это зерно продать индусам, имея в виду политически более выгодное дело. Внесли предложение. Он говорит — нельзя принимать, неизвестно, откуда это зерно идет. Я говорю, что это подсчитано, это в пределах экспортного фонда. А он говорит — может быть, тогда экспорт нужно сократить, кто баланс проверял?.. И только когда Берия арестовали, нам удалось провести это решение».

Ага! И Берия еще виноват, что в СССР муки не было! «Это был такой дезорганизатор, особенно в последнее время, что совершенно нельзя было спокойно работать… Я часто по своим делам советуюсь с товарищем Маленковым… Меня товарищ Маленков спрашивает, каких промтоваров не хватает стране. Я ему отвечаю: самое главное — не хватает хороших тканей для мужских и женских костюмов, не хватает хороших сорочек, а с остальным обойдемся… Или взять улов сельдей. Улов у нас в два раза больше, а в продаже сельдей меньше, чем при царе. При царе на 280 тысяч импортировалось взамен хлеба. Нажимаем, нажимаем, а рыбпром больше не дает…»

Ну селедка‑то тут при чем?!!!

Все! Больше не могу это читать, никакой выдержки не хватает. Да и смысла нет продолжать. Из вышеизложенного, по‑моему, совершенно ясно, что против Берия имела партия. Непонятно другое: что против него имеют «прорабы перестройки»?

Ведь что же это получается! Получается, что не Бухарин с Троцким, не их любимец Тухачевский, а Берия должен быть в числе первых героев нового времени! Бухарин призывал прижать к ногтю кулака, Троцкий был вообще такой революционер, что и Ленину не снилось, Тухачевский крестьян пачками расстреливал. А Берия — мало того, что реабилитировал невинно посаженных, явившись предтечей «Мемориала», так теперь еще он, выходит, и борец с партократией, поскольку не позволял партноменклатуре вмешиваться в сферы своей деятельности. Это вам не Солженицына на машинке перепечатывать да на митингах орать, это дело настоящее! И за это дело, он получается, еще и поплатился жизнью!

Впрочем, жизнью он поплатился, есть такие подозрения, все‑таки за другое…

Этот загадочный Строкач.

Ну вот мы и дошли до главного обвинения, которое, как козырного короля, сразу же выложил на стол Маленков (козырной туз был выложен 26 июня).

Приводим его дословно.

«Несколько дней назад т. Строкач — начальник МВД Львовской области — сообщил в ЦК КПСС следующее.

"В апреле с. г. министр внутренних дел Украины Мешик дал мне как начальнику областного Управления МВД по Львовской области указание собрать и донести в МВД УССР сведения о национальном составе руководящих кадров партийных органов, начиная от парторганизаций колхозов, предприятий и до обкома партии включительно. Одновременно Мешик предложил сообщить о недостатках работы партийных органов в колхозах, на предприятиях, в учебных заведениях, среди интеллигенции и среди молодежи…

Считая такие указания неправильными, так как органы МВД не должны и не имеют права проверять работу партийных органов, я позвонил по ВЧ лично Мешику и проверил, действительно ли он дал такое указание. Мешик подтвердил, что это его указание, и потребовал ускорить исполнение. Думая, что Мешик по ошибке или по неопытности дал такое указание, я пытался убедить его, что собирать такие сведения о работе партийных органов через органы МВД недопустимо. Мешик обрушился на меня с ругательством и с большим раздражением сказал так: "Тебе вообще наших чекистских секретных заданий нельзя поручать, ты сейчас же пойдешь в обком и доложишь о них секретарю, но знай, что это задание тов. Берия и с выполнением его тянуть нельзя, потрудитесь выполнить его сегодня же ". Я не поверил Мешику, что это задание исходит от т. Берия, так как считаю, что т. Берия как член Президиума ЦК КПСС в любое время может такие данные получить в ЦК КПСС или в ЦК КП Украины.

Руководствуясь своим партийным долгом, я доложил секретарю обкома партии т. Сердюку о полученном мною от т. Мешика таком явно неправильном указании.

В тот же день вечером мне во Львов позвонил т. Берия и сказал дословно следующее: «Что вы там делаете, вы ничего не понимаете, зачем вы пошли в обком партии и рассказали Сердюку о полученном вами задании? Вместо оказания помощи вы подставляете подножку т.Мешику. Мы вас выгоним из органов, мы вас сотрем в порошок, в лагерную пыль вас превратим». И далее т. Берия в состоянии сильного раздражения несколько раз повторил следующее: "Ты понял это или нет, понял, понял? Так вот учти ". На мои попытки объясниться по этому вопросу т. Берия не стал меня слушать и положил трубку.

МВД СССР 12 июня с. г. меня сняло с должности начальника УМВД и отозвало в Москву. На мою просьбу оставить меня работать на Украине мне категорически в этом отказали.

Тов. Мешик, зная о разговоре Берия со мною, дважды напоминал мне: «Ну как, попало тебе от т. Берия ? Впредь умнее будешь». Далее т.Мешик в издевательской форме говорил мне буквально следующее: «А т. Мельников — секретарь ЦК — плохой чекист. Он тебя как шпиона ЦК сразу выдал, звонит мне и прямо говорит, что Строкач доложил секретарю обкома Сердюку о том, что я, Мешик, собираю сведения о партийных органах. Разве так можно расконспирировать свою агентуру».

Характерно отметить, что и заместитель министра внутренних дел УССР т. Мильштейн ведет такие же разговоры. Например, в марте с. г. он мне и т. Ивашутину, бывшему заместителю министра внутренних дел УССР, говорил, что теперь все будет по‑новому, партийные органы не будут вмешиваться так, как это было раньше, в работу чекистских органов. Начальники УМВД областей должны и будут независимы от секретаря обкома партии.

Генерал‑лейтенант Кобулов А. 3. (брат заместителя министра Кобулова Б. 3.) также сказал мне: «Вы не учли того, что к руководству МВД СССР пришел т. Берия и что теперь органы МВД не будут в такой зависимости от партийных органов, как это было раньше. Вы не представляете себе, какими правами пользуется т. Берия. Он решительно ломает все старые порядки не только в нашей стране, но и в демократических странах».

Как теперь стало известно, точно такие же задания Берия дал и по другим республикам…»

Обратим внимание на фразу: «Органы МВД не должны и не имеют права проверять работу партийных органов». Чтобы она среди текста не затерялась. А теперь пусть продолжает товарищ Маленков:

«…Вы помните, товарищи, что совсем недавно, в декабре 1952 года, ЦК КПСС дал директиву партийным организациям в отношении органов МГБ. В этой директиве… было сказано:

Считать важнейшей и неотложной задачей партии, руководящих партийных органов, партийных организаций… осуществление контроля за работой органов Министерства госбезопасности. Необходимо решительно покончить с бесконтрольностью в деятельности органов Министерства госбезопасности и поставить их работу в центре и на местах под систематический и постоянный контроль партии, ее руководящих партийных органов, партийных организаций».

То есть вопрос стоял так: партия имеет право контролировать все. В ходе обсуждения на пленуме то и дело слышалось возмущение по поводу того, что партийным деятелям не удается контролировать МВД, что их не пускают в тюрьмы, не дают присутствовать на допросах.

Получается, что, с точки зрения, высказанной на пленуме, партия имеет право контролировать все, а ее, партию, не смеет контролировать никто. Ибо каким образом, кроме как через органы МВД, может правительство получить информацию о том, что делается в единственной партии СССР? А может, там готовится измена, свержение существующего строя, может быть, они готовятся совершить радикальные преобразования, провести приватизацию общенациональной собственности, продать промышленность иностранным хозяевам, развалить страну на отдельные государства. А распродав все, взять деньги и уехать куда‑нибудь на Багамы, предоставив страну и народ их собственной судьбе? Разве есть гарантия, что такого не могло быть? Как же можно не контролировать такую огромную силу?

…Но что здесь любопытно. У Хрущева явно какой‑то особый интерес в Строкаче. Даже в постановлении об аресте Берия упоминается:

«Обязать т. Руденко… немедленно приступить… к выявлению и расследованию фактов враждебной антипартийной и антигосударственной деятельности Берия… а также к расследованию вопросов, связанных со снятием т. Строкача».

Мало ли кого снимал Берия на своем веку. Этому‑то за что такая честь?

Т. А Строкач — украинский чекист. С 1940 по 1942 годы был заместителем наркома внутренних дел Украины — как раз в то время, когда первым секретарем там был Хрущев. Кстати, с Мешиком Строкач познакомился отнюдь не в 1953 году, а в 1941‑м, когда тот был назначен наркомом внутренних дел Украины. В 1946 году министром внутренних дел республики стал Строкач, и благополучно сидел на этом посту до 1953 года, пока Берия не снял его и не отправил служить начальником УМВД Львовской области, вновь поставив на его место Меши‑ка, а в июне и вовсе отозвал Строкача в Москву. Строкач утверждает, что причиной было то, что он поставил партийные органы в известность по поводу коварных планов Берия, но это сам Строкач говорит, а за что его на самом деле сняли — это еще вопрос. Он явно человек Хрущева, тем более что после смерти Берия тут же был назначен обратно на пост министра, а вскоре стал заместителем министра внутренних дел СССР.

Но было на пленуме еще одно свидетельство — на нем выступал секретарь Львовского обкома товарищ Сердюк. Он дал Строкачу красноречивую характеристику.

«Строкач — партийный человек, преданнейший коммунист, он ходит в областной комитет, информирует и меня, как секретаря обкома, что он думает делать и что от него требует назначенный Берия какой‑то Мешик».

Так вот: Сердюк тоже рассказал об этом инциденте со сбором сведений. Но несколько в ином ключе, поскольку говорил, похоже, не по писаному, да и особым умом, видимо, не блистал — впрочем, как и абсолютное большинство ораторов.

По его рассказу, дело было так: Строкач получил от Берия задание — проверить, сколько в партаппарате работает русских, сколько украинцев, столько местных. О поиске недостатков в работе парторганизаций ни слова сказано не было.

Строкач кинулся к Сердюку: «Я не знаю, как мне быть». Это Сердюк так говорит, а скорее всего, Строкачу просто было лень напрягаться и собирать сведения, вот он и решил проехаться на статистике обкома. Сердюк ему сведений не дал, сказав: «Если бы звонили из ЦК, то через час у них были бы все сведения, а МГБ я не дам». И не дал. Как же так — верному бойцу партии, которого он столь высоко ценил, преданному осведомителю, рискнувшему ради партии должностью, — и не дал. Вот и служи после этого КПСС!

Но это к слову. Дело в том, что в выступлении Сердюка есть одна фраза, которая совершенно четко и недвусмысленно объясняет, в чем суть всей этой истории. Вот она, эта фраза: «Товарищ Мельников был тогда секретарем ЦК». Что это означает?

Означает эта фраза очень простую вещь — что вся эта история происходила до того, как было принято постановление ЦК КПСС от 26 мая 1953 года «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР», потому что этим самым постановлением товарищ Мельников с поста секретаря ЦК был снят<Подробно об этом в главе «Сто дней Лаврентия Берия»> . А само постановление было подготовлено Берия на основании данных, полученных через систему МВД. Это никогда не скрывалось, Президиум ЦК прекрасно был обо всем осведомлен, более того, записка Берия была передана в обкомы и горкомы для изучения вместе с постановлением. И то, что об этом никто на пленуме не вспомнил, говорит лишь об исключительной подлости партийного руководства, а то, что это было выдвинуто в качестве основного обвинения против Берия, говорит о том, что подлость центрального руководства славной коммунистической партии уже не исключительная, а просто запредельная.

И все же: за что сняли Строкача в июне 1953 года? Одно из двух: либо в связи с данным постановлением как человека «некоренной» национальности, либо за то, за что Берия всегда снимал и предавал суду чекистов: за перегибы, за дутые дела, за избиения при допросах. Строкач — явно челов

ГЛАВА 3

ДЕЛО БЕРИЯ — ПАРАД ФАЛЬШИВОК.

Странные письма.

Зернышком, из которого выросла эта книга, стали три письма Василия Сталина из тюрьмы, написанные в 1955—1959 годы. Приводить их полностью я не буду, они слишком длинные, приведу по отрывку из каждого, чтобы читатель имел представление не столько о содержании этих писем — оно к делу не относится, сколько об их стиле.

«Мне не известно, какие обвинения предъявлены Новикову при снятии его с должности Главкома ВВС, т. к. я был в это время в Германии. Но если на снятие и арест Новикова повлиял мой доклад отцу о технике нашей (Як‑9 и М‑107) и о технике немецкой, то Новиков сам в этом виноват. Ведь было бы правильно и хорошо для Новикова, когда я рассказывал отцу о немецкой технике, если бы отец сказал: „Мы знаем это. Новиков докладывал“. А получилось все наоборот. Я получился первым докладчиком о немецкой технике, а Новиков, хотел я этого или нет, умалчивателем или незнайкой…

Значимость решения, принятого ЦК и правительством, о перевооружении ВВС на реактивную технику и вывозе специалистов из Германии огромна. А в том, что не Новиков оказался зачинателем этого реактивного переворота в нашей авиации, а ЦК и Совет Министров, только сам Новиков и виноват…»

«…Разговор этот был совершенно не такой, каким его мне предъявляют в обвинении. Я говорил: „Если бы на моем месте был сволочь и враг советского народа, то он дал бы интервью иностранным корреспондентам, а последние, подняв шумиху в прессе, нажились бы сами и дали бы ему нажиться, а потом он (сволочь) удрал бы за границу“. Все „если бы“ и „сволочь“ отброшены и мне предъявляется обвинение в желании связаться с корреспондентами и изменить Родине. Сплошная клевета.

Я, балда, даже не стеснялся этого говорить, т. к. не мог представить, что кому‑либо придет в голову не только предъявить мне такое обвинение, но даже подумать о способности рождения в моей голове такой мысли…» и т. д.

Это письмо адресовано Президиуму ЦК КПСС и датировано 23 февраля 1955 года. Следующее — 10 апреля 1958 года и адресовано Н. С. Хрущеву.

«…Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в единое целое. Такое ощущение было у меня сегодня, когда я слушал Вас. Буду откровенен до конца, Никита Сергеевич! Бывали и бывают моменты, когда я ругаю в душе Вас. Потому что невозможно не ругнуться, глядя на эти 4 стены и беспросветность своего положения со всеми этими зачетами, работой, содержанием и т.д. … Но, слушая Ваши выступления, а особенно сегодняшнее, вся злость пропадает и кроме уважения и восхищения ничего не остается. Ведь верно говорите и замечательно действуете! Нельзя не радоваться за Вас, Родину и не восхищаться…»

«Уверяю Вас, я мог бы быть действительно преданным Вам человеком, до конца! Потому что (это мое глубочайшее убеждение) мешает такому сближению и взаимопониманию — не разность политических убеждений, ибо они одни; не обида и желание мстить за отца, — у меня этого в голове нет, — а Ваша неосведомленность об истине моих взглядов и помыслов о дальнейшей своей жизни…

И вообще, я считаю, что все полезное для партии должно восприниматься, как полезное! Это я о Вас говорю, Никита Сергеевич! Потому что верю, что Вы пошли на борьбу с культом не с радостью, а в силу необходимости… Были и враги принципиальной линии XX съезда. Многие вначале не поняли всей величины Ваших действий, всей Вашей принципиальности (а не кощунства) ради партии. Не осознали сразу, что так надо было поступить не от хорошей жизни, а во имя партии.

Это не была месть за что‑то кому‑то, а был большой политической значимости акт, — вызванный необходимостью, а не личным отношением!..» и т. д.

Третье письмо, связанное с так называемой «антипартийной группой Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина и Шепилова», представляет собой фактически донос на Булганина и Маленкова и датируется 19 января 1959 года.

«…Создается впечатление, что он (Булганин. — Е.П.) чувствует за собой какую‑то силу (?!) или считает партию настолько глупой, что позволяет себе слишком свободно каламбурить. Номинальный лидер?!. Нет, он собирался быть не номинальным лидером, как это видно из его же выступления! Номинальным же лидером (то есть пустышкой!) он стал не по своей воле (ибо cue не от него зависело), а по воле партии. Выступление его не искреннее, а смесь фарисейства с трусостью…» и т. д.

А теперь приведем подлинное письмо Василия Сталина. Оно, правда, написано раньше, 4 марта 1941 года, но вполне дает представление об уровне литературных талантов его автора.

«Здравствуй, дорогой отец!

Я недавно (22, 23‑го и половина 24‑го) был в Москве по вызову Рычагова, очень хотел тебя видеть, но мне сказали, то ты занят и не можешь.

Начальник Главного управления ВВС Рычагов вызывал меня по поводу учебы. Летать тут мне опять не дают. Боятся, как чего не вышло. Он меня вызывал и очень сильно отругал за то, что я начал вместо того, чтобы заниматься теорией, ходить и доказывать начальству о том, что необходимо летать. И приказал об этом выводе и разговоре доложить тебе, но я тебя не видел.

Все же Рычагов приказал давать мне летать столько же, сколько летают и остальные. Это для меня самое главное, так как я уже 2 месяца не летал и если бы так пошло бы и дальше, то пришлось бы учиться сначала летать…»

Глядя на эти документы, что же видишь? Подлинное письмо Василия Сталина написано короткими фразами, а когда в нем появляются длинные предложения, то автор начинает путаться в согласованиях, не говоря уже о том, что литературной правильностью его речь отнюдь не отличается. По‑видимому, за последующие пятнадцать лет он полностью преодолел этот недостаток, потому что даже письмо 1955 года написано вполне гладким и правильным стилем, второе — просто поэма, передовица «Правды», а третье — это уже литературное произведение, автор которого прекрасно владеет пером и даже довольно сложным стилем памфлета. Хотелось бы знать, где и при каких обстоятельствах Василий Иосифович развил в себе такие литературные дарования, поскольку все это время он летал, пьянствовал, соблазнял женщин, командовал округом, сидел в тюрьме, да и там вряд ли читал высокие образцы мировой литературы, о несомненном знакомстве с которыми говорит третье письмо, да, пожалуй, и второе. А также о несомненных писательских способностях. Подумать только, какие таланты иной раз открывает в человеке тюрьма!

Впрочем, есть и еще одно объяснение столь стремительной журналистской эволюции пьющего генерала‑летчика. А именно: то, что эти письма, — фальшивка. Кстати, в данном случае то, что это фальшивка, видно невооруженным глазом, именно по причинам абсолютного стилевого несоответствия этих писем друг другу и подлинному письму Василия Сталина. Второе письмо об этом просто кричит!

Да, но зачем? Зачем было фабриковать эти письма, с какой целью?

Ну, со вторым письмом все ясно. Оно должно было греть сердце Никиты Сергеевича и оправдывать его перед историей, а может быть, не только, перед историей, а иной раз быть и кому‑нибудь показанным: вот, даже сын Сталина выражает мне преданность и одобряет мой курс на борьбу с культом личности. Хотя последнего не могло быть никогда. У Василия Сталина было много недостатков, но трусостью и раболепием он не страдал. Так, когда Василий ненадолго вышел из тюрьмы и Ворошилов спросил его, почему он не хочет встречаться со Светланой, тот прямо резанул: «Дочь, которая отреклась от отца, мне не сестра!»

А вот с первым и третьим письмом все интереснее. Читая и перечитывая их в поисках ответа: «Зачем?», я заметила две вещи. Во‑первых, при общем достаточно деловом стиле время от времени он вдруг начинает многословно говорить о Берия, хотя это совсем не вызвано необходимостью. А во‑вторых, каждый раз, когда заходит речь о давно покойном министре внутренних дел, автора начинает буквально трясти от ненависти.

«…Тут я должен оговориться о Берия. Отвращение к Берия внушено мне было матерью. Она ненавидела его и прямо говорила: „Он много зла и несчастья принес отцу“. До сих пор смерть матери я в какой‑то мере связываю с влиянием Берия на отца…»

Здесь неплохо бы напомнить, что мать Василия, Надежда Аллилуева, покончила с собой осенью 1932 года, когда Сталин был едва знаком с Берия, а Василию было одиннадцать лет. Так что непонятно, как Берия ухитрился в то время принести Сталину «много зла» и с какого перепугу Надежда вдруг откровенничала по этому поводу с десятилетним сыном. Но читаем дальше:

«Позже я утверждался в плохом мнении об этом человеке. Часто замечал, как он разыгрывал перед отцом „прямодушного человека“. И отец, к несчастью, попадался на это, верил, что Берия не боится говорить „правду“. Невозможно было в этом переубедить отца…

…Последний разговор с Берия был в Боржоми. На этот раз отец, увидав кое‑какие грузинские «порядки» своими глазами, не сердился, а задумался и даже вспомнил: "Надя его терпеть не могла ". Я вынужден воспроизвести все эти разговоры с отцом, чтобы стало ясно, почему так резко о Берия высказывался после смерти отца. Это не случайность, а последовательное, все более и более утверждаюсьщееся мнение, что он подлец. Счастье мое, что он не вызвал меня после ареста. Отец однажды при нем заставил меня повторить мое мнение о нем. Берия перевел все в шутку. Но не такой он был человек, чтобы забыть, хотя внешне разыгрывал, особенно перед отцом, моего покровителя…».

В третьем письме вообще о Берия сказано больше, чем о ком бы то ни было. Там много говорится о «взаимоотношениях» Маленкова и Берия, приводится, на правах очевидца, история с арестом Реденса.

«Когда Берия назначили в НКВД, Реденс был для него помехой… ибо Реденс знал Берия по работе в Закавказье с отрицательной стороны и был вхож к т. Сталину в любое время. Берия решил убрать Реденса с дороги. Когда Берия заговорил с т. Сталиным о необходимости ареста Реденса (я случайно был при этом разговоре), т. Сталин резко возразил Берия и казалось, что вопрос этот больше не поднимется. Но… Берия был поддержан Маленковым». И дальше, дальше в том же духе. Ну и неизменная «ругательная» часть.

«Еще несколько слов о Берия. Т. Сталину я называл его (причем при самом Берия): подлецом, лжецом, лицемером и т.д. — то есть доказывал, что он морально нечестный человек‑карьерист. Для выражения политического недоверия у меня не было фактов — я этого не заявлял и не предполагал. Но в связи с разоблачением Берия как врага народа, мне кажется, надо в новом свете взглянуть на людей, бывших его друзьями, и на людей, которым он доверял…»

Нет, кто бы что ни говорил, доносы — не жанр Василия Сталина, равно как и хвалебные оды такому человеку, как Хрущев. Может быть, он и пьяница, и неуправляемый скандалист, но не трус и не подлец, и лизать сапоги своему тюремщику не стал бы…

Ну так вот — и когда я обнаружила, что в этих явно фальшивых письмах разоблачению вот уже несколько лет как покойного Лаврентия Павловича уделено непропорционально много места и что это единственное объяснение самого факта их существования, ибо никакого другого ну просто не прослеживается, — тогда‑то я и заинтересовалась всерьез вопросом: что сделал Берия Хрущеву и компании, если даже не с ним, а с его памятью расправляются таким образом.

…Кстати, судьба сестры Василия после смерти отца сложилась весьма благополучно. Светлана не узнала ни ареста, ни высылки, ни безработицы. Более того, в середине 60‑х годов ей дали возможность эмигрировать, выпустив за границу на похороны очередного мужа, что совсем нетипично по отношению к советским людям вообще и к детям высокопоставленных родителей в частности. Чем‑то ведь это все было оплачено! Плата могла быть только одна — пресловутые мемуары. В них сдержанно‑доброжелательно говорится о Сталине, да… но Светлану тоже начинает трясти от ненависти, едва речь заходит о Берия. Могло ли это быть ценой эмиграции? Неужели да? А почему нет? И если да — то почему?

Тот факт, что, когда мемуары были опубликованы, Светлана была уже вне пределов досягаемости, не должен сбивать с толку — ведь дети‑то ее оставались в СССР!

Зачем я так подробно привела историю с письмами Василия Сталина? А затем, что у наших людей, в том числе и исследователей, и историков, невероятно велико доверие к слову, к соответствующим образом составленному документу. А то, что этот документ может быть фальшивкой, в голову почему‑то никому не приходит. Но кому и зачем нужно составлять такие фальшивки, чтобы скомпрометировать Берия? Кому нужен давно покойный министр?

Так ведь это‑то и есть самое интересное!

Перейдем теперь к документам из «дела Берия». Сами «письма Берия» я приводить не буду: во‑первых, незачем, а во‑вторых, противно. Да и сравнивать их не с чем — подлинных писем Берия пока что обнаружить не удалось. Для чего эти «документы» изготовлены — совершенно ясно:

а) Доказать, что после 26 июня Берия был жив — ясное дело, раз он писал письма, значит, его не убили.

б) Продемонстрировать полновесное унижение, от заискивающего виляния хвостом перед всеми вместе и каждым в отдельности до мольбы о пощаде.

в) Продемонстрировать уверения верности партии, партии и еще раз партии. Правительство и родина неизменно на втором плане.

г) Ну и некоторые «специальные моменты», вроде настойчивых напоминаний о «проработке на Президиуме» (том самом), свидетельств об особой дружбе с Маленковым и признании его особых достоинств в прекращении репрессий, организации ГКО и пр. Впоследствии фрагменты из этих писем легли в качестве свидетельств в политологические анализы.

Но поскольку собрано множество доказательств того, что Берия был убит 26 июня, и ни одного достоверного факта, что после этой даты он был жив, то говорить тут, полагаю, не о чем. Литературно эти письма сделаны неплохо, даже передают тонкие оттенки настроения, а также стилизованы— под речь умеренно грамотного грузина и снабжены небольшим количеством орфографических ошибок — но какое это имеет отношение к самому Берия?

Более интересны содержащиеся в этом же деле письма Меркулова — человека, который долгие годы был ближайшим соратником Берия. А уже 21 и 23 июля он отправил в ЦК письма, где поливал грязью своего бывшего начальника, давая ему следующую характеристику:

«Вообще он считал всех людей ниже себя, особенно тех, которым был подчинен по работе. Обычно он старался осторожно дискредитировать их в разговорах с подчиненными ему работниками, делал о них колкие замечания, а то и просто нецензурно ругал. Он никогда не упускал случая какой‑нибудь фразой умалить человека, принизить его. Причем иногда он это делал ловко, придавая своим словам оттенок сожаления: жаль, мол, человека, но ничего не поделаешь!

А дело сделано — человек в какой‑то мере уже дискредитирован в глазах присутствующих.

Я не могу сейчас конкретно вспомнить, про кого и что именно он говорил, но его выражения, вроде: «Что он понимает в этом деле?! Вот, дурак! Он, бедняга, мало к чему способен!» и т.д. —я это хорошо помню. Эти выражения часто срывались у него с уст, буквально, как только после любезного приема затворялась дверь за вышедшим из его кабинета человеком. (Вот уж в чем‑чем, а в «любезном приеме» Берия никем из оставивших воспоминаний о встречах с ним замечен не был! Корректен, но отнюдь не любезен! Разве что с очаровательной женой Бухарина, когда допрашивал ее на Лубянке. — Е. П.)

Я неоднократно наблюдал Берия в игре в шахматы, в волейбол. Для Берия в игре (и я думаю, и в жизни) важно было выиграть во что бы то ни стало, любыми способами, любой ценой, даже нечестным путем. Он мог, например, как Ноздрев, стащить с шахматной доски фигуру противника, чтобы выиграть. И такая «победа» его удовлетворяла<Так и хочется добавить: «А еще называл Никиту Сергеевича желтым земляным червяком!».> .

Общая культурность и грамотность Берия, особенно в период его работы в Тбилиси, была не высокой. Берия тогда буквально не мог написать стилистически грамотно несколько строк.

Берия шел к власти твердо и определенно, и это было его основной целью, целью всей его работы в Грузии и Закавказье».

…И снова давайте‑ка поговорим о стиле. Если в случае с Василием Сталиным имел место «перелет» — предполагаемый автор писал гораздо лучше, чем мог по своим талантам и биографии, то в случае с Меркуловым имеет место совершенно обратное — здесь явный «недолет». Напомним, что Меркулов был человек литературно одаренный, на досуге занимался писательским трудом. Что бы ни писал такой человек, даже сопроводительную записку к следственному делу, там все равно будет отпечаток его неповторимого стиля. Мы уже приводили одно письмо Меркулова к Берия, и даже по этому небольшому отрывку видно, что стиль у него легкий, летящий, отточенный, с характерной внутренней интонацией, с особым «дыханием» — такие письма очень трудно подделать, а хрущевские фальсификаторы, судя и по письмам Василия, да и по многим другим вещам, о которых еще пойдет речь, не затрудняли себя ювелирной работой.

Вот, в качестве примера, еще одно подлинное письмо Всеволода Меркулова, датированное 11 марта 1953 года — любой желающий может сравнить его с вышеизложенным текстом.

«Дорогой Лаврентий!

Хочу предложить тебе свои услуги: если я могу быть полезным тебе где‑либо в МВД, прошу располагать мною так, как ты сочтешь более целесообразным. Должность для меня роли не играет, ты это знаешь. За последнее время я кое‑чему научился в смысле руководства людьми и учреждением, и, думаю, теперь я сумею работать лучше, чем раньше.

Правда, я сейчас полуинвалид, но надеюсь, что через несколько месяцев (максимум через полгода) я смогу уже работать с полной нагрузкой, как обычно. Буду ждать твоих указаний. Твой Меркулов».

Как видим, письмо абсолютно грамотно, словоупотребление правильное до идеальности, это вам не «общая культурность и грамотность» — такой оборот из‑под пера «Всеволода Рокка» не мог бы вылететь даже в бреду. Что же касается фактов и оценок, изложенных как в письме Василия Сталина, так и в письме Меркулова, то мы их не будем опровергать. Мы их просто отбросим: это не оценки, это «черный пиар», примерно того же разбора, как общеизвестное утверждение, что Григорий Распутин спал с царскими дочерьми. Кстати, в то время по рукам тоже гуляли «письма царицы к Распутину».

То, что эти документы вроде бы не предполагались для публикации — они были опубликованы лишь в 90‑х годах — не должно сбивать нас с толку. Существовали ведь всякого рода закрытые просмотры и показы, где особо отобранную публику знакомили с не подлежащими оглашению документами — так что те, кому положено, их видели. А широкие массы, как уже говорилось, для пришедших к власти после 26 июня вообще не люди.

Присовокупим к этим письмам еще один документ — тот, с которого началась эта книга. Письмо Нины Теймуразовны Берия, Нино, к Хрущеву, то самое, где есть разночтения в ее биофафии по сравнению с ее собственным интервью. Почему‑то большинство подобных документов адресуются не в ЦК, не в Совмин, а лично Никите Сергеевичу. Как ему все‑таки хочется стать «вторым изданием» Сталина!

До сих пор мы знакомились со значимой частью этого документа, а теперь познакомимся с риторической.

«Мне предъявлено обвинение в участии в антисоветском заговоре с целью восстановления капитализма в Советском государстве. Такое обвинение — страшное, тяжелое! В этом можно обвинить человека, который, потеряв человеческий образ, превратился в „свинью под дубом“ и, продав свою родину врагам, пользуется правами и благом, предоставленными ему почетным званием советского гражданина; в этом можно обвинить человека, которого Великая Октябрьская социалистическая революция лишила материальной базы для эксплуатации трудящихся и который хочет вернуться к старому положению… Условия жизни, в которых я выросла и жила, не могли из меня сделать такого подлеца!»

Не та ли рука это выводила, которая писала второе письмо Василия Сталина к Хрущеву — то, что с придыханиями: «Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в единое целое…».

Дальше идет рассказ о жизни, долго идет… Когда же начнет клеймить? Ага, вот оно!

«Действительно страшным обвинением ложится на меня то, что я более тридцати лет была женой Берия и носила его имя. При этом, до дня его ареста, я была ему предана, относилась к его общественному и государственному положению с большим уважением и верила слепо, что он преданный, опытный и нужный для Советского государства человек… Я не разгадала, что он враг советской власти, о чем мне было заявлено на следствии…» — удивительно одинаково пишутся все эти отречения — словно под копирку!

Дальше речь идет об аморальных поступках в отношении семьи — любовницу завел, значит, разложился! Это удобно, когда жена такое говорит! И в конце — униженная просьба: «Я беру на себя непозволительную смелость обратиться к Вам, к партии с просьбой возбудить ходатайство перед генеральным прокурором Советского Союза — Руденко, чтобы мне не дали умереть одинокой… Если мое общение с людьми, как с опозоренной и всеми презираемой, в настоящее время нецелесообразно, я обязуюсь и дома сохранять тот тюремный режим, который сейчас имею…» и т. д., и т. п.

В общем‑то, такое письмо могло появиться на свет, могло… Если бы оно не было так стилистически похоже на другие письма. И если не знать, что эта женщина, когда от нее уводили единственного сына, уже зная, что муж ее мертв, сказала: «Только не бойся ничего. Человек умирает один раз, и, что бы ни случилось, надо встретить это достойно». А когда на ее глазах сына поставили к стенке и предложили спасти его, подписав признание, ответила: «Расстреливайте нас вместе!» И она будет прогибаться перед теми, кого презирает? Ох, как хочется Хрущеву и компании, чтобы все перед ними пресмыкались: сын Сталина, жена Берия. В психиатрии это, кажется, называется компенсаторным фантазированием…

Ну, а теперь слово Серго Берия, который рассказывает еще кое‑что интересное.

«То, что против отца использовали военных, несомненно. Его убийство было, по существу, военным переворотом. (Как приятно, когда люди синхронно мыслят! — Е. П.) О роли конкретных военачальников в этом перевороте затрудняюсь что‑либо сказать. Знаю лишь одно: Георгий Константинович Жуков дружил с моим отцом. Они сотрудничали как до войны, так и весь военный период… После выхода мемуаров маршала Жукова я получил возможность побеседовать с ним, кстати, по его же инициативе. Он мне сказал тогда: „Все разговоры о моем участии в аресте Берия — чистейшей воды выдумка!“ Я ему поверил, ибо какой смысл Георгию Константиновичу оправдываться передо мной…».

Напомню, что запись рассказа об аресте Берия маршал Жуков в печать не передавал: она была найдена в бумагах после его смерти.

Еще одна фальшивка? Или еще одна ложь?

Итак, едва прикоснувшись к «делу Берия», мы уже имеем фальшивое заседание Президиума, фальшивого арестанта, фальшивые письма. Но это пока только начало. То ли еще будет!

Прокурор читает дело

Одним из первых шагов после ареста Берия стала замена Генерального прокурора. Вместо добродушного, не слишком дисциплинированного, но непоколебимо добросовестного Г. Н. Сафонова новым Генеральным прокурором стал Р. А. Руденко. Видный юрист, он был главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе и, что менее известно, но для нас куда более важно, почти всю свою трудовую жизнь проработал на Украине и был хорошим приятелем Хрущева. Не слишком ли много украинцев занимает ключевые места этой истории? Москаленко, Строкач, теперь вот Руденко…

Свою работу на посту Генерального прокурора Руденко начал с того, что уже в день вступления в должность, 30 июня, возбудил против Берия уголовное дело, по которому было проведено следствие и состоялся судебный процесс. Это общеизвестно. А вот сами материалы процесса мало кто видел, и даже из тех, кто видел, мало кто может в них разобраться, поскольку тут надо быть юристом, и желательно опытным.

В 2003 году вышла книга заслуженного юриста России, бывшего военного прокурора Андрея Сухомлинова «Кто вы, Лаврентий Берия?». В том, что касается общих оценок, автор, ничтоже сумняшеся, повторяет все те же «общеизвестные истины», оговариваясь в самом начале предисловия: «Не приведи Господь, чтобы кто‑то подумал, что я взялся за перо, дабы оправдать, обелить, реабилитировать, попросту говоря, отмыть от людской крови Лаврентия Берия!» И ни в коей мере не относится к этим «истинам» критически. Но когда дело доходит до конкретных процессуальных моментов, перед нами сразу же оказывается совсем другой автор. Что‑что, а свою профессию он знает досконально! Правда, выводов из своих наблюдений он не делает… ну, да выводы можно сделать и без него. Но историк, писатель, журналист, читая «дело Берия», не заметит и десятой доли тех несообразностей, которые тут же видит в нем прокурор.

Итак, Руденко сразу же создал следственную группу и включился в ее работу. Он сам проводил допросы основного обвиняемого.

«В уголовном деле я насчитал около 30 протоколов допросов, составленных лично Руденко. Явление уникальное. Нынешние генеральные прокуроры в допросах практически не участвуют…», — пишет Сухомлинов.

И сразу же вопрос: почему Генеральный прокурор вдруг решил поработать следователем? Ввиду важности дела? Или потому, что никому не мог перепоручить высокую ответственность — сочинять допросы призрака убитого министра?

А вот как велось следствие по самому громкому из всех обвинений, которого в глазах обывателя уже само по себе достаточно, чтобы не говорить больше ни о чем. Цитата длинная, но излагать ее коротко не стоит, ибо лучше прокурора не скажешь.

«В приговоре читаем: „Судом установлено, что Берия совершал изнасилование женщин. Так, 7 мая 1949 г., заманив обманным путем в свой особняк 16‑летнюю школьницу Дроздову В. С., изнасиловал ее…“».

И все. На этом в приговоре преступления этого вида заканчиваются. А где же остальные сотни изнасилованных? Почему суд остановился только на одном факте, ограничив себя рамками лишь этого эпизода? По закону, преступные действия лица должны быть расследованы всесторонне, полно и объективно, и при наличии доказательств полностью вменены в вину. Совершил, допустим, десять краж. Все они должны быть исследованы и на следствии, и в суде. Совершил десять убийств — то же самое. А здесь получается так — совершил семьсот изнасилований, одно записали в приговор, а остальные забыли. Причем не просто забыли записать, а забыли расследовать даже на стадии предварительного следствия. Кстати, и изнасилование Дроздовой абсолютно не расследовано. Это уже упрек, как вы понимаете, Руденко и его следственной группе. (Всего лишь упрек? Андрей Викторович, а если бы те, за кем вы, как прокурор, надзираете, сляпали такое дело — вы что, ограничились бы упреком? — Е. П.)

Давайте проанализируем работу Руденко по этому эпизоду, исходя из документов предварительного следствия, составленных с его участием.

Согласно материалам уголовного дела (том 6) в ходе следствия, 11 июля 1953 года 20‑летняя Валентина Дроздова обратилась к генеральному прокурору СССР с заявлением о том, что четыре года назад (!) она была подвергнута изнасилованию Берия. В деле имеется собственноручное заявление об этом. Правда, настораживает, что это заявление нигде не зарегистрировано, никаких резолюций и иных отметок на нем нет, об уголовной ответственности за заведомо ложный донос (в те годы это тоже было предусмотрено) она не была предупреждена. Вопрос о привлечении Берия к уголовной ответственности заявительница не ставит…

«…Итак, заявление подано. Основания к возбуждению уголовного дела, как вы понимаете, по этому факту имеются. Дело, прямо скажу, непростое. Прошло четыре года. Возникают сотни вопросов. Да и организация расследования этого эпизода четырехлетней давности очень тяжела… Как быть с экспертизами, осмотром места происшествия, наличием телесных повреждений, гинекологией, биологией, изъятием одежды, белья, другими доказательствами? Как организовать работу со свидетелями? А все эти мазки, смывы, влагалищный эпителий?

Ox, поверьте мне, бывшему следователю и прокурору, прошедшему горнило низовой работы, — все это так непросто…».

Верим, что непросто. Мне в свое время приходилось писать судебные очерки, держать в руках уголовные дела — знаю, как выглядит расследование. Что дальше?

«Ну ладно, приняли дело к производству. И что же? Коротко допросили Дроздову, ничего толком не выяснив. Допросили ее мать — то же самое… Допросили Берия — он в отказе<В деле присутствуют протоколы «допросов Берия» на следствии и в суде, и А Сухомлинов не подвергает сомнению тот факт, что он был жив.> . Допросили Саркисова. Пять протоколов его допросов в томе 3, четыре протокола в томе 27. И что? Да ничего, допросили так поверхностно и плохо, что каких‑либо выводов сделать невозможно. Саркисова Руденко допросил, кстати, еще 1 июля 1953 года, до того, как к нему обратилась Дроздова…

Скажу, если бы следователь принес мне такой протокол допроса одного из основных свидетелей по делу, то этот следователь вылетел бы из моего кабинета в одночасье. Нахватал каких‑то кусков и отрывков, ничего толком не выяснил, контрольных вопросов не поставил, увлекся «сожительством и распутством Берия», тогда как это не является предметом доказывания, ну и так далее. (Ага, значит, прокурор Андрей Сухомлинов простых следаков за такое не «упрекал», а все‑таки выкидывал из кабинета. — Е. П.)

… И в таком вот виде, без очных ставок и признания Дроздовой потерпевшей (она так и осталась свидетелем), этот эпизод «переехал» в суд…».

Далее Андрей Сухомлинов рассказывает, как шло судебное заседание, посвященное этому вопросу (интересующихся подробностями отсылаю к его книге: «Кто вы, Лаврентий Берия?»).

«…После перерыва к этому эпизоду суд уже не возвращался, посчитав полученные куцые доказательства достаточными для признания Берия виновным в этом преступлении. А приговор усилен таким абзацем:

"Судебным следствием установлены также факты иных преступных деяний Берия, свидетельствующих о его глубоком моральном падении.

Будучи морально разложившимся человеком, Берия сожительствовал с многочисленными женщинами, в том числе связанными с сотрудниками иностранных разведок".

Ссылок на статьи УК РСФСР при этом, естественно, нет. А знаете, "почему? Потому что все это преступлением не является. Таких статей в УК РСФСР просто не было, нет и сейчас».

Вывод Сухомлинов делает такой: «Я думаю, если показать все это любому судье районного масштаба и задать ему вопрос: признал бы он виновным в изнасиловании человека при наличии в деле такого количества и качества имеющихся доказательств, то ответ, я уверен, будет один: нет».

И вот здесь‑то, среди текста, затерялся один из главных абзацев сухомлиновской книги.

«Возникает еще один вопрос. А знали ли члены следственной группы все эти „технические детали“, которые известны каждому стажеру районной прокуратуры? Знали ли они методику расследования изнасилований? Могу сказать одно: и Руденко, и Камочкин, и Цареградский, и Базенко все отлично знали. Это опытнейшие следственные работники. Трое первых — в генеральских званиях. Они прекрасно ориентировались в законодательстве. Знали, как нужно расследовать уголовные дела любой категории сложности…»

Тогда в чем же дело? Почему эти опытнейшие следственные работники вдруг утратили свою высокую квалификацию?

Продолжим сплошное цитирование Сухомлинова. Лучше него никакой журналист не скажет. А поскольку все мы нынче образованные, детективами зачитываемся и засматриваемся, то комментарии тут, думаю, совершенно излишни.

«Материалы дела пестрят противоречиями… Берия говорит, что список на расстрел 25 человек в 1941 году готовили Меркулов и Кобулов, а последние заявляют, что это не так. Церетели и Миронов показывают, что жену полпреда Бовкун‑Луганца убил молотком Влодзимирский, а Влодзимирский говорит, что этого не делал. Кобулов вообще ничего „не помнит“.

В этих случаях по закону для собирания и последующей оценки доказательств проводятся очные ставки. Ничего сложного здесь нет. Тем более, все обвиняемые в одном городе. Берется охрана, сажаются в кабинете друг против друга два допрашиваемых, и им поочередно задаются контрольные вопросы. Составляется протокол. Это очень важное и нужное следственное действие… Так вот, по делу Берия очных ставок вообще не проводилось. Такого следственного действия для Руденко «не существовало». Мне думается, что это нарушение было допущено умышленно. Следствие считало все доказанным и без проведения очных ставок… По этой же причине в деле нет ни одной экспертизы, ни одного следственного эксперимента, не применялась судебная фотография. Сплошные упрощенчество и примитив. Это первое.

Второе. Все эпизоды преступной деятельности Берия расследованы поверхностно, без глубокого исследования необходимых обстоятельств. Допустим, по притянутому «изнасилованию» Ляли Дроздовой. Она показывает, что в 1949 году «попала в особняк Берия». Как это попала? Зачем и почему? Не выяснено. Далее она же, впрочем, как и некоторые другие потерпевшие, показывает, что «Берия совершил изнасилование». Записано так: «Он меня изнасиловал». А как и что он делал конкретно — об этом ни слова. А нужно, отбросив стыдливость, с использованием знаний физиологии и гинекологии… подробно разбираться — что, где, когда, как, куда, зачем и почему. Об этом знает каждый начинающий следователь… Почему так поверхностно велось дело?

Отвечаю — судьба Берия и остальных была предрешена. Оставались формальности».

Давайте мы пока оставим вопрос, почему так поверхностно велось дело, без ответа. На этот счет могут быть разные мнения.

Перейдем к самому интересному открытию прокурора.

«Само дело, — пишет Сухомлинов, — на 90 процентов состоит не из подлинных документов и протоколов, а из машинописных копий, заверенных майором административной службы ГВП (Главная военная прокуратура. — Е. П.) Юрьевой. Где находятся оригиналы, можно только догадываться. Ни один прокурор не позволит представить ему дело без оригиналов. Это неписаное правило прокуратуры. И нарушил его Руденко».

Ну насчет правил и нарушений — это пусть прокуроры сами 'разбираются и Руденко посмертное взыскание выносят, это их дело. А вот насчет копий — это чрезвычайно интересно! Это, пожалуй, историки и журналисты проморгали бы…

«Где находятся оригиналы?» — спрашивает Андрей Сухоминов. А если задать другой вопрос: «А были ли оригиналы вообще?»

Ведь чем тогдашняя копия отличалась от подлинника? С ксерокопией все просто: переснял, заверил, и у тебя полностью идентичный документ. Но ксерокопии тогда не существовало. Значит, это был просто переписанный от руки или перепечатанный на машинке текст, заверенный означенным майором Юрьевой. Текст чего? Протокола допроса? Тогда это протокол без подписей следователя и подследственного.

И тут же возникает вопрос: а был ли допрос вообще? Знали ли оба — и следователь, и подследственный, о том, что один получил, а другой дал эти показания? Да, и следователь тоже — кстати, он мог никогда и не узнать, что участвовал в «деле Берия» — ведь суд‑то был закрытым, проводился в секретном порядке.

Копии документов? И снова вопрос: а существовали ли оригиналы? В книге Сухомлинова приводится одна такая копия, заверенная Юрьевой. Касается она докладной записки Гоглидзе, адресованной Берия, о массовых расстрелах кулаков и уголовников. Свирепая записка. Но есть в ней одна странность. Любой человек, имеющий дело с документами, отлично знает, что они должны быть зарегистрированы, то есть иметь номер, под которым они вышли из канцелярии отправителя, и другой, под которым они зарегистрированы в канцелярии получателя. При снятии копии в первую очередь снимается номер, без номера деловой бумаги как бы и нет. А этот страшный документ номеров не имеет. Точнее, есть номер, но в каком‑то странном месте, внизу, последаты. Это что, в Грузии так документы оформляли? Затейливый, однако, народ эти грузины…

В общем, не процесс, а детективный роман — автор пишет, что хочет, все равно ни следователи, ни герои не обидятся, поскольку их на самом деле не существует.

Судьи и заказчики.

В декабре 1953 года, в рекордные сроки, дело «главного злодея Советского Союза» было закончено. (Для сравнения скажем, что следствие по делу Василия Сталина, например, длилось два года.) Теперь предстоял суд.

Кабинет главного политработника МВО Пронина оборудовали под судебный зал, где предстояло заседать специальному судебному присутствию. Рассматривать дело было решено в особом порядке, без участия прокурора и адвокатов. Обвинительное заключение подсудимые получали за сутки до суда, кассации и прошения о помиловании не допускались, приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1934 году, когда был введен этот «особый порядок», в постановлении ЦИК и СНК указывалось, что эта процедура применяется при расследовании дел о терроре.

Судей было аж восемь человек, из них только двое профессионалов: к органам юстиции имели отношение первый заместитель председателя Верховного суда Е. Л. Зейдин и председатель Московского городского суда М. И. Громов.

Кстати, Зейдин позднее будет судить бывшего министра МГБ Абакумова и Василия Сталина. Кто же были остальные?

Председателем специального судебного присутствия был маршал Конев. Очень интересный, знаете ли, товарищ. В 1941 году его почти обвинили, наряду с такими товарищами, как генерал Павлов, в катастрофических неудачах первых месяцев войны. Спас Конева от лубянских застенков и неминуемой гибели маршал Жуков, который уговорил Сталина понизить Конева в должности и назначить к нему Надо сказать, что другие генералы, арестованные по этому же обвинению, во главе с командующим Западным военным округом генералом армии Павловым, получили высшую меру. Позже маршал Конев щедро «расплатился» со спасшим его Жуковым, приняв в 1957 году самое активное участие в травле опального маршала и даже по поручению партии подписал статью в газете «Правда».

Любопытен еще один нюанс его биографии: когда началось «дело врачей» и в правительственном сообщении был дан список тех, кого эти врачи плохо лечили, то Конев написал письмо Сталину, где просил включить себя в список, поскольку он, Конев, тоже пострадал от медицины. Ничего не скажешь, милый человек…

А Серго Берия, ссылаясь на маршала Василевского, утверждал, что Конев был человеком грубым и очень жестоким. Но нам важно другое: это был человек, связанный с маршалом Жуковым и обязанный ему жизнью.

Еще одного представителя военных, генерала Москаленко, мы уже знаем.

Партия на суде была представлена Н. А. Михайловым, чистопородным функционером, с 1938 по 1952 годы бывшим первым секретарем ЦК ВЛКСМ, а затем — секретарем ЦК КПСС.

Как бы от «органов» представителем был К. Ф. Лунев. Я пишу «как бы

ГЛАВА 6

СТО ДНЕЙ ЛАВРЕНТИЯ БЕРИЯ

Сталин и Берия: последние дни

«…Берия приехал на дачу Сталина утром 2 марта, как только ему сообщили о том, что у вождя случился инсульт. Сразу же, утром, появились врачи, к вечеру — еще одна бригада, светила медицины. Впрочем, с самого начала было ясно и приговор медиков не оставлял надежды — помочь было нельзя».

«Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол».

Н. Хрущев. Воспоминания.

* * *

«Только один человек вел себя неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза… Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза, он желал и тут быть "самым верным, самым преданным " — каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал…»

«…Когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества:

«Хрусталев! Машину!»»

С. Аллилуева. «Двадцать писем к другу».

Ну, что касается Хрущева, тут все ясно. С мемуарами же Светланы Аллилуевой дело иметь непросто. В них слишком большое место занимает демонстрация ненависти к Берия, чтобы это было просто так. С другой стороны, должна же она была как‑то оплатить свою безбедную жизнь после смерти отца и право выехать за границу.

А вот незаинтересованные свидетели — в первую очередь, врачи — рассказывают совсем иное.

Вспоминает профессор Мясников:

«Консилиум был прерван появлением Берия и Маленкова… Берия обратился к нам со словами о постигшем партию и наш народ несчастье и выразил уверенность, что мы сделаем все, что в силах медицины и т. д. „Имейте в виду, — сказал он, — что партия и правительство вам абсолютно доверяют, и все, что найдете нужным предпринимать, с нашей стороны не встретит ничего, кроме полного согласия и помощи“».

Другой врач, В. Неговский: «У меня не сложилось впечатления, что Берия был очень возбужден, как вспоминает Светлана Аллилуева. Да, начальствующий тон, но ничего другого сказать не могу. В отношении меня был корректен, вежлив, ничего мне не приказывал. Даже поддерживал: „Находите нужным, делайте!“»

И еще один момент, пронзительный и трагический, мелькнул в мемуарах Шепилова. Утром 4 марта Сталину вроде бы стало легче, и он даже начал приходить в себя.

И тогда, заметив проблески сознания, Берия опустился на колени и поцеловал руку Сталина.

Именно Берия прекратил реанимационные мероприятия, когда стало ясно, что Сталин мертв. Врач Г. Чеснокова вспоминала: «Мы делали массаж больше часа, когда стало ясно, что сердце завести уже не удастся. Искусственное дыхание делать было нельзя, при кровоизлиянии в мозг это строжайше запрещено. Наконец, ко мне подошел Берия, сказал: „Хватит!“ Глаза у Сталина были широко раскрыты. Мы видели, что он умер, что уже не дышит. И прекратили делать массаж».

Что же касается той облетевшей все издания фразы, которая даже стала названием фильма… Как‑то раз я провела эксперимент: за столом, в большой компании рассказала эту историю и попросила дать психологическое обоснование: почему сразу после смерти самый близкий к умершему человек, который любил его и почитал, не говоря никому ни слова, выходит из комнаты, вызывает машину и уезжает. Версии были самые разные, но все согласились на той, которую высказала она из присутствующих женщин: «Может быть, он изо всех сил старается не заплакать?»

…Мы пока отметим, никак не комментируя, тот факт, что после смерти Сталина все решилось мгновенно. Новые назначения разыграли как по нотам — когда только успели все обсудить и обо всем договориться?

5 марта в 20.00 открылось совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета. За какие‑то сорок минут были проведены основные назначения. Берия выдвинул Маленкова на пост председателя Совета Министров, тот тут же огласил список своих первых заместителей — Берия, Молотов, Булганин, Каганович. Кроме того, Берия снова стал во главе МВД, теперь вновь объединенного с МГБ в одно ведомство.

На все про все ему было отпущено судьбой сто двенадцать дней. Есть такое понятие: «сто дней» государственного деятеля — это срок, за который он должен предъявить государству свои намерения и возможности. Не более того, ибо больше за сто дней не успеть. Итак, что же сделал Берия за свои сто дней?

Вторая бериевская реабилитация

В третий раз за свою жизнь Берия оказался в МВД. Теперь он повел себя там как хозяин. Уже 13 марта создается следственная группа по пересмотру дел: по «делу врачей», по делу арестованных бывших сотрудников МГБ, которых обвинили в создании сионистской организации, по делу бывших работников управления военного министерства СССР, обвиненных во вредительстве, по «мингрельскому делу». Руководство работой групп было возложено на Круглова, Кобулова и Гоглидзе. Дела должны были быть пересмотрены в двухнедельный срок.

В тот же день появился приказ о создании комиссии по рассмотрению дел о выселении граждан из Грузии, произведенном МГБ Грузии (забегая перед, можно сказать что именно МВД Грузии снабдило следствие по «делу Берия» крайне сомнительными документами о его причастности к репрессиям). 18 марта — еще один пересмотр дела, на сей раз это было «дело об авиапроме», по которому в 1946 году контрразведкой СМЕРШ были арестованы нарком авиационной промышленности Ша‑хурин, командующий ВВС маршал Новиков и многие другие. И снова срок — двенадцать дней.

Первые результаты последовали 3 апреля, когда, с подачи Берия, появилось постановление Президиума ЦК о фальсификации «дела врачей» и реабилитации арестованных, а также о привлечении к уголовной ответственности фальсификаторов. А вот дальше он сделал то, чего ему так и не простили соратники: 4 апреля сообщение МВД об этом было опубликовано в «Правде», а 6 апреля там же появилась передовая статья «Советская социалистическая законность неприкосновенна».

10 апреля последовало постановление «О фальсификации дела в так называемой мингрельской группе».

17 апреля — реабилитация «героев» дела управления военного министерства, 6 июня — отмена приговора по «делу авиапрома».

Еще один приказ датирован 4 апреля. Его хотелось бы привести полностью.

«Министерством внутренних дед установлено, что в следственной работе органов МГБ имели место грубейшие извращения советских законов, аресты невинных советских граждан, разнузданная фальсификация следственных материалов, широкое применение различных способов пыток — жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер и др.

По указанию руководства б. Министерства государственной безопасности СССР избиения арестованных проводились в оборудованных для этой цели помещениях в Лефортовской и внутренней тюрьмах и поручались особой группе специально выделенных лиц, из числа тюремных работников, с применением всевозможных орудий пыток.

Такие изуверские «методы допроса» приводили к тому, что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика.

Пользуясь таким состоянием арестованных, следователи‑фальсификаторы подсовывали им заблаговременно сфабрикованные «признания» об антисоветской и шпионско‑террористической работе.

Подобные порочные методы ведения следствия направляли усилия оперативного состава на ложный путь, а внимание органов государственной безопасности отвлекалось от борьбы с действительными врагами советского государства.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Категорически запретить в органах МВД применение к арестованным каких‑либо мер принуждения и физического воздействия; в производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно‑процессуального кодекса.

2. Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством б. МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки — уничтожить.

3. С настоящим приказом ознакомить весь оперативный состав органов МВД и предупредить, что впредь за нарушение советской законности будут привлекаться к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду, не только непосредственные виновники, но и их руководители».

Что за нарушение приказа придется отвечать — в этом никто не сомневался. Берия уже за подобные дела и сажал, и стрелял.

Затем новый нарком снова замахнулся на Особые совещания. Этот внесудебный орган появился в 1934 году Тогда он был несколько ужесточенным аналогом царских Особых совещаний и имел право приговаривать к ссылке, высылке и заключению в лагеря на срок до 5 лет, а также высылке за границу иностранных подданных. Однако в 1937 году Особое совещание получило новые права — выносить приговоры вплоть до высшей меры.

Берия уже дважды ставил вопрос об их ликвидации — в конце 1938‑го и в октябре 1945 года, и оба раза потерпел неудачу В третий раз он вышел с этим предложением 15 июня 1953 года. Тогда этот вопрос решить не успели. В сентябре 1953 года Особые совещания были ликвидированы, и честь их уничтожения досталась «освободителю» Хрущеву.

Берия приписывают и еще одно обращение к Маленкову — самую знаменитую после «дела врачей» записку «О привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С. М. Михоэлса и В. И. Голубева», которые якобы были убиты в 1948 году в Минске по приказу Сталина. Сейчас об этом деле много известно. Разбираться с ним — не тема данной книги, можно сказать лишь одно: феноменальная глупость всей этой истории (несколько позднее мы рассмотрим дело об убийстве Бовкун‑Луганца и его жены — по уровню бредовости они примерно равнозначны), а также нетипичный для Берия рыхлый и многословный стиль записки дает все основания думать, что Берия записки не писал и что это — позднейшая фальшивка. Зачем она понадобилась — о том другой разговор…

Новости ГУЛАГа.

Берия не любил бросать деньги на ветер. И, едва придя в МВД, он принялся всерьез разбираться с хозяйственным механизмом ГУЛАГа. Первым делом он решил избавиться о тех проектов, которые были явно не нужны ни сегодня, ни завтра.

Сметная стоимость объектов капитального строительства, которое вел ГУЛАГ, составляла около 105 млрд рублей. Берия предложил прекратить или «заморозить» объекты общей сметной стоимостью 49,2 млрд. О том, что это были за объекты, пишет Алексей Топтыгин:

«Из гидротехнических сооружений:

— Главный Туркменский канал (его потом все же построили и, получив копеечную прибыль в виде низкосортного хлопка и небольшого количества риса, обрели экологическую катастрофу, связанную с исчезновением Аральского моря);

— Самотечный канал Волга — Урал (проект не реализован);

— Волго‑Балтийский водный путь (проект был реализован, но далеко не в том объеме, как предполагалось);

— многочисленные железнодорожные, автомобильные дороги, тоннели.

Из них самым затратным и технически неосуществимым был тоннельный переход под Татарским проливом и железная дорога Чун — Салехард — Игарка, одновременно прекращалось строительство ряда промышленных предприятий — Кировского химического завода и двух заводов искусственного жидкого топлива»60.

Что любопытно: при том, что сметная стоимость прекращаемых объектов составляла около половины общей, утвержденный план работ на 1953 год на них составлял от общего всего около 25%. То есть, работа там и там шла ни шатко, ни валко, и это были явно не первоочередные стройки — так зачем их продолжать?

Но это было только начало. Берия принялся за ликвидацию ГУЛАГа как хозяйственной единицы. Уже 17 марта он написал Маленкову записку о передаче хозяйственных организаций МВД в ведение других министерств. Так, Министерству металлургической промышленности переходили «Дальстрой», «Главзолото», Норильский комбинат цветных и редких металлов и пр., и таким же образом все объекты расписывались по соответствующим министерствам. Заключенных же, охрану, собственно лагеря предполагалось передать министерству юстиции. Они осудили, они пусть и разбираются.

В ведении МВД оставались особо опасные преступники: шпионы, диверсанты, террористы, политзаключенные, военные преступники и бывшие военнопленные, которые содержались в тюрьмах и особых лагерях — их МВД Минюсту не передавало.

К 16 июня Берия подготовил проект положения о Министерстве внутренних дел, где не было места никакой хозяйственной деятельности — только непосредственные задачи, входящие в круг обязанностей спецслужб, и некоторые специальные, такие, как охрана границ, организация местной ПВО, архивное дело, надзор за противопожарной охраной и т. п.

Но самой широко известной мерой Берия, относившейся к ГУЛАГу, стала знаменитая «бериевская амнистия».

«Алексей Иванович Аджубей в своей книге приоткрыл краешек завесы тайны над мотивами упреждающего удара Хрущева. Оказывается, Берия придумал хитрый ход с амнистией после смерти Сталина. Она касалась больших групп заключенных. Берия беспокоило, что он уже не был властен автоматически продлевать сроки заключения тем, кто был отправлен в лагеря в годы массовых репрессий и свое отбыл. Они возвращались по домам и требовали восстановления справедливости. А Берия было крайне необходимо вновь отправить в ссылку неугодных, задержать оставшихся там. Тогда‑то и начали выпускать уголовников и рецидивистов. Они тут же принялись за старое. Недовольство и нестабильность могли дать Берия шанс снова вернуться к прежним методам».

Ага! «Кабы реки и озера слились в озеро одно…» и т.д. Именно с этой целью он амнистию и проводил — чтобы наводнить страну рецидивистами и под это дело снова посадить «жертвы тридцать седьмого года». Можно подумать, что весь тогдашний мир вертелся вокруг этих «верных ленинцев», и второму человеку в стране, кроме как злоумышлять на них, заняться было абсолютно нечем.

Ужас бериевской амнистии очень убедительно показан в замечательном перестроечном фильме «Холодное лето 53‑го». Жаль только, что авторы не потрудились прочесть текст Указа, где черным по белому указан контингент: освободить осужденных на срок до 5 лет, женщин, имеющих детей до 10 лет, беременных, несовершеннолетних, пожилых, больных. А также сократить срок наполовину тем, кто осужден на срок выше 5 лет, кроме тех, кто осужден за контрреволюционную деятельность, бандитизм, умышленные убийства, крупные хищения. Так что все эти с таким тщанием показанные в фильме уголовные хари на свободу не должны были выйти ни при каком раскладе.

Амнистии, по прикидке, подлежало около миллиона человек из двух с половиной миллионов осужденных. На свободу вышло несколько больше — миллион двести тысяч. Берия просто‑напросто разгружал лагеря. Эти люди все равно скоро бы вышли на волю, а ведь каждый день, проведенный в лагере, отдаляет человека от нормальной жизни и приближает к миру тех, кто показан в вышеназванном фильме. Естественно, вслед за бериевской амнистией — впрочем, как и за любой другой, последовал всплеск преступности, который был быстро сведен на нет органами МВД, и те, кто не хотел жить честно, вернулись туда, откуда только что вышли.

Куда менее известна другая мера, направленная на предотвращение рецидивов и «привязанная» к амнистии. Дело в том, что в СССР существовали значительные паспортные ограничения для освободившихся заключенных, были режимные местности, где они не могли прописаться. В своей записке в Президиум ЦК Берия пишет:

«В настоящее время в Советском Союзе паспортные ограничения распространены на 340 режимных городов, местностей, железнодорожных узлов, а также на пограничную зону вдоль всей границы страны шириной от 15 до 200 километров, на Дальнем Востоке до 500 и более километров. При этом Закарпатская, Калининградская и Сахалинская области, Приморский и Хабаровский края, в том числе Камчатка, полностью объявлены режимными местностями.

Таким образом, если взглянуть на карту СССР, то можно видеть, что вся страна пестрит режимными городами и различными запретными зонами, где запрещено проживать гражданам, имеющим судимость и отбывшим наказание.

При существующем положении граждане, отбывшие наказание в местах заключения или ссылки и искупившие тем самым свою вину перед обществом, продолжают испытывать лишения и обречены на мытарство. При выдаче или обмене таким гражданам паспортов в них делается запись о паспортном ограничении и они лишаются права вернуться в город, где у них есть семья, не могут устроиться на жительство в большинстве промышленных и культурных центров, так как жить им там не разрешают и на работу не берут…

За последние 10 лет по судимости получили паспортные ограничения 3 млн 900 тысяч граждан (из них только за один 1952 год 275 286 человек), которые после отбытия наказания не могут возвратиться в режимные местности, чтобы устроиться на работу или соединиться со своими семьями.

В течение 1948—1952 годов по всем городам страны выявлено 5 млн 591 тысяч человек, нарушивших паспортный режим…

Существующая вдоль границы Советского Союза режимная зона, которая простирается на сотни километров, в особенности на Дальнем Востоке, не имеет практического значения для охраны границы. Больше того, режим и паспортные ограничения, введенные в этих районах, тормозят их экономическое развитие…

Следует отметить, что такой практики паспортных ограничений не существует ни в одной стране. Во многих капиталистических странах — в США. Англии, Канаде, Финляндии и Швеции — у населения паспортов вообще не имеется, о судимости никаких отметок в личных документах граждан не делается…

Министерство внутренних дел СССР считает необходимым упразднить существующие паспортные ограничения в городах и местностях Советского Союза, а также режимную зону вдоль границы СССР, как не вызывающиеся необходимостью…»

Уже 20 мая соответствующим постановлением паспортные ограничения были отменены.

Так на самом деле происходила знаменитая амнистия.

«Крутое» решение национального вопроса.

Слово «крутое» здесь употребляется не в смысле «силовое», а в смысле «неожиданное», крутой поворот. Берия не боялся радикальных преобразований, это видно даже по его грузинскому опыту. И столь же неожиданным и смелым он был и на общероссийском поприще.

К 1953 году больным местом советской внутренней политики были национальные проблемы в областях, присоединенных к СССР в 1940 году. В первую очередь это касалось Западной Украины и Литвы, где существовало мощнейшее националистическое подполье: ОУНов‑цы на Украине, «лесные братья» в Прибалтике. К тому времени с ними вели борьбу уже около семи лет, с определенным успехом — но этот успех слишком дорого стоил, поскольку был во многом построен на репрессиях против мирного населения. Отчасти они были оправданы, потому что в их основе лежала необходимость лишить бандитов их социальной базы. Но Берия предложил другое решение, совершенно неожиданное для традиционного партийного сознания.

26 мая 1953 года Президиум ЦК КПСС на основании материалов, предоставленных Берия, принимает два постановления по национальным вопросам: «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украины» и «О положении в Литовской ССР». Оба они были секретными и доведены только до сведения Президиума ЦК и руководства республик.

«ЦК КПСС отмечает, что политическое положение в западных областях Украины продолжает оставаться неудовлетворительным.

Слабая работа местных партийных органов, а также недостаточное руководство со стороны ЦК КП Украины привели к тому, что среди значительной части населения существует недовольство проводимыми на месте хозяйственными политическими и культурными мероприятиями.

До сих пор не принимаются эффективные меры по организационно‑хозяйственному укреплению колхозов, которые получают низкие доходы, что в свою очередь снижает материальное благосостояние колхозников. При этом —налоговая система в деревне осуществляется неправильно, без учета экономического состояния колхозов и сельского населения. О недовольстве среди местного населения свидетельствуют многочисленные письма жителей западных областей Украины. Только за три месяца 1953 года военной цензурой конфисковано около 195 тысяч писем, адресованных за границу из западных областей Украины, в которых содержатся отрицательные высказывания о действиях местных органов власти.

Серьезное недовольство населения западных областей Украины вызывают имеющиеся там факты грубого искривления ленинско‑сталинской национальной политики. В руководящем партийном активе кадры работников из западных украинцев составляют незначительную часть, а почти все руководящие посты в партийных и советских органах заняты работниками, командированными из восточных областей УССР и из других республик Советского Союза. Так, например, из 311 руководящих работников областных, городских и районных партийных органов западных областей Украины только 18 человек из западноукраинского населения.

Особенно болезненно воспринимается населением Западной Украины огульное недоверие к местным кадрам из числа интеллигенции. Например: из 1718 профессоров и преподавателей 12 высших учебных заведений города Львова к числу западноукраинской интеллигенции принадлежат только 320 человек, в составе директоров этих учебных заведений нет ни одного уроженца Западной Украины, а в числе 25 заместителей директоров только один является западным украинцем.

Нужно признать ненормальным явлением преподавание подавляющего большинства дисциплин в высших учебных заведениях Западной Украины на русском языке. Фактический перевод преподавания в западноукра‑инских вузах на русский язык широко используют враждебные элементы, называя это мероприятие политикой русификации…

…ЦК КП Украины и обкомы партии до сих пор не могут понять, что борьбу с националистическим подпольем нельзя вести только путем массовых репрессий и чекистско‑войсковых операций, что бестолковое применение репрессий лишь вызывает недовольство населения и наносит вред делу борьбы с буржуазными националистами.

С 1944 по 1952 гг. в западных областях Украины подверглось разным видам репрессии до 500 тысяч человек, в том числе арестовано более 134 тысяч человек. Убито более 153 тысяч человек, выслано навечно из пределов УССР более 203 тысяч человек. О явной неудовлетворительности проводимых мер борьбы с буржуазно‑националистическим подпольем говорит тот факт, что около 8000 человек из молодежи, подлежащей набору в ремесленные училища и школы ФЗО, перешло на нелегальное положение…

Все это говорит о явном неблагополучии дел в западных областях Украины…».

Все эти данные собрал и подготовил Берия и его ведомство. Что в этой записке замечательного — так это комплексный подход к проблеме: и экономика, и политика, и управление. Такими же комплексными являются и предлагаемые меры, которые были безропотно приняты Президиумом ЦК и отражены в постановлении.

«I. Признать неудовлетворительным руководство ЦК КП Украины и Совета Министров УССР западными областями Украины.

2. Снять т. Мельникова Л. Г. с поста первого секретаря ЦК КП Украины как не обеспечившего руководства и отозвать его в распоряжение ЦК КПСС.

3. Рекомендовать первым секретарем ЦК КП Украины тов. Кириченко А И., нынешнего второго секретаря ЦК КП Украины…

5. Рекомендовать тов. Корнейчука А. Е. на пост первого заместителя председателя Совета Министров Украинской CCR..

7. Обязать ЦК КП Украины и обкомы партии западных областей решительно покончить с извращениями ленинско‑сталинской национальной политики нашей партии, с порочной практикой выдвижения на руководящую партийную и советскую работу в западных областях Украины преимущественно работников из других областей УССР и других республик Советского Союза, а также с недооценкой политического значения преподавания в вузах Западной Украины на украинском языке, серьезно улучшив дело подготовки и переподготовки кадров и смелее выдвигая работников из населения Западной Украины на руководящие посты…

8. Обязать ЦК КП Украины и обкомы партии западных областей УССР бережно относиться к сохранению и использованию кадров западноукраинской интеллигенции… смелее выдвигать ее лучших представителей на руководящие посты в учебных заведениях, а также в научных, культурных и других учреждениях.

9. Обеспечить наличие в руководящем составе ЦК КП Украины и в Правительстве Украинкой ССР работников из западных украинцев.

10. Признать необходимым, в целях дальнейшего хозяйственного укрепления колхозов, развития их общественного хозяйства и повышения материального благосостояния колхозного крестьянства западных областей УССР, провести снижение норм по государственным поставкам сельскохозяйственных продуктов и обязательным денежным платежам, прежде всего для колхозов горных и предгорных районов…

11. Обязать ЦК КП Украины, Совет Министров УССР и обкомы партии западных областей покончить с администрированием в работе, решительно пресекая произвол и беззаконие, чинимые отдельными работниками в отношении населения, и широко развернуть массовую политическую и агитационно‑разъяснительную работу.

12. …При осуществлении необходимых карательных мер в отношении действительных врагов советской власти не допускать перегибов, вызывающих справедливое недовольство широких слоев населения…»

Несмотря на секретность постановления, в п. 13 предписывалось провести в ближайшее время пленумы обкомов и горкомов на Украине и обсудить там постановление. Срок выполнения всего комплекса мер — шесть месяцев.

Одновременно было принято и постановление по Литве. Содержалось в нем примерно то же самое, с той разницей, что ничего не говорилось об экономическом положении колхозов, зато было уделено внимание католической церкви, в том смысле, что надо не репрессии против духовенства проводить, а вести агитационную работу. И меры были мягче, без замены руководства республики. Зато обязали перевести делопроизводство на литовский язык, а в районах с польским населением — на польский. То есть, как видим, Берия положение в каждой республике изучал особо и делал особые выводы. Эти две записки, которые легли в основу «национальных» постановлений, обнаруживают у их автора незаурядный ум и талант именно государственного человека.

Что же партия — возмутилась? Да ничуть не бывало! Это уже потом Берия обвинили в потворстве националистическим элементам, и эти постановления были отменены. А пока что процесс продолжался, и, несмотря на то, что самое жесткое, «украинское» постановление было камнем в огород Хрущева, чьей вотчиной была Украина, следующие четыре постановления — сначала по Белоруссии и Латвии, а потом по Эстонии и Молдавии — готовил уже Никита Сергеевич. Это потом он от этих инициатив открестился, а тогда был с Берия в одной упряжке. Потом все это отменили… и в результате хрущевской и постхрущевской колониальной политики мы сейчас имеем то, что имеем.

Кстати, с этими постановлениями связаны некоторые забавные эпизоды из жизни МВД. Так, назначенный Берия министром внутренних дел Украины Мешик на заседании ЦК КП Украины демонстративно обратился к собравшимся по‑украински, порекомендовав шокированным русским учить украинский язык. А вновь назначенный министр внутренних дел Литвы, несколько перестаравшись, отправил донесение на литовском языке в Москву, где эта бумага стала «китайской грамотой», ибо в центральном аппарате литовского, естественно, никто не знал…

На новом поприще.

Внешней политикой Берия раньше заниматься не приходилось. Тем не менее, он успел и здесь проявить некие инициативы.

Болевой точкой отношений СССР со странами из советской «зоны влияния» были Югославия и ГДР, хотя и по разным причинам Югославия была страной, где у власти находились коммунисты, но иной ориентации, чем в Советском Союзе.

Если в Польше, Восточной Германии, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Албании коммунисты сталинского толка, в конце концов, одержали полную победу, то в Югославии победного шествия сталинизма не произошло. Во время войны, когда генеральный секретарь югославской компартии Иосип Броз Тито был руководителем партизанского движения, он поддерживал самые тесные и дружеские связи с ВКП(б) и советским правительством. Однако после войны положение изменилось. Югославский лидер повел независимую от Москвы политику, и дело кончилось открытым разрывом.

Конфликт между Сталиным и Тито начался в 1948 году, когда последний отказался поддержать идею создания федерации Болгарии и Югославии. У него был собственный план создания Балканской федерации. После этого из Югославии были отозваны советские военные советники, а на состоявшемся в июне 1948 года в Бухаресте заседании Информбюро (преемник распущенного в 1943 году Коминтерна) Жданов огласил доклад «О положении в КП Югославии», куда лично Сталиным было вписано:

«Всю ответственность за создавшееся положение несут Тито, Кардель, Джилас и Ранкович. Их методы — из арсенала троцкизма. Политика в городе и деревне — неправильна. В компартии нетерпим такой позорный, чисто турецкий террористический режим. С таким режимом должно быть покончено».

Есть даже сведения, хотя и не слишком достоверные, что МГБ по приказу Сталина готовило покушение на Тито — но поскольку план этого покушения отличался редкостным идиотизмом (предполагалось, что советский «ликвидатор» во время аудиенции у Тито распылит в помещении бактерии легочной чумы) — то это скорей всего одна из многочисленных сказок о «страшных чекистах‑киллерах».

Как бы то ни было, в 1953 году отношения между странами продолжали оставаться такими же напряженными, как и раньше, и термин «фашиствующая клика Тито» по‑прежнему присутствовал в советских энциклопедиях и словарях.

Когда в СССР сменилась власть, маршал Тито заявил в интервью: «Мы в Югославии были бы счастливы, если бы наступил такой день, когда они признали бы, что допустили ошибку в отношении нашей страны. Нас бы это обрадовало. Мы будем ждать, мы посмотрим…»

И в самом деле, б июня 1953 года Совет Министров СССР и Президиум ЦК КПСС предложили Югославии обменяться послами, постепенно начали снимать ограничения на передвижение персонала посольств, заговорили о возобновлении экономических и культурных связей.

Большую роль в этой перемене курса сыграл Берия. В частности, он направил в Белград своего представителя полковника Федосеева и написал письмо югославскому министру внутренних дел Ранковичу с предложением негласной встречи. Позднее на пленуме это письмо представили, как деятельность Берия за спиной советского правительства: что это за конспиративные встречи такие, о которых никто не знает? Учитывая уровень вранья новой команды (о том, как и сколько эти деятели врали — в третьей части книги), думаю, что всё они прекрасно знали, просто надо было найти побольше обвинений, вот и это письмо сюда приплюсовали.

Другой болевой точкой была Восточная Германия. Здесь все было с точностью до наоборот. У власти в этой стране стоял коммунист левацкого толка Вальтер Ульбрихт, который взял курс на ускоренное построение социализма так, как его понимали советские «р‑революционеры» 20‑х годов, без учета изменившегося положения в мире и специфики страны. Начали они с репрессий, продолжили созданием колхозов и завершили приоритетным развитием предприятий группы «А» (тяжелая промышленность) в ущерб развитию предприятий группы «Б» (предметы потребления). Это можно было проделывать в предвоенной России, но немцы ведь — не русские и к такому положению дел не привыкли. С их привычкой к высокому уровню потребления считался даже Гитлер.

В довершение всего 28 мая правительство ГДР объявило о повышении норм выработки, в результате чего падала заработная плата рабочих. Немцы ответили на инициативу властей традиционным для себя способом — забастовками. В воздухе запахло грозой.

Несколько раньше, в апреле — мае 1953 года, положение ГДР не раз обсуждалось на заседаниях как Президиума Совмина, так и ЦК ЦКСС. Люди там были опытные, и революционную активность масс предчувствовали нутром 27 мая, на заседании Президиума Совмина, Берия представил проект решения по Восточной Германии. Была создана комиссия в составе Маленкова, Молотова, Берия, Хрущева и Булганина, которой предстояло в трехдневный срок обсудить и доработать проект решения, исходя из того что «основной причиной неблагополучного положения в ГДР является ошибочный в нынешних условиях курс на строительство социализма». Предлагалось отказаться от курса на строительство социализма и создание колхозов. Все члены комиссии согласились с проектом решения, кроме твердолобого большевика Молотова, который добавил к словам «строительство социализма» слово «ускоренное», тем самым изменив смысл постановления. Тем не менее, вот оно — и, право кто бы мог подумать, что читать правительственное постановление может быть так же интересно, как и обычный текст:

«В результате проводимой неправильной политической линии в Германской Демократической Республике создалось весьма неблагополучное политическое и экономическое положение.

Среди широких масс населения, в том числе среди рабочих, крестьян и интеллигенции, существует серьезное недовольство проводимыми в ГДР политическими и хозяйственными мероприятиями. Это находит наиболее явное выражение в бегстве жителей ГДР в Западную Германию. Так, с января 1951 г. по апрель 1953 г. бежало в Западную Германию 447 тысяч человек, в том числе только за четыре месяца 1953 года — свыше 120 тысяч человек. Значительную часть бежавших составляют трудовые элементы…

Главной причиной создавшегося положения нужно признать то, что в соответствии с решением второй конференции СЕПГ, одобренным Политбюро ЦК ВКП(б), неправильно был взят курс на ускоренное строительство социализма в Восточной Германии, без наличия необходимых для этого реальных как внутренних, так и международных предпосылок (напоминаю, что слово «ускоренное» внес Молотов. — Е. 77.). Проводимые в связи с этим социально‑экономические мероприятия, как‑то:

— форсирование развития тяжелой промышленности, не обеспеченной к тому же сырьем, резкое ограничение частной инициативы, задевающее интересы широкого круга некрупных собственников как в городе, так и в деревне, и лишение продовольственных карточек всех частных предпринимателей и лиц свободной профессии, особенно — поспешное создание хозяйственных кооперативов при отсутствии необходимой для этого почвы в деревне, привели к серьезным затруднениям в области снабжения населения промышленными и продовольственными товарами, к резкому падению курса марки, к разорению большого количества мелких собственников‑ремесленников, кустарей и др. и настроило значительные слои населения против существующей власти. Дело дошло до того, что в настоящее время более 500 тысяч гектаров земли брошено и запущено, а бережливые немецкие крестьяне, обычно крепко привязанные к своему клочку земли, массами стали бросать землю, свое хозяйство и перебираться в Западную Германию».

В общем, немецкие власти пересчитали все ловушки на пути к социализму, в которых побывал Советский Союз, и не учли ни одной из наших ошибок. Для исправления положения предполагался большой и всесторонний список мер, что опять‑таки выдает авторство Берия: комплексный подход — это его узнаваемый стиль решения вопросов.

«I. Признать неправильным в нынешних условиях курс на форсирование строительства социализма в ГДР, взятый СЕПГ и одобренный Политбюро ЦК ВКП(б) в решении от 8 июля 1952 года.

2. В целях оздоровления политической обстановки в ГДР и укрепления нашей позиции как в самой Германии, — так и в вопросе о Германии в международном плане, а также обеспечения и расширения базы массового движения за создание единой демократической, миролюбивой, независимой Германии рекомендовать руководству СЕПГ и правительству ГДР проведение следующих мероприятий:

а) прекратить искусственное насаждение сельскохозяйственных производственных кооперативов, не оправдавших себя на практике и вызывающих недовольство среди крестьянства.

Тщательно проверить все существующие сельскохозяйственные производственные кооперативы, и те из них, которые созданы на недобровольных началах, а также те, которые показали себя нежизненными, распустить… Иметь в виду, что в нынешних условиях в ГДР более или менее жизненной может быть лишь такая простейшая форма производственного кооперирования крестьян, как товарищества по совместной обработке земли, без обобществления средств производства… (Узнаете подход — точно такой же был в Грузии в 1932 году. Меры другие, а подход — тот же самый. — Е. П.);

б) укрепить существующие и по мере возможности создавать новые машинопрокатные станции. Помимо помощи товариществам по совместной обработке земли машинопрокатные станции должны обслуживать и индивидуальные крестьянские хозяйства на арендных началах;

в) отказаться от политики вытеснения среднего и мелкого капитала как преждевременной меры. В целях оживления экономической жизни республики признать целесообразным широкое привлечение частного капитала в различных отраслях мелкой и кустарной промышленности, сельском хозяйстве, а также в области торговли, не допуская при этом его концентрации в крупных размерах. (Узнаете? Это нэп. Но Берия пошел и дальше ленинского нэпа. — Е. П.).

При распределении материальных ресурсов предусматривать выделение частным предприятиям сырья, топлива, электроэнергии, а также предоставление кредитов. Пересмотреть существующую систему налогообложения частных предпринимателей, фактически убивающую у них стимул к участию в хозяйственной жизни, в сторону смягчения налогового пресса. Восстановить частным предпринимателям, а также лицам свободных профессий, снабжение по продовольственным карточкам;

г) пересмотреть пятилетний план развития народного хозяйства ГДР в сторону сокращения чрезмерно напряженных темпов развития тяжелой промышленности и резкого увеличения производства товаров массового потребления, а также полного обеспечения населения продовольствием с тем, чтобы в ближайший период можно было ликвидировать карточную систему снабжения продовольственными товарами;

ЧАСТЬ 3. КРЕМЛЕВСКИЙ ДЕТЕКТИВ.

По узости нашего мышления мы даже не в силах уразуметь, в чем, собственно, состоит разница между политическим деянием и уголовным, тем более что их и впрямь легко спутать…

 Е. Лукин. «Алая аура протопарторга»

ГЛАВА 1

ДЕНЬ «X».

В два часа дня в танковой дивизии — обед. Если, конечно, нет войны. Но если нет войны, то в 14.00 личный состав рассаживается с мисками на травке или за столами в столовой — как получится. И вот в это самое время командиру танкового соединения звонит министр обороны и, ничего не объясняя, приказывает: срочно поднимать по тревоге три танковых полка, четвертый оставить в резерве в полной боевой готовности, загружаться боеприпасами под самую завязку и войти в столиц. Три полка — это 270 танков.

Один полк стал на господствующей над столицей высотой, приготовившись к обстрелу, другой перекрыл подступы, третий — взял под контроль вокзал, почту, телефон, резиденцию правительства.

В то же время и такие же действия по приказу того же министра обороны произвела мотострелковая дивизия. С оединение реактивных бомбардировщиков получило приказ — приготовиться бомбить резиденцию правительства, находящуюся в центре столицы. Единственный, кто отказался выполнить приказ, — начальник этого соединения, который объяснил, что, если он отбомбится по правительственной резиденции, то заодно снесет и город. После этого от него отстали. Но две другие авиадивизии были все же изготовлены к бою. На самолеты установили вооружение для стрельбы по наземным целям.

Базировавшийся неподалеку от столицы артиллерийский полк, наоборот, получил задание развернуть батареи на огневых позициях и изготовиться к стрельбе по воздушным целям. На выезде на шоссе им перекрыла дорогу мчавшаяся к столице колонна танков. Что это? Где это?

Происходило это, допустим, в некоей условной стране, в условное время, во второй половине XX века. Это столпотворение было поднято по приказу руководителя политической партии, ярого консерватора, действовавшего «в связке» с министром обороны, для нейтрализации, то есть ареста, вице‑премьера страны, лидера «нового курса» в государственной политике. Вице‑премьер был арестован, предан суду по явно сфабрикованным обвинениям и приговорен к смертной казни. По другим данным, он был убит на месте. Его противник свернул начатые несколько месяцев назад конституционные преобразования и установил в стране открытую диктатуру своей партии.

Итак, если очистить эту историю от конкретных имен и дат, изложить ее «условно», обнажив голые факты, то современному человеку с его наметанным глазом совершенно ясно, что перед нами — сценарий государственного переворота. Причем переворота экстремистского толка, куда жестче и круче, чем, скажем, чилийский путч генерала Пиночета, ибо путчисты не останавливаются ни перед чем, они готовы ради своей победы даже стереть с лица земли собственную столицу с многомиллионным населением. До тех пор бомбить столицу собственного государства приказывал, кажется, только генерал Франко.

Так это или нет? Если да, то тогда 26 июня 1953 года в СССР произошел путч. Если нет — то что это такое было? Все тихо, мирно, и вдруг — танки на улицах?

В любом случае, 26 июня произошло нечто такое, что одни из посвященных в тайну начинают врать и путать, а другие — пугаются и замолкают, причем такие, в общем‑то, не пугливые люди, как Молотов и Каганович. Чтобы понять, что это было, кто с кем расправился и почему, вернемся снова в тот роковой для нашей страны день…

Что произошло 26 марта 1953 года?

Предысторию событий подробно излагает в своих воспоминаниях Хрущев. Оказывается, все дело было в давным‑давно расстрелянном наркоме здравоохранения, а может и не наркоме, и давным‑давно прошедшем пленуме ЦК, состоявшемся не то в 1938‑м, не то в 1939 году. Этот самый нарком, которого Хрущев нежно называл «Гришей Каминским», выступил на этом давно прошедшем пленуме со страшным разоблачением Берия…

«Это был очень уважаемый товарищ с дореволюционным партийным стажем… Это был очень прямой, очень искренний человек. Я бы сказал, что у него была святая партийность и правдивость. Он выступил и сказал:

— Все выступают и все говорят, что знают о других. Я тоже хотел бы сказать, чтобы в партии было известно. Когда я работал в Баку (он работал секретарем Бакинского горкома партии в первые годы советской власти, еще при жизни Ленина. — Н. X.), то ходили упорные слухи, что Берия во время оккупации Баку английскими войсками, когда было создано мусаватистское правительство, работал в органах контрразведки мусаватистов, а муса‑ватистская контрразведка работала под руководством английской контрразведки. Таким образом, говорили, что Берия в то время являлся агентом английской разведки через мусаватистскую контрразведку.

Он кончил. Никто не выступил с опровержением или с разъяснением. Даже Берия не выступал ни с какой справкой. Однако сейчас же после заседания Центрального Комитета Гриши Каминского уже не было, он был арестован и бесследно исчез…»

И вот эту уже тридцать лет как протухшую новость Никита Сергеевич вдруг вспомнил и принес членам Президиума ЦК с тревожным восклицанием: надо срочно разобраться!

Впрочем, к этим его соображениям примешивались и какие‑то смутные опасения по поводу чего‑то там… Пересказывать Хрущева — дело неблагодарное, он растекается мыслию не то что по древу, а по всему лесу.

Лучше пусть сам говорит…

В своих воспоминаниях о событиях, которые предшествовали этому памятному дню, сначала он долго рассказывает о вопросах, по которым Президиум был не согласен с Берия: про национальные кадры, о Германии (стыдливо умолчав, что незадолго до того все они дружно подписывали соответствующие постановления), о каких‑то там дачах, которые то ли были, то ли нет, и т. д. Причем, по его собственным словам, «в этих предложениях не все было неправильно», просто «Берия преследовал другие цели». Какие — не говорит. Потом вдруг, ни с того ни с сего, обсуждая эти вопросы с Маленковым, Хрущев начинает трубить тревогу:

«Тут уж я Маленкову говорил:

— Слушай, товарищ Маленков, неужели ты не видишь, куда дело клонится ? Мы идем к катастрофе. Берия ножи подобрал.

Маленков мне тогда ответил:

— Ну, а что делать? Я вижу это, но что делать? Я говорю:

— Надо сопротивляться. Хотя бы в такой форме. Ты же видишь, что вопросы, которые ставит Берия, часто имеют антипартийную направленность. Надо не принимать их, а возражать против этого».

Как говорится, кто бы спорил. Не нравится — возражайте, еще больше не нравится — снимайте с поста. Так всегда делается, и товарищи из Политбюро были в этом смысле далеко не овечки. Но Хрущеву удобнее изобразить их запуганными до полной бессловесности, так что даже возразить Берия было для них подвигом.

Однако попробовали — и получилось!

«Я сейчас не помню, какие вопросы стояли, потому что много лет прошло. На заседании аргументирование выступили „против“ по этим вопросам. Другие нас поддержали, и эти вопросы не были приняты. Так было сделано на нескольких заседаниях, и только после этого Маленков обрел надежду и уверенность, что, оказывается, с Берия можно бороться партийными методами и оказывать свое влияние на решение вопросов или отвергать предложения…»

Какое все‑таки, счастье, что, когда Хрущев диктовал свои мемуары, он был уже в отставке, рядом не было многочисленных референтов и консультантов, и никто не мешал ему говорить, что в голову взбредет. Потом все эти тексты были облагорожены многочисленными писателями, которые их причесали, извлекли рациональное зерно, перевели в обычные формулы. А тут самый цимес‑то в натуральном, неприкрашенном изложении!

Итак, что было дальше?

«Мы видели, что Берия форсирует события. Берия уже чувствовал себя над членами Президиума, он важничал и даже демонстрировал свое превосходство. Мы переживали очень опасный момент. Я считал, что нужно действовать. Я сказал Маленкову, что надо поговорить с членами Президиума. Видимо, на заседании этого не получится, а надо с глазу на глаз с каждым переговорить и узнать их мнение по коренному вопросу отношений в Президиуме и их отношение к Берия…»

Дальше он на многих страницах описывает, как «разговаривал» с членами Президиума и кто как себя вел.

Булганин, оказывается, к тому времени уже «стоял на партийных позициях и правильно понимал опасность» — только по‑прежнему непонятно, какую. Маленков тоже быстро согласился. Ворошилов праздновал труса, громко восхвалял Берия, но в конце концов согласился, обнял уговаривавшего его Маленкова, поцеловал и заплакал.

Молотов тоже сразу согласился.

«Очень правильно, что вы поднимаете этот вопрос. Я полностью согласен и поддерживаю вас. Ну, а дальше что вы хотите делать, к чему это должно привести?

— Прежде всего нужно освободить его от обязанностей члена Президиума — заместителя председателя Совета Министров и от поста министра внутренних дел.

Молотов сказал, что этого недостаточно.

— Берия очень опасен, поэтому я считаю, что надо, так сказать, идти на более крайние меры. Я говорю:

— Может быть, задержать его для следствия?

Я говорил «задержать», потому что у нас прямых криминальных обвинений к нему не было. Я мог думать, что он был агентом мусаватистов, но это говорил Каминский, а факты эти никем не проверялись, и я не слышал, чтобы было какое‑то разбирательство этого дела. Правда это или неправда, но я верил Каминскому, потому что это был порядочный партийный человек. Все‑таки это было только заявление на пленуме, а не проверенный факт (да и заявление‑то было всего лишь о том, что «ходят слухи»! — Е. П.). В отношении его провокационного поведения все основывалось на интуиции, а по таким интуитивным мотивам человека арестовывать невозможно. Поэтому я и говорил, что его надо задержать для проверки…»

Ага, вот и Гриша Каминский появился! Только зачем задерживать Берия для проверки — ведь среди них был человек, который мог в точности просветить всех по поводу этой истории. Уж кто‑кто, а Микоян‑то знал все. Впрочем, это если действительно хотеть разобраться с Гришей, тогда надо спрашивать у Микояна, а если Гриша здесь играет роль фигового листочка, прикрывающего подлинные мотивы, то спрашивать как раз и не нужно. Кстати, по Хрущеву, с Микояном о Грише и не говорили.

«Позиция Микояна была такая: товарищ Берия действительно имеет отрицательные качества, но он не безнадежный, он в коллективе может работать. Это была совершенно особая позиция, которую никто не занимал…»

А как же Гриша?

Да ладно. Бог с ним, с Гришей, лучше скажите — вы что‑нибудь поняли? Так собирались они арестовать Берия или только снять его со всех постов — и езжай на дачу, сажай себе огурцы. А если собирались, то за что? За то, что он не может работать в их коллективе? Или за то, что вступил в партию ради карьеры? Даже при Ежове, в самый разгул репрессий, требовалось, как минимум, участие в правотроцкистском блоке и шпионаж. А теперь что же получается: десяток человек договорились, что кто‑то им не подходит, вызвали команду, и все в порядке?

«…Мы условились, как я говорил, что соберется заседание Президиума Совета Министров, но пригласили туда всех членов Президиума ЦК. Маленков должен был открыть не заседание Президиума Совета Министров, а заседание президиума ЦК партии…

…Когда Маленков открыл заседание, он сразу поставил вопрос:

—Давайте обсудим партийные вопросы. Есть такие вопросы, которые необходимо обсудить немедленно.

Все согласились.

Я, как мы заранее условились, попросил слова у председательствующего Маленкова и предложил обсудить вопрос о товарище Берия. Берия сидел от меня справа.

Он сразу же встрепенулся, взял меня за руку, посмотрел на меня и говорит:

— Что ты, Никита? Что ты мелешь? Я говорю:

— Вот ты и послушай. Я об этом как раз и хочу рассказать.

Вот о чем я рассказал. Начал я с судьбы Гриши Каминского… У меня все время в голове бродила мысль о том, что вот такое заявление сделал Каминский и никто не дал объяснения — правильно или неправильно он говорил, было это или не было. Потом я указал на последние шаги Берия уже после смерти Сталина…»

Дальше он перечисляет все, в чем был не согласен с Берия, — про национальные республики, про Германию и т.д.

«…Я закончил словами:

— В результате действий Берия у меня сложилось впечатление, что он не коммунист, что он карьерист, что он пролез в партию из карьеристских побуждений. Он ведет себя вызывающе, недопустимо. Невероятно, чтобы честный коммунист мог так вести себя в партии…

…Потом остальные выступали…

…Когда все высказались, Маленков, как председатель, должен был подвести итог и сформулировать постановление. Он, видимо, растерялся, заседание оборвалось на последнем ораторе. Получилась пауза.

Я вижу, что такое дело, и попросил Маленкова, чтобы он мне предоставил слово для предложения. Как мы и условились с товарищами, я предложил поставить на пленуме ЦК вопрос об освобождении Берия от обязанностей заместителя председателя Совета Министров, от поста министра внутренних дел и, в общем, от всех государственных постов, которые он занимал.

Маленков все еще пребывал в растерянности. Он даже, по‑моему, не поставил мое предложение на голосование, а нажал секретную кнопку и вызвал военных, как мы условились. Первым зашел Жуков. За ним — Москаленко и другие генералы. С ними были один или два полковника…»

Ага, значит, в соседней комнате уже сидела команда. Не сами же собой они по маленковскому звонку материализовались. То есть, по Хрущеву, дело было так: президиум ЦК сговорился между собой, основываясь на каких‑то смутных слухах и хрущевской интуиции, взять и вот так по‑простому арестовать второе лицо в государстве, подготовился к этому, отобрал команду из верных военных, договорился с ними обо всем, даже об условном сигнале. Берия высказали все претензии и, даже не выслушав — а вдруг он сумеет объясниться! — отправили в тюрьму. Лихо!

«…Почему мы привлекли к этому делу военных? Высказывались соображения, что если мы решили задержать Берия и провести следствие, то не вызовет ли Берия чекистов, нашу охрану, которая была подчинена ему, и не прикажет ли нас самих арестовать ? Мы совершенно были бы бессильны, потому что в Кремле находилось довольно большое количество вооруженных и подготовленных людей. Поэтому и решено было привлечь военных.

Вначале мы поручили арест Берия товарищу Москаленко с пятью генералами. Он и его товарищи должны были быть вооружены, и их должен был провезти с оружием в Кремль Булганин. Накануне заседания к группе Москаленко присоединился маршал Жуков и еще несколько человек.

Одним словом, в кабинет вошло не пять, а человек десять или больше.

Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову:

— Предлагаю вам, как Председатель Совета Министров СССР, задержать Берия. Жуков скомандовал Берия:

— Руки вверх!

Москаленко и другие даже обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую‑то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал у него за спиной на подоконнике. Я Берия схватил за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежало в портфеле.

Потом проверили — никакого оружия у него с собой не было ни в портфеле, ни в карманах. Он просто сделал рефлекторное такое движение.

Берия сейчас же взяли под стражу и поместили в здании Совета Министров рядом с кабинетом Маленкова…»62.

Итак, мы видим, что с самого начала узкое место — мотивация. За что? О заговоре Хрущев не говорит ни слова, у него есть лишь какое‑то интуитивное ощущение, что Берия может их арестовать и что‑то вроде бы готовит. И этот человек, который и соврать‑то самостоятельно не может, стал главой государства! Неудивительно, что спустя всего десять лет руководимая им страна оказалась в глубочайшей луже…

Ну да ладно. Мы не об этом. Мы пытаемся разобраться — что же произошло 26 июня 1953 года.

Следующий рассказчик — маршал Жуков. Тут прошу читателя набраться терпения — рассказ будет довольно длинным.

«…Меня вызвал Булганин — тогда он был министром обороны — и сказал:

— Садись, Георгий Константинович.

Он был возбужден, даже не сразу поздоровался, только потом подал руку, однако не извиняясь.

Помолчали. Затем Булганин, ничего не говоря по существу дела, сказал:

— Поедем в Кремль, есть срочное дело.

Поехали. Вошли в зал, где обычно проходят заседания Президиума ЦК партии.

Потом я узнал, что в тот день было назначено заседание Совета Министров. И министры, действительно, были в сборе. На заседании информацию должен был делать Берия. И он готовился.

Я оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берия не было.

Первым заговорил Маленков — о том, что Берия хочет захватить власть. Что мне поручается вместе со своими товарищами арестовать его.

Потом стал говорить Хрущев… Микоян лишь подавал реплики. Говорили об угрозе, которую создает Берия, пытаясь захватить власть в свои руки.

— Сможешь выполнить эту рискованную операцию?

— Смогу — отвечаю я.

Знали, что у меня к Берия давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У нас еще при Сталине не раз были стычки. Достаточно сказать, что Абакумов и Берия хотели в свое время меня арестовать… Берия нашептывал Сталину, но последний ему прямо сказал: «Не верю. Мужественный полководец, патриот и — предатель. Не верю. Кончайте с этой грязной затеей». Поймите после этого, что я охотно взялся его арестовать. За дело.

Решено было так. Лица из личной охраны членов Президиума находились в Кремле, недалеко от кабинета, где собрались члены Президиума. Арестовать личную охрану самого Берия поручили Серову. А мне нужно было арестовать Берия.

Маленков сказал, как это будет сделано. Заседание Совета Министров будет отменено, министры отпущены по домам. Вместо этого он откроет заседание Президиума.

Я вместе с Москаленко, Неделиным, Батицким и адъютантом Москаленко должен сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседания в эту комнату.

Меня предупредили, что Берия физически сильный, знает приемы «джиу‑джитсу» (рукопашной схватки).

— Ничего, справлюсь, нам тоже силы не занимать.

Уходим. Сидим в этой комнате. Проходит час. Никаких звонков. Я уже встревожился. Уж не произошло ли там что без нас, не перехитрил ли всех Берия, этот изощренный интриган, пользовавшийся доверием Сталина?

Немного погодя (было это в первом часу дня) раздается один звонок, второй. Я поднимаюсь первым…

Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Мои генералы обходят стол, как бы намереваясь сесть у стены. Я подхожу к Берия сзади, командую:

— Встать! Вы арестованы.

Не успел Берия встать, как я заломил ему руки назад и, приподняв, эдак встряхнул. Гляжу на него — бледный‑пребледный. И онемел.

Ведем его через комнату отдыха в другую, что ведет через запасной ход. Тут сделали ему генеральный обыск.

Да, забыл. В момент, когда Берия поднялся и я заломил ему руки, тут же скользнул по бедрам, чтобы проверить, нет ли пистолета. У нас на всех был только один пистолет. Второй взяли уж не помню у кого. Нам же не говорили, зачем вызывают в Кремль. Поэтому приехали невооруженными. Но и Берия, оказывается, не взял пистолета. Когда Берия встал, я смахнул его набитый бумагами портфель, и он покатился по длинному полированному столу.

Итак, посадили в эту комнату.

Держали до 10 часов вечера, а потом на ЗИСе положили сзади, в ногах сиденья, укутали ковром и вывезли из Кремля. Это затем сделали, чтобы охрана, находившаяся в его руках, не заподозрила, кто в машине.

Вез его Москаленко. Берия был определен на гауптвахту, вернее, в тюрьму Московского военного округа. Там находился и во время следствия, и во время суда, там его и расстреляли»63.

Итак, говоря коротко, что произошло? Первому заместителю министра обороны предложили арестовать одно из первых лиц государства. Но должны же были объяснить, за что? Тут уже ни слова про Гришу Каминского, а лишь о том, какую угрозу создает Берия. А какую, кстати, угрозу? Как именно он пытается захватить власть? Впрочем, как бы то ни было с властью, все равно арест, по мнению Георгия Константиновича, будет «за дело», ибо подлец Берия пытался арестовать его самого, маршала Жукова, да и вообще у них плохие отношения. Правда, если Берия и хотел его арестовать, то, по‑видимому, законными методами, а не просто схватить за шиворот на заседании Политбюро… И, кстати, когда хотел? Не во время же войны, а после войны он уже к арестам отношения не имел. Ну да не генеральское это дело — законы разбирать. Генеральское дело — выполнять приказы. Министр приказал, Жуков выполнил.

Еще один свидетель — генерал Москаленко. Этот всю честь активных действий приписывает себе, а Жуков, мол, рядом стоял. Впрочем, это неважно, кто стоял рядом. Важно то, что Москаленко явно глупее Жукова и о большем проговаривается. Итак…

«…В 9 часов утра мне позвонил по телефону АТС Кремля Хрущев Н. С. Поздоровавшись, он спросил:

— Имеются в вашем окружении близкие вам люди и преданные нашей партии так, как вы преданы ей? Подумав, я ответил:

— Такие люди имеются, и партии они преданы беззаветно. После этого Хрущев сказал чтобы я взял этих людей с собой и приезжал с ними в Кремль.

Тут же он добавил, чтобы я взял с собой планы ПВО и карты, а также захватил сигары. Я ответил, что заберу с собой все перечисленное, однако курить бросил еще на войне, в 1944 году. Хрущев засмеялся и сказал, что сигары могут потребоваться не те, которые я имею в виду. Только тогда я догадался, что надо взять с собой оружие. Намек Хрущева на то, что надо взять с собой оружие, навел меня на мысль, что предстоит выполнить какое‑то важное задание Президиума ЦК КПСС…»

Так, а это уже очень интересно. Стало быть, в описываемое время Советская Армия подчинялась Президиуму ЦК КПСС? А Хрущев, надо понимать, по примеру Сталина, не иначе как Верховный Главнокомандующий.

Правда, потом Москаленко спохватывается и пишет, что ему позвонил еще и Булганин, вызвал к себе, и уже от него генерал получил формальный приказ. Причем Булганин сказал, что вызвал его потому, что ему позвонил Хрущев. Это важно — Москаленко, сам не понимая, что делает, выдает расклад сил в антибериевской группировке.

Кстати, интересны имена людей, которых он взял с собой. Их надо бы назвать — они еще будут фигурировать в этой истории.

«Нажатием кнопки электрического сигнала я тут же вызвал офицера для особых поручений майора Юферева В. И., начальника штаба генерал‑майора Баксова А. И., начальника Политуправления полковника Зуба И. Г. и сказал им: надо ехать в Кремль, взяв с собой оружие, но так как его ни у кого не было, то я вызвал коменданта штаба майора Хижняка М. Г. и приказал ему принести и выдать пистолеты и патроны. Так как группа была маленькая, то я позвонил начальнику штаба ВВС (бывшему начальнику штаба Московского округа ПВО) генерал‑майору Батицкому П. Ф. и предложил ему прибыть ко мне, имея с собой оружие».

Что было потом?

«И вот часов в одиннадцать дня 26 июня мы по предложению Булганина Н. А. сели в его машину и поехали в Кремль. Его машина имела правительственные сигналы и не подлежала проверке при въезде в Кремль…»

А вот теперь — внимание! Очень интересно!

«Вслед за нами на другой машине подъехали Жуков Г. К., Брежнев Л. И., Шатилов, Неделин, Гетман и Пронин А. М.»

Думаю, не надо объяснять, почему это очень интересно ?

«Всех нас Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил нас и ушел в кабинет к Маленкову.

Через несколько минут вышли к нам Хрущев, Булганин, Маленков и Молотов. Они начали нам рассказывать, что Берия в последнее время нагло ведет себя по отношению к членам Президиума ЦК, шпионит за ними, подслушивает телефонные разговоры, следит за ними, кто куда ездит и т. д. (То есть, надо понимать, не Берия, а МВД? — Е. П.) Они информировали нас, что сейчас будет заседание Президиума ЦК, а потом по условленному сигналу, переданному через помощника Маленкова — Суханова, нам нужно войти в кабинет и арестовать Берия…»64

Дальше мы цитировать Москаленко не будем, там уже идет описание самого ареста, не сильно отличающееся от описания Жукова.

В 1988 году появились воспоминания еще одного участника событий — полковника Зуба. У него своя версия, тоже весьма любопытная. Во многих подробностях, которые забыть невозможно, она не совпадает с рассказом Москаленко…

«26 июня 1953 года Иван Григорьевич находился на своей служебной даче в Филях, когда его порученец майор Мартынов сообщил, что приказано прибыть к министру обороны. При этом необходимо непременно иметь при себе личное оружие, без кобуры, в кармане.

— Ты ничего не путаешь? — озадаченно переспросил Зуб Мартынова. — К министру и с пистолетом?

— Именно так передал указание адъютант Булганина. Слово в слово. Выезжайте, вас ждут.

Действительно, Булганин ждал полковника Зуба. По крайней мере, в кабинет министра обороны его провели незамедлительно.. .»65

Поговорив с Булганиным, Зуб вышел в приемную, где и встретился с Москаленко и другими членами группы. Затем они поехали в Кремль, где и арестовали Берия. Но вот что совершенно замечательно — так это обстоятельства ареста. Их вызвали звонком, они с трех сторон подошли к Берия, и вот что было потом:

«Когда все успокоились, Маленков сказал:

— Товарищи, я предлагаю еще раз рассмотреть вопрос о Берия.

То есть, до этого разговор уже был. Все согласились. Тогда Маленков продолжил:

— Он такой аферист, так опасен, что может наделать черт знает чего. Поэтому я предлагаю арестовать его немедленно».

Ну и как вам мотивация?

Что еще поражает в истории ареста Берия — так это невероятное мужество наших генералов, которые по устному приказу членов Президиума пошли на такой шаг, как арест одного из первых лиц государства. Да ведь если что получится не так, то Хрущев с Булганиным от всего отопрутся, а Жукову с Москаленко припишут попытку государственного переворота и поставят к стенке! Неужели они этого не понимают? Нет уж, чего‑чего, а этого они не понимать не могут, такие вещи понимают даже двадцатилетние лейтенанты и в серьезных случаях требуют письменный приказ. Тогда почему же они так действуют? Ну, то, что они из высоких побуждений стремятся, рискуя жизнью, избавить страну от кровавого тирана — эту версию оставим, как говорят американцы, людям с интеллектом зрителей телешоу. Вопрос‑то реальный.

Почему они идут на такой риск?

…Есть у нас и еще один свидетель. Странный свидетель. Потому что Вячеслав Михайлович Молотов в своих беседах с Феликсом Чуевым обнаруживает превосходную память, ясные и резкие оценки. Например, события ночи с 21 на 22 июня 1941 года он по памяти восстанавливает до мелочей. И вдруг, едва дело доходит до 26 июня, начинает путаться и мямлить, что, в общем‑то, совсем не в духе Молотова.

«…Перед этим была подготовлена работа. Все‑таки Хрущев тут был очень активным и хорошим организатором… Он вызвал меня в ЦК, я пришел. „Насчет Берия хочу поговорить. Нельзя ему доверять“.

Я говорю: Я уж вполне поддерживаю, что его надо снять, исключить из состава Политбюро….

…И уже перед самым заседанием мы уговорились, что его мало исключить из состава Политбюро, а надо арестовать».

Ну, это мы уже слышали… Но за что, за что?!

«Хрущев как секретарь тогда выполнял обязанности Первого секретаря, но еще не был Первым секретарем, он был организатором всего этого дела. Почему? Он сидел в ЦК. И ему прислали информацию, видимо, такого рода, что что‑то Берия готовит. А у него были воинские части. Помимо аппарата… Дивизия была МВД…»

Надо прочитать книгу Чуева, чтобы увидеть, насколько это нетипично: если уж Молотов, что‑то знает, то он знает! Он говорит ясно и определенно. А тут: Хрущеву, видимо, прислали какую‑то информацию, что‑то там такое Берия готовит… Что ж получается: он голосовал за арест члена Политбюро, даже не зная, в чем дело? Просто потому, что ему Хрущев сказал? Да кто такой этот Хрущев? Кем он был, когда Молотов уже сидел одесную от Сталина?

И вот теперь смотрите, как этот человек описывает заседание, где решался для всех них вопрос жизни и смерти.

«Кто первый взял слово, я уже не помню. Я тоже в числе первых выступал, может, я даже первый, а может, и второй… Были и другие вопросы, какие, я сейчас точно не могу вспомнить. Может быть, с этого началось. Начали с этого вопроса вне очереди, а вероятно, кто‑то поставил вопрос: просто надо обсудить Берия…

Берия говорил, защищался, прения же были. Выступал:

«Конечно, у меня были ошибки, но прошу, чтобы не исключали из партии…»»

Единственное, кажется, что он запомнил четко, так это пресловутую кнопку.

Чтобы понять, насколько это нетипично для Молотова, возьмем другие его воспоминания. Так, по поводу какой‑то поездки начала 20‑х годов у них с Феликсом Чуевым состоялся такой диалог:

«Ф. Чуев. О чем говорили в машине, не помните?

— О какой‑то книжке прочитанной. На шоссе, возле Всехсвятского, лопнула шина. Мы вышли из машины у деревни. Подошли несколько крестьян. Каменева они узнали, потому что он был председатель Московского Совета… Начали с ним разговор. А на Ленина и на меня не обратили никакого внимания…»

Вот такой на самом деле уровень воспоминаний Молотова. А тут что же: может быть, первый выступал, а может, второй… Может, был в повестке дня вопрос, а может, предложил кто‑то, а кто — не помню…

Ой, сильно что‑то не так с этим заседанием! Ой не так!

Итак, как видим, в основу расправы над Берия положены пока что всего лишь смутные опасения да хрущевская интуиция. Но вот, наконец, мы добрались и до заговора. В книге Владимира Карпова «Маршал Жуков. Опала» приводятся воспоминания еще одного участника событий. Это Дмитрий Суханов, бывший помощник Маленкова. Как оказалось, заговор все‑таки был. И даже два.

«Первый готовил Берия на 26 июня, намереваясь с помощью его охраны, приставленной к членам Президиума ЦК, всех их арестовать после просмотра спектакля в Большом театре (об этом коллективном просмотре было принято решение) и после театра всех привезти на Лубянку, ну, а дальше предъявить им соответствующие обвинения. И Берия захватывает всю власть в стране».

А затем идет совершенно иное развитие событий — аж дух захватывает!

«…Об этом его намерении знали и поддерживали Хрущев и Булганин, с которыми у Берия были очень доверительные отношения.

Дошла информация о замысле Берия и до Маленкова. Он вызвал Хрущева и Булганина к себе в кабинет (по телефону говорить не стал, опасаясь подслушивания) и прямо им заявил, что знает и о заговоре Берия и об их в нем участии. Хрущев и Булганин думали, что они теперь из кабинета Маленкова не выйдут, а их выведет охрана, которая подготовлена в приемной. Но Маленков в смутное время после смерти Сталина не хотел осложнять обстановку в руководстве партии. Главное было обезвредить Берия. И он заявил Хрущеву и Булганину, — что они могут искупить свою вину перед партией и жизнь свою сохранить только активным участием в аресте Берия. Оба поклялись быть верными партии. После этого и как бы для проверки его преданности, Маленков поручил Булганину провезти подобранных Жуковым военных в Кремль на своей машине, т. к. у них нет пропусков…»

Что же, получается, что заговорщики съели друг друга? Нет, не стоит обольщаться, девяносто девять из ста, что Суханов таким образом мстит Хрущеву за то, что тот впоследствии грубо отпихнул от власти его босса, только и всего… Да и за себя мстит — его ведь при Хрущеве посадили, только не за «политику», а за то, что присвоил облигации одного из арестованных в надежде, что того посадят «с конфискацией» — а дело это спустя несколько лет вскрылось.

Итак, заседание идет, военные сидят в кабинете Суханова, ждут сигнала.

«А в кабинете Маленкова произошло следующее. Неожиданно Маленков предложил изменить повестку заседания и рассмотреть вопрос о Берия, который хотел совершить государственный переворот.

Маленков поставил на голосование:

— Кто за арест Берия?

Голосовали «за» — Первухин и Сабуров. Против — Молотов, Ворошилов, Каганович. Воздержались — Хрущев, Булганин, Микоян.

Молотов обрушился на Маленкова с обвинением в произволе. Вот в этот момент Маленков нажал кнопку вызова. И вошли военные во главе с Жуковым…

Маленков повторил предложение об аресте Берия. Теперь, при военных, все проголосовали «за». Маленков приказал Жукову арестовать Берия, что маршал и выполнил, подняв Берия с кресла и завернув ему руки за спину.

Прежде чем увести Берия в комнату отдыха, чтобы ничего не знала его охрана, ожидавшая в приемной, Жуков спросил Маленкова: «Может быть, арестовать и членов Президиума ЦК, бывших в сговоре с Берия?» Маленков не принял предложения маршала Жукова, не хотел, чтобы его обвинили в диктаторстве. Это был крупный политический просчет Маленкова, за который он позднее поплатился. А маршал Жуков обрел врага в лице В. С. Хрущева…

Главной фигурой и решающей силой при аресте Берия был маршал Жуков, при нем, вторично голосуя, никто не осмелился даже воздержаться, все стали «за»»66.

А вот это — самая интересная фраза из всех. Без военных по поводу ареста разворачиваются дебаты, а при них никто «не осмеливается» даже проголосовать против абсолютно беззаконного решения. Вместе с танковыми полками, которые к тому времени уже полным ходом мчались к столице, мы получаем классический сценарий путча. Правительство под пронзительным взглядом генералов принимает то решение, которое от него требуют. И то, что все это организует Предсовмина, ничего не меняет. Когда в октябре 1993 года в России был расстрелян парламент, то во главе этого действа вообще стоял президент, но суть — она не изменилась. Можно спорить, являются ли такие действия государственным переворотом, ибо переворот — это когда меняется государственный строй. Да но… но когда одна часть власти в обход всех и всяческих законов учиняет расправу над другой ее частью, это безусловно значит, что строй изменился. Из конституционного он превратился в неконституционный. А то, что потом конституционность была восстановлена — это уже совсем другая история…

Вообще по поводу нарушений и восстановлении конституционного строя мне часто приходит на память эпизод из романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан». Там нехороший заговорщик положил топор под компас, так что корабль, который шел к западному побережью Америки, в сильный шторм, незаметно для капитана, обогнул мыс Горн и вышел в Атлантический океан. Потом топор был вытащен, и корабль пошел правильным курсом — но уже совсем к другому континенту.

…Итак, вот воспоминания основных свидетелей происшедшего. Это уже потом, стараниями писателей и журналистов, все это оформилось в

ГЛАВА 2

КАК БЕРИЯ РЕФОРМИРОВАЛ НАРКОМАТ.

«О преступлениях Берия, связанных с организацией политических репрессий, беззаконием, терроризмом, убийствами, похищениями людей, т. е. о том, в чем Берия действительно виновен, речь не шла вообще…» (Автор имеет в виду заседание Президиума ЦК 26 июня 1953 г. — Е. П.)

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

«…Я … хочу сказать „не приведи Господь“, чтобы кто‑то подумал, что я взялся за перо, дабы оправдать, обелить, реабилитировать, попросту говоря, отмыть от людской крови Лаврентия Берия. Отнюдь! Во‑первых, это не моя задача, а во‑вторых, это и невозможно, даже если сильно захотеть».

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

Печально, что наши сотрудники спецслужб так изумительно знают историю. Профессиональный юрист, военный прокурор, не знает, при каком из наркомов были организованы политические репрессии. Хоть бы вспомнил, что ли, слова «взять в ежовые рукавицы»…

Итак, чем же занимался Берия в наркомате?

Обуздание.

Первый удар был нанесен грамотно, в самое сердце спрута. Сталин не стал назначать нового наркома, оставляя в неприкосновенности всю систему, как это было с Ежовым. 22 августа 1938 года Берия был назначен первым заместителем наркома на место Фриновского. Таким образом, был сразу захвачен ключевой пост и ликвидирован самый опасный человек в системе. А того, не иначе как в порядке издевки, отправили в наркомат Военно‑Морского Флота — вакансий в Совнаркоме после года его хозяйствования было предостаточно. Тот какое‑то время «входил в должность», и, поняв, что бесполезно, в марте 1939 года попросил освободить его «ввиду незнания морского дела». Его просьбу удовлетворили, переведя в апреле 1939 года на новое место — тюремные нары.

Следующий шаг был не менее грамотным (интересно, кто придумывал методику — Сталин или Берия?). 29 сентября 1939 года Берия был назначен начальником Главного управления государственной безопасности, сделавшись, таким образом, практически независимым и от Ежова. Если бы он сразу начал стучать кулаком по столу, кричать о соблюдении законов и грозить арестами, ведомство попросту смело бы нового главу госбезопасности. Но он действовал постепенно, так что сначала казалось, что ничего не меняется…

Кстати, он не забыл просьбу своего старого подчиненного — его заместителем стал бывший заведующий промышленно‑транспортным отделом ЦК КП(б) Грузии В. Н. Меркулов.

В октябре полным ходом начала работать комиссия Политбюро, которая должна была подготовить проект постановления ЦК, СНК и НКВД «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Председателем комиссии числился все еще Ежов, но чисто номинально — среди ее членов не было ни одного человека наркома. Членами комиссии были Л. П. Берия, прокурор СССР А. Я. Вышинский, председатель Верховного суда А. С. Рыч‑ков и Г. М. Маленков, который курировал деятельность административных органов.

Пока работала комиссия, ведомству был нанесен еще один удар — решающий, после которого оно стало беззащитно. В начале ноября Политбюро приняло специальную резолюцию, в которой руководство НКВД было объявлено «политически неблагонадежным». Сразу после этого последовали аресты высших руководителей органов. Теперь можно было спокойно работать — приводить наркомат в порядок.

За то время, пока работала комиссия, последовала смена начальников отделов — большинство новых назначенцев были людьми Берия, которых он вывез из Грузии и которые работали‑с ним еще в Грузинском ГПУ.

17 ноября было утверждено постановление, над которым работала комиссия. Органы НКВД и прокуратуры лишались права производить массовые аресты и выселения. Теперь все это могло происходить лишь по постановлению суда или с санкции прокурора. Судебные «тройки» ликвидировались, дела передавались на рассмотрение судов. Прокуратуре предстояло заняться проверкой обоснованности арестов — надо думать, она там немало накопала…

В постановлении говорилось: «Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической аген‑турно‑осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых „лимитов“ для производства массовых арестов». Кстати, это интереснейший вопрос — кто спускал на места пресловутые «разнарядки» на аресты? Судя по чисто канцелярскому подходу, то была выдумка Ежова: Фриновский бы до такого не додумался, а среди членов Политбюро подобных дураков все‑таки не было. Конспиративную работу они знали не понаслышке и понимали, что равно распределенных по стране заговоров не бывает. Другое дело, что процесс так называемых репрессий был сложным, многоуровневым и многоплановым… и все же слабо верится, что Политбюро докатилось до такого идиотизма, тут нужно иметь душу столоначальника. А Ежов как раз таким и был.

«…Как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными…» О да, признание — царица доказательств, как говорил А. Я. Вышинский. Кстати, вот пример цитатного передергивания. Знаете что на самом деле писал Вышинский?

«В достаточно уже отдаленные времена, в эпоху господства в процессе теории так называемых законных (формальных) доказательств, переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходила до такой степени, что признание обвиняемым себя виновным считалось за непреложную, не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, являвшейся в те времена чуть ли не единственным процессуальным доказательством, во всяком случае, считавшейся наиболее серьезным доказательством, „царицей доказательств“. …Этот принцип совершенно неприемлем для советского права и судебной практики…»30 То есть, те кто пустил гулять эту «дезу», не смогли даже разобраться в достаточно простом тексте и понять, что «царица доказательств» — не признание, а пытка. Ну, а то, что Вышинский был против этой практики, естественно, было выпущено сознательно. Но продолжим читать постановление…

«Совершенно не выполняется требование о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока обвиняемый не признается в совершенных им преступлениях…» Вот вам и разгадка «мгновенных признаний» и «выдерживаний без допросов», которые встречаются в делах того времени.

Берия покушался и на Особое Совещание, но Политбюро не отдало свою любимую игрушку. А то, что он смог сделать — так это максимально уменьшить количество дел, проходящих через этот орган, — в несколько раз.

23 ноября Ежов был вызван на встречу со Сталиным. Встреча длилась четыре часа. О чем они там говорили — конечно же, неизвестно, но результатом беседы стало собственноручное заявление, в котором Ежов просил об отставке. По‑видимому, для единообразия стихий, его назначили наркомом водного транспорта. При этом он все еще оставался членом ЦК — правда, ненадолго. На XVIII съезде Сталин подверг Ежова резкой критике, в основном за пьянку и плохую работу. Естественно, о необоснованных арестах слова не было сказано, чтобы, не дай Бог, не внести смуту — перед войной признание Сталина в том, что в возглавляемом им государстве возможны такие вещи, как массовые необоснованные репрессии, а тем более пытки, было совсем ни к чему.

Ежова арестовали в апреле 1939 года и в феврале 1940 года расстреляли вместе с большой группой его сотрудников, среди которых, кстати, был и Реденс. И едва ли это было потому, что Сталин таким образом избавлялся от неугодного родственника…

Затем началось реформирование наркомата.

Цифры…

Ежов еще занимался речными трамвайчиками, а в НКВД уже начались чистки31. За 1939 год из органов были уволены 7372 человека (22,9 % от общей численности). 66,5 % из них — за должностные преступления, контрреволюционную деятельность и по компрометирующим материалам. Руководящих кадров, как и следовало ожидать, чистка коснулась куда более сильно: из 6174 человек было убрано 3830 (62 %).

В 1939 году были приняты на работу 14506 человек (45,1 % всех оперативных сотрудников). При этом подавляющее большинство из них никогда не работало в органах. Большая часть пришла в НКВД по партийному и комсомольскому набору (11 062), 347 — из РККА, 602 — приняты по заявлениям. Какое‑то отношение к органам имели лишь те, что были переведены из отделов вне УГБ (1332), выдвинуты из канцелярских и технических сотрудников (1129) и всего 34 — из чекистского запаса.

В центральный аппарат НКВД пришли на работу 3460 человек, из них 3242 — из партийных и комсомольских органов. На ключевые посты Берия поставил своих людей, которые работали с ним еще в ГПУ Грузии.

С образованием в органах было по‑прежнему печально. На 1 января 1940 года высшее образование имели всего 2036 чекистов (6,3 %), незаконченное высшее — 897 (2,8 %, в том числе и сам нарком), среднее — 11 629 (36,2%), низшее — 17601 (54,7%).

Из руководящего оперсостава стаж работы «в органах» меньше года имели 57 человек (9,4 %), от 1 до 3 лет — 184 (30,5 %), от 3 до 6 лет — 43 (7,2 %), выше 6 лет — 319 человек (52,9 %, в том числе и сам нарком).

Из 3573 сотрудников центрального аппарата НКВД 363 человека были моложе 25 лет (10,2 %), возраст от 25 до 35 лет имели 2126 человек (59,5 %) и 1084 сотрудника были старше 35 лет (30,3 %).

Наконец, о национальном составе центрального аппарата. Русских в нем было 3073 человека (84 %), украинцев — 221 (6 %), евреев — 189 (5 %), белорусов — 46 (1,25%), армян — 41 (1,1 %), грузин — 24 (0,7%).

Интересно, что из аппарата практически полностью исчезли поляки и латыши. Очень мало осталось евреев, которых до репрессий было около 40 %. Примерно половина их пострадала от репрессий, вторая половина была убрана в результате кадровых чисток.

Вообще, конечно, евреи — молодцы! Вызывает уважение их умение поставить себя так, что отношение к этому народу оговаривается особо. Ну что ж, оговоримся особо — а заодно по поводу поляков и латышей.

Впрочем, с последними все ясно. Происхождение делало их особенно уязвимыми для «охотников на ведьм», позволяя предъявить естественное обвинение в шпионаже в пользу родной страны, так что с этими «шпионами» расправились в первую очередь. Евреев при Ежове арестовывали на общих основаниях. Те же, что остались (да, впрочем, и те, которых репрессировали) в большинстве своем были еще выдвиженцами времен Гражданской войны, со всеми вытекающими из этого факта последствиями по части безудержности, жестокости и прочих милых качеств. Так что не стоит удивляться, что они попали под бериевскую чистку, и антисемитизм тут был совершенно ни при чем32.

Кстати, «бериевские репрессии» в органах были не так уж и велики. При Ежове, с 1 октября 1936 года по 15 августа 1938 года, было арестовано 2273 сотрудника органов госбезопасности, из них за «контрреволюционные преступления» — 1862 (могли ведь арестовать и за воровство, и за пьяную драку — чекисты тоже люди…). В 1939 году было арестовано вдвое меньше — 937 человек. Может статься, если бы Ежова не трогать, через полгода‑год органы безопасности съели бы себя сами и остановились. Но стоило ли этого дожидаться — ведь был возможен и другой исход…

… и эмоции

…Рясной — человек из команды Хрущева, вывезенный им с Украины, и в этом качестве не должен бы про Берия хорошего слова сказать. В общем‑то, и не говорит. Но когда он беседовал с Феликсом Чуевым, он был уже очень стар и то ли проговорился, то ли уже не считал нужным соблюдать прежние договоренности. И вот что он рассказал про первые недели работы Берия в наркомате…

«…Он начал спокойно, не проявляя характера. Постепенно наращивал мощь. Вызывал к себе сотрудников и задавал им только один вопрос:

— Вы работаете здесь уже давно — год или полтора. Кто, на ваш взгляд, ведет здесь себя не по‑человечески?

С этого начал. И таким вежливым, участливым тоном расспрашивал, дознавался. Тех, кто вел себя «не по‑человечески», выгонял, арестовывал и расстреливал — вплоть до командного состава…»

Шрейдер тоже кое‑что вспоминает. Нет, его книга полна нападок на Берия — товарищи Шрейдера по камере рассказывали ему, как нарком их самолично бил на допросе, и прочие ужасы. Впрочем, эти мемуары четко распадаются на две составляющие: то, что их автору говорили товарищи по работе и по камере, и то, что происходило с ним самим. Так вот: автора мемуаров нарком почему‑то пальцем не тронул. Наоборот — два раза он вызывал Шрейдера, и оба раза был абсолютно, стопроцентно корректен, как и все прочие, присутствовавшие на допросах. Вот выдержки из их встреч:

«Подойдя к письменному столу, Берия сел в одно из кресел, стоящих с наружной стороны, напротив друг друга, а затем сказал, повернув голову в мою сторону:

— Садитесь.

Я пересел на указанное кресло.

— Как ваша фамилия? — спросил Берия. — И давно ли сидите?

Назвав себя, я сказал, что сижу почти полгода, а за что — не знаю. При этом от волнения я заикался, и голос у меня дрожал.

— Успокойтесь, — сказал Берия, налил и подал мне стакан воды, а затем, когда я выпил воду, предложил мне папиросу.

Закурив, я стал рассказывать существо дела…» «…Во время возникшей паузы я снова попытался заговорить о своем деле… Но Берия нетерпеливо перебил меня, сказав, что не отвечает за действия врагов, пробравшихся к руководству НКВД, по приказу которых я арестован.

— Гражданин Берия! — сказал я. — Заявляю вам как представителю Сталина, что я ни в чем не виноват, и мое дело является полностью сфальсифицированным, как и дела многих других арестованных, находящихся в камерах.

— За других не ручайтесь, — сухо оборвал Берия.

— Прошу вашего указания, — продолжал я, — о тщательном расследовании моего дела… Если бы я действительно совершил преступление против моей партии и Родины, то меня следовало бы не расстрелять, а жестоко пытать и резать на куски. .

— Резать и пытать вас никто не собирается и бить никто не будет, — пообещал Берия. — Дело расследуем, разберемся; окажетесь виновным — накажем, арестованы по ошибке — освободим, подлечим и восстановим на работе…»

После этой встречи в судьбе Шрейдера произошли некоторые странные события. Около двух месяцев его не вызывали на допрос, потом вызвали к какому‑то начальнику, которого он не знал, снова предъявили политические обвинения и отправили в Иванове, по одному из прошлых мест службы. Там опять начались избиения, в результате которых он все‑таки подписал признание. Спустя некоторое время он вновь оказался в Москве, в кабинете Берия. Кроме наркома там присутствовало еще человек шесть, в том числе Кобулов, Меркулов и Влодзимирский, и стенографистка.

«Как же это получается? — обращаясь ко мне на „ты“, начал Берия. — Значит, тогда, в Лефортове, ты соврал, отрицая свое участие в контрреволюционной троцкистской деятельности?

Я ответил, что не врал, но через несколько дней после того, как был у него, один крупный работник аппарата НКВД избил меня и отправил в Иванове, где меня также страшно избивали, будто бы по его, Берия, приказу. Доведенный до отчаяния избиениями, пытками, инсценированными расстрелами и т. п., я вынужден был написать ложные показания, чтобы поскорее быть расстрелянным…

…Берия поговорил о чем‑то по‑грузински с Кобуло‑вым и еще с каким‑то грузином, покачал головой и вдруг неожиданно сказал:

— Ну, а теперь расскажи, кто из аппарата НКВД Московской области приезжал в Иванове, допрашивал и избивал тебя.

Я рассказал о приезде в Иванове Софронова, представившегося мне заместителем начальника следственного отдела центра и приезжавшего по личному распоряжению замнаркомвнудела СССР Журавлева.

Когда я назвал фамилию Журавлева, да еще и с присовокуплением ему должности замнаркомвнудела СССР, которой он никогда не занимал, на лице Берия отразилось явное удовольствие, в первое мгновение не понятное для меня. Берия опять что‑то сказал по‑грузински, обращаясь к своей свите, а затем, обернувшись к девушке‑стенографистке, приказал:

— Пишите все подробно. И что ж, тебя крепко били?

— Если бы не крепко, то я никаких показаний бы не дал, — ответил я.

— Значит, пытали? — полувопросительно‑полуувер‑дительно уточнил Берия. И, так как я еще не успел ответить, он повернулся к стенографистке и сказал: — Пишите — пытали! — явно подчеркивая последнее слово.

…Берия …предложил мне рассказать все, что я знаю о Журавлеве. С готовностью, стараясь не упустить ни малейшей из известных мне подробностей, я стал рассказывать… Наконец, после моего рассказа о том, как Журавлев изобрел пытку под названием «утка», Берия воскликнул:

— Ну и сволочь этот Журавлев! — а затем стал быстро‑быстро говорить по‑грузински с кем‑то из своих приближенных…

…А допрос все продолжался и продолжался. Меня спрашивали о все новых и новых подробностях.

Подумав, я решился и заявил Берия, что знаю о существовании шифровки за подписью Сталина, адресованной всем секретарям крайкомов, обкомов и начальникам НКВД, на основании которой меня били<Речь идет о шифровке за подписью Сталина, санкционирующей пытки. По‑видимому, ежовская фальшивка. Теоретически такая санкция могла быть дана — устно. Однако надо быть клиническим идиотом, чтобы рассылать санкции на применение пыток в качестве шифровки обкомам партии и начальникам областных управлений НКВД, неизбежно нарываясь на утечку информации и жуткий вой во всей мировой прессе.> .

— Что за чепуха? Откуда ты можешь это знать? — удивился Берия. — Ведь ты же сидишь около года.

Я ответил, что эту телеграмму мне показывал на допросе начальник следственной части Ивановского НКВД Рязанцев.

Берия рассвирепел. Он начал ругаться по‑грузински и стал что‑то возбужденно и со злобой говорить Кобу‑лову. А затем по‑русски спросил про кого‑то, взяты ли — эти, на что Кобулов, кивнув утвердительно, сказал: «Взяты!» И снова оба они заговорили по‑грузински…

Допрос у Берия продолжался несколько часов. Все, что я рассказывал, стенографистка записывала, и протокол должен был быть огромным… Когда допрос закончился, Берия сказал:

— Ну иди, разберемся. Преступников накажем».

Кстати, через несколько дней Шрейдера вызвали к следователю, и тот выслушал еще раз все, что он говорил на встрече с Берия, и оформил в виде протокола.

В судьбе Шрейдера— отразилась внутренняя борьба в НКВД, между новым наркомом и старым аппаратом. Оказалось, начальник УНКВД Московской области Журавлев, узнав, что ставится вопрос об освобождении Шрейдера, убедил Берия, что того надо этапировать в Иванове, где на него есть показания. Нарком согласился, и там за арестованного взялись всерьез. Хитрый чекист и опытный оперативник Шрейдер, оговорив собственных следователей и самого Журавлева, добился того, что его вернули в Москву, и снова попал в поле зрения Берия. К тому времени, по‑видимому, дело о теплой компании ивановских следователей уже шло вовсю, и эти показания пришлись очень кстати.

Через некоторое время политическое дело против Шрейдера было прекращено. Осужден он был по другой статье, предусматривавшей наказание за преступную халатность и злоупотребление властью. Но это уже к делу не относится…

Так что, как видим, несмотря на душераздирающие описания пыток, о которых автору мемуаров рассказывали соседи по камере, лично со Шрейдером нарком был предельно корректен. Кстати, довольно типичная ситуация для мемуаров: рассказы о жутких зверствах с чужих слов, и никакого собственного опыта по этой части. Это не значит, что при Берия в органах не били — в подобных местах били, бьют и будут бить. И нет никакой гарантии, что в отдельных случаях сам нарком не закрывал на это глаза. Но фальсификация дед и пытки как система, направляемая «сверху», с приходом нового наркома прекратились.

Трудности обуздания.

Даже из воспоминаний Шрейдера видно, что реформирование органов шло трудно, «ежовщина» сопротивлялась изо всех сил. На самом деле эта система, конечно, была не ежовской, беспредел в ЧК начался еще при Дзержинском и с тех пор в течение двадцати лет так и не заканчивался. В одночасье такую структуру не реформируешь.

В этом смысле очень показательны воспоминания Павла Судоплатова. Если их внимательно читать, то из них видно, как непросто шел этот процесс на Лубянке и как действовал Берия.

Итак, осень 1938 года. В НКВД работает специальная проверочная комиссия ЦК. В воздухе пахнет грозой. Чекисты, напуганные предшествующими репрессиями, притихли и ждут, на кого теперь обрушится карающий меч. В начале ноября 1938 года последовала резолюция Политбюро о политическом недоверии и аресты руководителей. Судоплатов тогда работал в Иностранном отделе.

«Наступил ноябрь, канун октябрьских торжеств, — вспоминает он. — В 4 часа утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок: звонил Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычайное волнение.

— Павел Анатольевич, — услышал я, — вас срочно вызывает к себе заместитель начальника управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждет вас. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов. (Руководители внешней разведки ОГПУ. — Е. П.)

Жена крайне встревожилась. Я решил, что настала моя очередь.

На Лубянке меня встретил сам Козлов и проводил в кабинет Меркулова. Тот приветствовал меня в своей обычной вежливой, спокойной манере и предложил пройти к Лаврентию Павловичу. Нервы мои были напряжены до предела. Я представил, как меня будут допрашивать о моих связях со Шпигельглазом. Но, как ни поразительно, никакого допроса Берия учинять мне не стал. Весьма официальным тоном он объявил, что Пассов и Шпигель‑глаз арестованы за обман партии и что мне надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела, то есть, отдела закордонной разведки. Я должен буду докладывать непосредственно ему по всем наиболее срочным вопросам. На это я ответил, что кабинет Пассова опечатан и войти туда я не могу

— Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову такой ерундой. Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы".

Через десять минут я уже разбирал документы в сейфе Пассова».

Там Судоплатов нашел представление о собственном награждении орденом Красной Звезды, а также неподписанный приказ о его назначении помощником начальника ИНО.

«Я отнес эти документы Меркулову. Улыбнувшись, он, к моему немалому удивлению, разорвал их прямо у меня на глазах и выкинул в корзину для бумаг, предназначенных к уничтожению. Я молчал, но в душе было чувство обиды — ведь меня представляли к награде за то, что я, действительно рискуя жизнью, выполнил опасное задание. В тот момент я не понимал, насколько мне повезло: если бы был подписан приказ о моем назначении, то я автоматически, согласно Постановлению ЦК ВКП(б), подлежал бы аресту как руководящий оперативный работник аппарата НКВД, которому было выражено политическое недоверие…»

Но самое интересное — то, что было дальше. Начальником ИНО Судоплатов пробыл около месяца. В декабре начальником отдела был назначен Деканозов, несколько позднее — Фитин. Судоплатов же стал заместителем начальника испанского отделения. С приходом в НКВД новых людей «стариков» значительно понижали в должности — впрочем, некоторые потом снова быстро шли вверх, и Павел Анатольевич в их числе.

Затем у Берия состоялось партсобрание. И тут один из сослуживцев Судоплатова, Гукасов, предложил рассмотреть его «подозрительные связи». Кстати, Павел Анатольевич сам писал, что репрессии в органах были обусловлены не столько каким‑то политическим заказом, сколько внутренними счетами и завистью сослуживцев.

Партбюро создало комиссию под руководством другого его близкого знакомого, Гессельберга. Комиссия подготовила соответствующий докЖд, и партбюро приняло решение исключить Судоплатова из партии за «связь с врагами народа» (а у кого, спрашивается, не было этих «связей»), в лучших традициях отстраненного наркома. Решение должно было утверждаться на общем собрании, а пока что Судоплатов приходил на службу и сидел в кабинете, ничего не делая — ждал исключения и неизбежного ареста.

Но собрание все откладывалось и откладывалось, и вот однажды в марте его вызвал Берия.

«Неожиданно для себя я услышал упрек, что последние два месяца я бездельничаю. „Я выполняю приказ, полученный от начальника отделения“, — сказал я. Берия не посчитал нужным как‑либо прокомментировать мои слова и приказал сопровождать его на важную, по его словам, встречу».

Они приехали в Кремль к Сталину, и Судоплатов получил новое задание — ликвидировать Троцкого.

Тут мы совершенно четко видим стиль работы Берия. Он не размахивал револьвером, не клеймил никого на собраниях, не грозил стереть всех «ежовцев» в лагерную пыль. Он просто оттягивал собрание (если не он — то кто?), а потом доверил Судоплатову важнейшее задание, тем самым дав понять, что его лучше не трогать. И процесс осуждения увял сам собой. И, кстати, не сказал ни слова упрека за безделье, прекрасно понимая его состояние.

Показательна также история Петра Зубова, резидента в Праге. В 1938 году президент Чехословакии Бенеш сделал через Зубова предложение Сталину финансировать военный переворот в Югославии. Советское правительство решило, что это выгодно, и отправило группе сербских офицеров‑заговорщиков деньги с тем же Зубовым. Однако, встретившись с офицерами, наш разведчик счел их ненадежными авантюристами и деньги не передал. Взбешенный такой самодеятельностью, Сталин приказал арестовать Зубова, В январе 1939 года его арестовали, и он попал в еще не расформированную ежовскую мясорубку.

Кстати, Зубов был старым знакомым многих из бе‑риевской команды, а Кобулов останавливался у него, когда приезжал в Москву. Но, естественно, тут ему помочь никто не мог, против Сталина нет приема…

В одном месте Судоплатов утверждает, что Зубова избивали по приказу Кобулова — и действительно, Кобулов был тогда начальником следственной части НКВД. Но в другом месте он пишет: «В 1946 году, когда министром госбезопасности стал Абакумов, Зубову пришлось срочно выйти в отставку. В свое время именно Абакумов был причастен к делу Зубова и отдавал приказы жестоко избивать его».

Так кто же все‑таки приказал бить Петра Зубова?

Но вернемся к Берия и его методам работы. В марте 1939 года Судоплатов предложил использовать Зубова для вербовки полковника Сосновского, начальника польской разведслужбы в Берлине, который в ходе не‑мецко‑польской войны попал в руки НКВД и сидел теперь в тюрьме. Берия согласился. Их посадили в одну камеру, и Зубов успешно завербовал поляка. Затем его использовали для вербовки князя Радзивилла. Потом потихоньку, не афишируя, освободили, и Зубов проработал начальником отделения у Судоплатова до самого 1946 года.

И, на закуску, еще одна история, показывающая, как непросто все было в наркомате даже несколько лет спустя. В. Н. Новиков в годы войны работал в оборонном комплексе, возглавлял производство стрелкового оружия. И вот он в мемуарах рассказывает о своем друге, наркоме внутренних дел Удмуртии М. В. Кузнецове. Пишет о нем только хорошее и, по‑видимому, не всегда сам понимает, что пишет. Вот какую историю рассказывает Новиков об этом «милейшем человеке».

«…В те годы человеческая жизнь ценилась очень дешево.

Один раз захожу к М. В. Кузнецову в кабинет. Он один. Сидит, уставившись взглядом в стену.

— Ты что это, Миша, задумался? Он под хмельком. Как будто очнулся после моих слов и махнул безнадежно рукой:

— Видишь, Владимир, у нас порядок: список лиц, приговоренных к расстрелу, посылаем на утверждение в Москву с краткой справкой — за что расстрел. Сейчас получил список обратно — утвержден на 26 человек. Трех человек вычеркнули почему‑то, причем ранее никто никого не вычеркивал, а мы их уже расстреляли»33.

Ну, и кто же дешево ценил человеческую жизнь — Берия, который, не доверяя своим кадрам, требовал на проверку все расстрельные списки — и действительно их проверяли! — или «друг Миша», тот, что сначала расстреливал, а потом отправлял бумажки в Москву?

И что с ними, такими, делать? Самих расстреливать — так ведь всех не перестреляешь!

Первая бериевская реабилитация

Придя в наркомат, Берия занялся не только наведением порядка в тех делах, которые в то время велись, но и в тех, которые были уже окончены.

В этом смысле существует интереснейший документ — отчет заместителя начальника ГУЛАГа А. П. Лепилова. Для начала послушаем риторику. Пересмотр дел в его отчете шел отдельным пунктом (почему‑то очень сомнительно, что так было и при прежних наркомах).

«Одной из важнейших функций учетного аппарата ГУЛАГа является проверка законности содержания под стражей осужденных.

Такая проверка имеет своей целью:

а) обеспечение освобождения по истечении срока наказания;

б) реализация определений судебных органов и постановлений Наркомвнудела, выносимых в порядке пересмотра дел об осужденных;

в) представление органам прокурорского надзора данных о сроках незаконного по тем или иным причинам содержания под стражей отдельных лиц.

Эта работа чрезвычайно трудоемка, так как приходится иметь дело со значительным количеством лиц…»34

Дело в том, что реабилитация — процесс непростой. Это только при Хрущеве все проводилось «тройками» — такими же, как и в тридцать седьмом, только с обратным знаком. Выезжала такая «тройка» в лагерь, вызывала зеков, говорила с ними и писала справку. Но если все проводить по правилам, то каждое дело должно быть проверено, фактически — расследовано заново. Все это требует времени — а время идет, и кадров — а с кадрами плохо (отчасти это, кстати, объясняет, почему Берия на 5 тысяч человек увеличил аппарат НКВД — кроме текущей работы, пришлось заниматься еще и пересмотром огромного количества дел).

Сталину приписывается фраза о том, что смерть одного человека — это трагедия, а смерть тысяч — статистика. Что ж посмотрим как Берия влиял на эту статистику, а потом, умножив ее на единицу, получим количество предотвращенных трагедий.

Согласно справке А. П. Лепилова, за 1939 год из лагерей было освобождено 223 600 человек, а из колоний — 103 800 человек, т. е. всего 327 400 человек, как в связи с окончанием срока заключения, так и по иным причинам. Но сколько и по каким, не указано.

По всей вероятности, освобожденные из колоний не имеют отношения к бериевской реабилитации, так как в колониях содержались осужденные на малые сроки — до 3 лет. По 58‑й статье такие сроки предусматривались, в первую очередь, по знаменитой 5810 — контрреволюционная пропаганда и агитация (не ниже шести месяцев), а также за разглашение секретных сведений (до трех лет), недонесение (не ниже шести месяцев), саботаж (не ниже одного года). Но едва ли пересмотр дел стали бы начинать с малых сроков. Они скоро сами по себе закончатся, так чего возиться? Естественно было бы начинать с больших.

За первый квартал 1940 года цифры приведены полностью, и тут уже речь идет только о лагерях. Из 53 778 человек, покинувших лагеря, 9856 человек было освобождено в связи с прекращением дела, и 6592 человека — по пересмотру дела. То есть, всего в порядке реабилитации — 16448 человек.

И снова — вот что значит предубеждение, которое делает человека слепым настолько, что он не видит то, что сам написал в предыдущем абзаце. Алексей Топтыгин пишет: «…число освобожденных к началу войны могло составить от 100 тысяч до 125—130 тысяч человек». И буквально в следующем абзаце: «Вплоть до начала Великой Отечественной войны возвращались из тюрем и лагерей те, кого уже успели записать в покойники. Да, явление это наверняка не было массовым… но воздействие на общественное мнение оно оказывало немалое».

Да что же это такое деется! 600 тысяч посаженных — это «массовое» явление, а 100 тысяч освобожденных — не «массовое»? А какое?

Давайте на основании этих скупых цифр проведем подсчеты — сколько человек могло быть освобождено в результате «первой бериевской реабилитации»? Подсчеты, правда, очень грубые и приблизительные, но все же…

Предположим, что скорость пересмотра дел и приблизительный процент освобождаемых в 1939 и 1940 годах одинаков. Из данных 1940 года мы видим, что число выпущенных в результате проверок дел составляет примерно около трети всех освобождаемых. Значит, в 1939 году должно было быть освобождено около 100—110 тысяч человек. Исключив колонии, получим около 75 тысяч.

Умножив 16500 на четыре, получим примерное число освобожденных в 1940‑м — 66 тысяч. Можно прибавить сюда и 1941 год — хотя бы первые пять месяцев. Итого, получается примерно 170—180 тысяч человек.

А всего в 1937—1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что в результате нашей прикидки мы получаем, что до начала войны были освобождены около трети посаженных в годы ежовских репрессий.

Но на самом деле процент еще выше. Во‑первых, часть — и мы не знаем, какая, была осуждена на малые сроки. Во‑вторых, не все были посажены необоснованно. 58‑я статья предполагала самые разные преступления — измена Родине, шпионаж, саботаж в самых разных вариантах. Самая массовая статья в то время была — 58'°, за болтовню. Может быть, это было жестоко — отправлять в лагеря фрондирующих болтунов, но уж никоим образом не необоснованно. До чего может довести страну болтающая интеллигенция, мы видели на примере 1917‑го и начала 90‑х годов, и оба раза разгул свободы слова кончался настолько плохо, что невольно закрадывается крамольная мысль — может, лучше бы уж было пересажать всех этих «поборников гласности», зато сохранить державу?

Считаем дальше. Очень‑очень грубо мы можем оценить и количество осужденных на малые сроки. Дело в том, что нам известно общее число репрессированных за контрреволюционные преступления в 1937—1938 годах, когда было максимальное количество «дутых» дел. Их было около 630 тысяч.

У нас есть еще одна статистика — число заключенных в лагерях, осужденных за контрреволюционные преступления. Посмотрим «прибыль» за искомые два года. В 1937 году в лагерях было 104 826 «контрреволюционеров». Это те, кто осужден еще до начала «ежовщины». В 1939 году их максимальное число — 454432. Итого, получается, что прибыло около 350 тысяч заключенных. Где же остальные 300 тысяч? Умерли от голода, убиты зверями‑конвоирами, заедены «верными Русланами»?

Вот еще цифры — смертность в лагерях. За эти два года умерло около 140 тысяч заключенных. Это очень большая цифра, и к ней мы еще вернемся, но это не триста тысяч! И потом, это общая смертность, она относится ко всем заключенным — осужденным в годы «ежовщины» и раньше, уголовным и политическим. Она должна была быть относительно равномерной по всем категориям, почему — о том речь впереди…

Сколько было уголовников и бытовиков? Это очень просто подсчитать. В 1939 году всего в лагерях НКВД содержалось примерно 1 млн 320 тысяч человек. Из них «контрреволюционеров» — около 450 тысяч. Самая прямая и элементарная арифметика говорит, что «политические» составляли около трети всех зеков. Будем считать, что и умерло их примерно треть. Это около 48 тысяч человек. Около четверти из них должны составлять те, что были осуждены до 1937 года. Получаем конечную цифру — около 36 тысяч. Теперь прибавим ее к числу «репрессированных». Получается около 386 тысяч. Где еще 250 тысяч человек?

Ответ может быть только один. Они находятся вне системы лагерей — то есть в тюрьмах и колониях. Сводки‑то даны только по лагерям! В тюрьмы много не засунешь, да там и мало кого из осужденных содержат. Остается один ответ: около половины «репрессированных» получили малые сроки и находятся в системе ис‑правительно‑трудовых колоний, а статистика‑то у нас имеется только по лагерям…

А вот теперь‑то и посмотрим процент реабилитированных после прихода Берия в наркомат. В лагерях сидят около 400 тысяч осужденных «за политику». Около 200 тысяч освобожденных. Из них примерно 180 тысяч было освобождено — а ведь мы не учитываем тех, кому, например, снизили сроки заключения. Получается, что до начала войны по пересмотру дел была выпущена на свободу почти половина посаженных на длительные сроки «за политику». Это «массовое» явление — или как?

Цифры, повторюсь, очень‑очень грубые, на основании тех данных о системе ГУЛАГа, которые были опубликованы, но оценка тоже дает представление о происходившем. Кстати, неизвестно, закончился ли процесс пересмотра дел с началом войны. Учитывая, что у Берия была привычка доводить начатое до конца, то можно предположить, что процесс и был доведен до конца, и действительно невинные жертвы «ежовщины» были освобождены.

Ведь имелись среди осужденных и не невинные. Были реальные изменники, участники заговора, троцкисты, саботажники, шпионы, члены «параллельной партии». Это первое.

Второе: тут ведь что еще надо учитывать? Возьмем, допустим, какого‑нибудь начальника цеха, который по разгильдяйству допустил серьезную аварию, или директора магазина, который проворовался. По обычным временам первого судили бы за преступную халатность, второго—за растрату. Ежовские следователи припаяли обоим «политику» и посадили первого — за саботаж, второго — за подрыв социалистической экономики. В процессе бе‑риевского пересмотра политические обвинения сняли. Но халатность, но растрата — они‑то остались! Стало быть, никакому освобождению ни тот, ни другой не подлежат, просто из политических преступников они стали уголовными, только‑то и делов… Самый близко лежащий пример — судьба того же Шрейдера, политическое дело на которого было прекращено, но он получил десять лет «за преступную халатность и злоупотребление властью» во время работы в милиции. Он сам пишет, что необоснованно, но на самом деле — кто его знает… Что такое милиция в смутное время, мы с вами знаем не понаслышке…

Ужасы ГУЛАГа.

Писатель Николай Кочин, автор романа «Девки», просидел десять лет. Был в Средней Азии, где‑то на медных рудниках. Лагерь средний — тысяч двести (большие — м