1. Опять я один на один со своим дневником. Закрыл все ненужные вкладки. Поймал волну, где меньше шороха и совсем нет трёпа. Съел долму. Одну, потом другую, потом третью, четвёртую, пятую... десятую. Сегодня проспал на работу и не позавтракал.

И голосом сытым, как у Фрэнка Синатры, хочу провозгласить: жить хорошо.

2. Наблюдение: у человека, который не умеет говорить "нет", есть свойство генерировать отрицательные сценарии, один из которых обязательно срабатывает и приводит к точно такому же результату, если бы человек вначале сказал: "нет".

Это наблюдение никак не воспитает меня. Моя алчность - хроническое заболевание. Я везде и кругом говорю "да".

3. Сегодня на "Бабушкинской" видел писателя Кувалдина.

Всем анархистам - 

Некоторые же считают, что «уйти» должны как раз те политизированные блоги, из-за которых, возможно, и атакуют LiveJournal. «Мне, вот, интересно, как скоро ЖЖ-руководство выступит с идеей выделения на сервисе своего рода „уголка ораторов“. Или, скорее, Манежной площади. Ну, то есть, чтобы блоги разных там Навальных, Немцовых, Якеменков и прочих потенциальных целей для „светлых“ и „темных“ DDoS-атак собрали на отдельном сервере. С табличкой „DDoSить сюда“. И пусть народные витии там шумят, а кровавая гэбня их „винтит“. А ЖЖ-обыватели смогут жить спокойно»,— пишет kuth.

Приснилось, что мне изменила VS.

Отвёз ребёнка в школу, возвращаюсь, в своём дворе на дороге вижу: лежит круглый камень. Как в Крыму на парапетах санаторских лестниц. Хорошая вещь для дачи. Выхожу из машины и иду к камню. Сзади слышно дыхание какого-то прохожего. Сбавляю шаг, чтобы он прошёл мимо, а он тоже сбавляет. Слежу за тенью, резко оборачиваюсь - Шмидт. Но весь какой-то бледный как полотно и не в себе. Даже мой шутливый финт справа не заставляет его пошевелиться. Ты погоди, я поставлю машину, говорю я ему. И усаживаю его на лавочку. Бухал, наверное, всю ночь, думаю.

В нашем дворе карман нельзя оставлять надолго. А камень - что камень? Другие найду.

И вот я у лавочки, а Шмидта нет. Куда поехать? Поеду к тренеру, посмотреть новый зал. Сел в трамвай. Вдруг въезжаю в пространство, где у меня отшибает память. За окном - город, похожий на Питер. На тот Питер, который видел всего пару раз в детстве. Сгусток тумана. Город-наводнение. Самый приподнятый из всех городов. Наступает ночь. А какой адрес назвал тренер? Не помню. Питер сменяется доселе невиданными местами. Ночь сменяется днём.

Заеду к любовнице. Вот вроде знакомый дом. Её дома нет, это мне известно, но я умею открывать дверь так. У меня специальная пластина. В доме звучит креольская музыка, кругом всё белое - потолки, стены, занавески. Я смертельно хочу лечь на неубранную ещё не остывшую постель, откидываю одеяло, а под ним - VS. - Какого рожна ты здесь? - спрашиваю.

Дело ясное: она тут со Шмидтом. И уже не в первый раз. У нас, мужчин, есть на это какое-то чутьё. В такие моменты я цепенею и долгое время молчу. Мне становится всё равно. Это состояние лучше всех описал Мариенгоф. Крещёный Мариенгоф заставляет умолкать во мне антисемитизм, как прекрасноликий Ассанж - мою воинственную гомофобию.

Я не испытываю ревности, чувствую опустошение. Сажусь на край кровати. И, поразмыслив, ухожу без слов. Женщины жестоки как дети. Да и вразумлять их иногда поздно. Беру в супермаркете две бутылки импортного и еду по другому адресу - к другой любовнице. Прикладываюсь к импортному, потому что в горле сухо. Меня задерживают на улице за распитие. Мне даже смешно. Затолкивают в автозак - какие сейчас разъезжают по всему городу - даже не спросив документов. В автозаке много людей, которые сидят на коленях, как магометане. Я тоже на всякий случай так сажусь, чтобы не получить по бедру дубинкой. Мне всё равно. Я покажу им карту PRESS, и они начнут со мной заигрывать. Я им покажу. Я про них напишу...

А между тем нас привозят на ту квартиру - квартиру М., на которую я и собирался ехать после своего морального крушения.

Нас вводят в комнату, в которой в углу сидит женщина-медиум. Комната полна задержанными. (...)

По субботам, влезая в трусы, не думаю об эмансипации русского народа. А выезжаю, чтобы обеспечить своему городскому скарбу почётное доживание в загородном доме.

Музыкальный центр, в 90-х привезённый свояком - штурманом "Аэрофлота" из ОАЭ в благодарность за помощь при реконструкции деревенского дома. Телевизор, устаревший уже в момент, когда был подарен "Электрическим миром" в благодарность за покупку фотоаппарата, в котором теперь хромает бесконечно перезагружаемая память. Чего только не снимал - и Средиземноморье, и трезубец Ай-Петри, и Шлиссельбург, и Бельведер, и даже свой хуй. Бумажные книги, которые некогда читать (откопать "День отличника" для О.). Да и бабушкины часы, немецкие трофейные, ждут своего часа.

Совсем недавно стал выезжать по утрам в пиковые часы. Раньше побаивался таких выездов из-за справедливого наблюдения, что неэмансипированный русский народ наш спозаранку особенно коматозный. Часто приходится хрустеть шинами по осколкам чьего-то разбитого лобового стекла. Но в противопотоке - в будни - сплошной газ и кайф.

Непроснувшийся, одеколонный, запускаешь мотор - и на весь день мотивируешь себя на движение. И если ты не знаком с прокрустовым графиком жизни наёмного работника, будни всё равно не сливаются с выходными. Пусть в рабочие дни по утрам даже больше воздуха и простора и, пожалуй, больше ощущения превосходства над наёмниками: пустые супермаркеты, сонная рука вьетнамки в парикмахерской, на лицах менеджеров-нимф явные доказательства их ночного непотребства, - суббота есть суббота. Плюс шесть при первых лучах, тишина во дворах, птицы, тестостерон.

Весна. С утра печка, в полдень кондиционер.

Если бы Господь поймал меня за руку на улице, скажем Большой Грузинской, по которой я прохожу почти ежедневно, мимо перезимовавшего водопада, мимо кафе "Маленькая Япония" и "Чайхоны", и спросил бы меня спокойно и несвысока: "Что ты хочешь?" - я ответил бы, не задумываясь: "Зеркало". Всё, что мне не хватает в жизни, - зеркала, которое я где-то видел, со специальной преломлённой гранью, обеспечивающей видимость объекта в слепой зоне. Больше ничего не надо. И ни в коем случае не компьютерный индикатор, который при нашем трафике всё равно будет врать. В остальном у меня есть всё. Есть главное - мои проблемы. Они мне нравятся очень. Я ввязываюсь с ними в бой каждый день и засыпаю удовлетворённый.

Такое зеркало не входило в комплектацию моего автомобиля. Такое зеркало я заказывал mein Liebe подарить мне на день рождения. И хотя она преподнесла мне два билета на концерт Уотерса, я немного разочарован. Настолько, что подозреваю: не началось ли у меня весеннее обострение? Потому что я не хочу уже этого зеркала - хотя его. То есть не хочу получить его никаким другим способом, кроме того, что теперь невозможен. То есть получить его, не потеряв этих двух билетов и не донеся до mein Liebe своего сокровенного разочарования.

Обострился ли я? Легко ответить "да", если живёшь с оглядкой на других, которые, очевидно, на календарных стыках попадают в психическую брешь. Но если ты немного поэт и чувствуешь призвание одухотворять тварный мир, то ты как бы живёшь больше астральным телом, а значит, отмечен психической независимостью и способностью гасить экзальтацию окружающих людей. Однако, выступая только в этой роли, ты рискуешь уподобиться одной из своих партнёрш, которая сама себя называла - скорой помощью для своих друзей. Таким образом передоверяя своё лечение тебе.

Я пытаюсь собрать в себе остатки своего былого пиздострадальства и начать думать чувственно, но это получается неэффективно.

Чувственные мысли всё-таки провоцируют оптимизм. А этого добра и так навалом.

Меня волнует по-настоящему только смерть. Она выкидывает из удовлетворённого сна. Она в слепой зоне моего сознания. Я не могу постигнуть её. Мне нужно зеркало.

Давайте вещи называть своими именами.

Население России сократилось на 50 тыс. - это немного. Это средненький городишко.

Но где-то локально людей прибавилось. В южных регионах, например, как стыдливо вынужден признать Росстат.

А также в столицах.

По случайному совпадению побывал сегодня в детской поликлинике. В грудничковый день. Наблюдал.

Не спрашивайте, по каким делам: мой сын ровесник сына президента, хотя последний старше меня примерно на 10 лет.

Наблюдения мои - опять же случайно - совпали с этюдом в дневнике одного моего соратника.

И с демотиватором дня: "Обречённая империя: мальчики не хотят быть солдатами, а девочки матерями".

Нет, в тесном коридоре поликлиники картина та же, что и всегда. Кабинет № 14, очередь на дерматиновых лавках.

За окном снегопад, самый живописный в этом году.

Мигающая лампочка над дверью развеивает мифы об электронном правительстве и всеобщем чипировании.

И только в этой очереди уместно обозначать друг друга по гендерному признаку, хотя пап, конечно, мало.

Или по колору: "Вон за той женщиной в красной кофточке..."

Дед, похожий на Тараса Бульбу, зачитывает внуку статью о последствиях ядерной катастрофы - из детской энциклопедии.

Деду самому интересно, и он не замечает, как у внука округливаются глаза.

Видел. Даму, стремящуюся быть похожей на Волочкову. На лице - убедительный турецкий загар.

Даму с интересным профилем, возле кабинета ЭКГ, со спутником. Множество безликих белых пышнотелых дам.

Рассматривал внимательно всех, а также их детей.

...Индийскую пару. Или непальцы? С поджарыми одинаковыми задницами.

Мне только раз в сбербанке свезло: та, на которую посмотрел, вспыхнула, и у неё включился рингтон: "Я люблю тебя, Дима".

Говорят, это действие серотонина.

Когда же, я заметил, дам много, да ещё и с детьми, - они резко утрачивают свою призывность.

Или серотонин утрачивает летучесть.

В кабинете же, где происходил забор крови, противно орал препубертат.

Пришла хачёвка с двумя детьми. На неё смотрел внимательнее. Давайте вещи называть своими именами.

Она была как волчица среди свиноматок.

Потому что мамы в поликлинике в грудничковый день, на суровый мужской взгляд, - редко когда мадонны.

Чаще, пожалуй, - матроны. С плебейским, правда, привкусом нашей российской действительности.

Или одеты кое-как, или, по всему виду - по стразам и серьге в ноздре, - слушают ещё Linkin Park.

Не выдавайте пыль за аэрографию, а мягкотелость - за благостность, - так и хочется сказать.

Из многих этих младенцев не вырастут воины, думал я.

Что тем временем олицетворяла эта волчица? Хищную лабильность.

(Даже младенец на её руках смотрел на меня осознанно наглым взглядом.)

Материнский капитал. Демографический скачок, одновременно в южном округе и в столице.

А её телосложение красноречиво говорило: моя биологическая программа - трахаться и рожать. Трахаться и рожать.

Покамест вы здесь сюсюкаете.

Телосложение... Давайте вещи называть своими именами.

Структура ног, не подверженных тенденции к акселерации, и заниженная линия таза.

Эта волчица смогла бы порвать сонм амёбоподобных зажравшихся славянок, испорченных сладкой жизнью от сдаваемого внаём жилья.

От уик-эндов, проводимых в мегамоллах. От смакования сплетен в глянце. От ежедневного планомерного стяжательства.

Не всех, конечно, порвала бы. Есть, безусловно, и русские женщины, которые её намажут на хлеб. Но всё же...

И за всей этой палитрой образов, за всей этой симфонией народов стоит выходец из микрорайона Купчино на окраине Ленинграда.

Который единственному отпрыску приводит в дом гостей - музыкантов из "Дип Пюр Пле".

Благодаря ему одних стало больше, других, как в Псковской области, например, - меньше.

Нас убыло на 50 тыс. - какая ерунда. Минус один город (в России на 1 января 2010 года: 157 городов, относящихся к средним, где население от 50 до 100 тыс. чел).

Давно собираюсь сказать. Там у вас в городе, на спешно отделанной перед приездом главного модернизатора набережной, стоит охрененно пафосный щит в виде манускрипта. Пятая строчка снизу - исправьте НЕПРЕСТУПНЫМ на НЕПРИСТУПНЫМ. Не позорьтесь - и без того все знают, что на граните набережной своровано денег безбожно.

В Тульской области под городом Донской, в шахтёрском посёлке Руднев родился мой отец. Благодаря отцу я стал Петровичем. В Рудневе по-прежнему живёт моя слепая бабушка. Вокруг посёлка - терриконы, шахтные отвалы. Большинство мужского населения посёлка - из того населения, что не вымерло, - работает в Москве охранниками. Думаете, туда не добрались басмачи? Есть там и басмачи. Они дело делают, пока мы водку пьём и про особенности национальной охоты смотрим.

Имею я право поделиться своей раздражительностью? Заебала ваша реклама. Я предупредил: удаляю каждого, замеченного в злостной рекламной деятельности. Заебло. Одновременно амнистирую всех, кто заебался меня читать. Сегодня удачный день для любой движухи. Прощаю только тех рекламщиков, кто догадался прорекламировать меня. Остальные - удаляйтесь без зазрения на хуй. Мне кажется, если человеку хочется заработать немного денег, даже если это слабосильная баба, пусть идёт если не колоть лёд на улице - развивать непотребные ручонки, - то мыть окна. Или пусть устраивается ассистентом к стоматологу. Или надевает свинцовый фартук и встаёт на место старух во флюорографических кабинетах поликлиник. Я заебался всех жалеть и понимать. Идите работать, хватит плодить гламурное тошнилово.

Утром снег как тополиный пух, ночью как летучая сахарная пудра, или как тяжёлый крахмал, если градусом ниже, а если выше - то как мука... Съедобный. Но это на поверхности. В глубине он - хорошо спёкшийся и уже с трудом пробиваемый лопатой.

Не знаю как у вас, а у нас ещё рано вносить в почву азотосодержащие удобрения.

Пока всю душу не вынет, пока все нервы не измотает, не отступит зима.

Вот чему учат мартовские вьюги: преследовать только свои интересы, держаться, почти вслепую, только ближайших объектов, спасаться только под собственной крышей, шкурой, а на остальное смотреть сузив глаза, не полагаясь на преждевременную сулимость.

Всё само сделается. И всё выровняется: самоукорение за творимое станет самопольщением за непричастное, боль за приобретённое - успокоением за ненажитое.

А пока пусть найдётся самое главное: толстые сучья - пусть и окременевшие от мороза, и инструмент с алмазными зубьями. И будет пища для прожорливой печки, и будет чай и хлеб, и будет небо с овчинку, и синий отсвет на сугробах от занавесей в окнах.