После смерти великого предводителя жиганов вокруг его имени наслоилось много легенд: власть обеляла облик Котовского, делая из него идейного революционера и красного командира. Власть понять можно: она сама в 30-е состояла в большинстве своем из «Котовских», только с меньшими производственными результатами – Сталин и Молотов, Ягода и Берия – все они громили банки, «крышевали» бизнес. Но в отличие от Котовского, старшие образованные товарищи из кабинетов в эмиграции контролировали их деятельность, заставляли печатать агитационные газеты и их же распространять. Воспитывали. А Котовского уже не надо было воспитывать, он воспитался сам. И грех было не воспользоваться уникумом, забивать его зубрежкой «Капитала», зарывать талант говорильней в Думе или рабочих цехах. Нужно было лишь в ответственные моменты направлять товарища, чтобы другие не успели направить.

Повезло с биографией

Как и у большинства «участников Революции», не находившегося в эмиграции под присмотром спецслужб (прямолинейные немцы, швейцарцы или англичане фиксировали, например, каждый шаг Ленина – куда поехал на велосипеде, с кем пьет кофе) биография Котовского фальсифицирована. Но в отличие от каких-нибудь Молотова, Вышинского или Берии с Котовским немного повезло. В 1941-м румыны заняли Одессу, часть архива царской охранки, бухгалтерских книг предприятий Котовского и прочих бумаг попали им в руки (т.н. «архив помощника начальника сыска Одессы Дон-Донцова). Часть архива унес с собой заграницу власовец Каштанов, что-то осело каким-то неведомыми путями у писателя – «вора в законе» «Михаила Демина» (настоящее имя Георгий Евгеньевич Трифонов, двоюродный брат писателя Юрия Трифонова; «Демин» в конце 1960-х уехал в Париж, там и «раскрылся» его писательский талант). В общем, какие-то зацепочки появились.

Григорий Котовский родился то ли в 1881-м, то ли в 1884-м, 1887-м или 1888-м году. В разных автобиографиях, которые он писал то для представления к ордену, то при вступлении в партию, то в письмах к любовницам фигурируют эти четыре даты. Еще больше версий по поводу его родителей. В одной биографии его отец записан как «мещанин города Балты», в другой как «дворянин, внук полковника Каменец-Подольской губернии». В общем, известно только с большой долей вероятности, что его отец был поляком, работавшим в Бессарабии механиком по сельхозмашинам. Мать была из белокриницких старообрядцев (в Российской империи их называли «сектанты австрийской церкви»). Это позволило писать Котовскому впоследствии, что он «бессарабец» (также себя записывал его земляк Фрунзе, будущий военный министр СССР), а на каторге в Сибири среди уголовного элемента называться «немцем» (чтобы избежать тяжелых работ; немцев, априори записывая их в верхушку российского общества, власти предпочитали занимать на умственной работе).

Американская мечта

Семейная закваска дала толчок Котовскому с детства сторониться русских крестьян (в начале XX века 90% русских было сосредоточено в деревне).

Еще больше эта нелюбовь стала нарастать после смерти матери (Грише было то ли 2, то ли 4 года). Отцу, пребывавшему вечно в разъездах по имениям, было не до сына, и воспитанием мальчика занялись его крестная мать София Шалль, гражданка Бельгии, чей отец был выписан из Европы трудиться инженером, и крестный, крупный помещик, армянин Манук-Бей.

В 5 лет Гриша упал с крыши, и получил на всю жизнь заикание, эпилептические припадки и расстройство психики. Котовский позже и это заставит работать на себя. Как и два других революционных боевика – Камо и Дзержинский, он сумел самостоятельно вызывать припадки и тренировать презрение к боли. Позже на многочисленных судебных процессах и в тюрьмах ему это пригодится.

В 1895 году от чахотки умирает его отец Иван. К тому времени Григорий под влиянием фактически приемных родителей стал адептом «сельскохозяйственного коммунизма» — модного в тогдашнем западном мире течения. Сосредоточием такого «коммунизма» считались США, точнее секты, обосновавшиеся там (от квакеров до эймишей), и маленький Котовский начинает бредить Америкой. София Шалль подогревает его интерес к изучению иностранных языков – в итоге к 15 годам он уже знает в совершенстве немецкий и английский языки. Любимыми писателями его стали (на всю жизнь) Джек Лондон, Эдгар По и  — в первую очередь – «десятицентовые книжки» про американского сыщика Ната Пинкертона.

Никакого Шерлока Холмса — вся «иная Россия» бредила тогда Пинкертоном. Тем сложнее нам сегодня понять эту любовь, ведь Пинкертона сегодня не знают даже начитанные читатели. А после победы Революции этот американец был даже провозглашен эталоном на официальном уровне. Так, в 1923 году Николай Бухарин опубликовал статью в газете «Правда», в которой призвал советских писателей создать «красного Пинкертона» — приключенческую литературу для пропаганды революционных идей. В качестве ответа на этот призыв было написано несколько романов, в том числе «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» Мариэтты Шагинян (1923), «Трест Д. Е. История гибели Европы» (1923) Ильи Эренбурга, «Иприт» Всеволода Иванова и Виктора Шкловского (1925).

Русскую литературу Котовский не читал вовсе. После Революции он даже говорил об этом с гордостью: «Никаких Толстых и Тургеневых – вся эта литература заставляет русского человека страдать, и только усиливает безысходность его рабской жизни».

Вторым занятием молодого Котовского, которое он пронес сквозь всю свою жизнь, стало сельского хозяйство. Через эту любовь он познакомился с окрестными крестьянами – немецкими колонистами и старообрядцами. После Революции именно они составят основу его карательных отрядов.

Еще Котовский любил спорт – бокс, гири и крокет, а позже и футбол. В 1917-1918 годах он отдавал часть награбленного на содержание нескольких футбольных команд в Одессе.