Снилось странное. Что, проснувшись, я поехал к Никите, потому что якобы у меня нет сети, а мне нужно работать. Квартира Никиты почему-то находилась на Кутузовском проспекте. Я немного поработал в его гостиной и спустился на улицу прогуляться. Была ночь, Москва была безлюдна, дул теплый ветер, с каким-то галлюциногенным эффектом горела реклама пустых магазинов и ресторанов.

Во время прогулки у меня однако закрались сомнения, что я ничего не напутал с явкой. В подъезде я встретил Шмидта – это мой бывший коллега, уволившийся год назад. Но мне пришло в голову, что теперь он вновь мой напарник, а наша рабочая курилка временно переместилась сюда, в подъезд жилого дома. Мы немного поговорили с ним, и я вернулся в гостиную, сел за компьютер и продолжил работать. Через какое-то время мне смертельно захотелось спать. Вместе с тем меня стали одолевать сомнения: известно ли Никите, что я здесь? Ведь ключи мне дала VS. Предупредила ли она его, что я приду? Но я уже не мог противостоять сну.

Я очнулся нагим в постели из-за того, что в комнату вошла большая группа людей из Сенегала. Сначала я ничего не понял, лишь испугался, что пренебрёг своими обязанностями и проспал львиную долю рабочего времени. Потом я сообразил, что видимо, Никита, находясь в отъезде, предоставляет свою квартиру для экскурсий: он много путешествовал по миру и собрал множество артефактов. Значит, по-видимому, VS не предупредила его обо мне, подумал я.

Между прочим, моё присутствие заметила лишь одна экскурсантка – до того момента, как я накрылся с головой и начал следить через смотровую щель, которую изготовил из складок одеяла, за вошедшими. В полутьме гостиной сенегалка бесшумно проскользнула в соседнюю комнату, как будто намереваясь дождаться, когда все уйдут. Стройностью и выразительностью фигуры она напоминала статуэтку из чёрного дерева, которых было много в экспозиции Никиты.

Наконец всё стихло в гостиной – ушли. Я чувствовал, как во мне медленно, но неотвратимо, даже с каким-то слышимым рокотом нарастает вожделение…

В моём доме поселился замечательный кларнетист с антрепренёром-мамой.

Петербуржцы, которые живут на Кенийской набережной, простите, на Кадетской линии.

Уже приходил сосед. С жалобами на утренние и вечерние гаммы.

Вообще прототип Петербурга - древняя Пальмира - находится где-то в Сирии.

А кларнет - родственник гобоя.

Ну а петербурженки - прототипы моих неоконченных романов.

В моём ноутбуке отколупнулась буква "н", и мне приходится нажимать на оголившийся под кнопкой силиконовый пупырышек, словно растревоженный женский сосок.

В моём теле застой и оцепенение. Кажется, что в нём течёт не кровь, а сукровица. Великий пост совпал с анемией, флюсом и потерей аппетита. Моя бодрость - всего лишь проявление жажды жизни цепляющегося за камни суккулента.

В моём городе снова хозяйничают метели, мерзопакостные, неспособные, увы, воскресить рождественские мистерии.

В моём нервном состоянии повинны все, но только не я. Перед тем как провалиться в сон, я вздрагиваю и просыпаюсь. Я знаю, что можно пасть ниже зелёного чая: полоскать рот шалфеем.

В моём офисе - на одной из работ - сотрудница опомнилась и перестала сверкать коленями. Что-то парадоксальное есть в том, что макси идёт миниатюрным и наоборот.

В моей Вселенной случился перигей. Я наблюдал его с табуретки на кухне и явственно видел блакитную кайму вокруг единственной спутницы всего земного. За ветками не разглядел её выражения. Но у Селены женское лицо.

В моих псевдотерракотовых пластиковых горшках тянутся к апрелю худосочные из-за недостатка света ипомеи.

Вена. Собор св. Стефана. Май 2010. Подлинная съёмка

V.S. - странный и опасный человек.

Вообще, приглядитесь: опасна та женщина, которая завоёвывает любовь окружающих женщин.

Не самоуничижением и не - напротив - подчинением, а всепобеждающим внутренним светом.

Отсутствием хаоса в душе.

Вот у меня постоянный хаос. Недавно в моём сердце Милу Йовович потеснила Одри Тоту, и меня мучает чувство вины.

Или я разрываюсь между Киевом и Витебском - как обычно перед майскими праздниками, и не знаю, куда поеду.

Или, подверженные весеннему гону, со мной хотят выпить друзья или подружки, и хотят этого одновременно.

А в результате я невпопад уезжаю в деревню. Без Тоту, сабантуя или Киева.

Мир царит в душе только светлых людей, таких как V.S.

К ней - в её мир на Mail - недавно добавилась даже K., из номера которой V.S. вытащила меня глубоко ночью в 2008 году в Malia.

А М. её обожает настолько, что мне приснилось: они втайне от меня ходили в кино.

V.S. обескураживает простыми ответами на замыленные вопросы.

Спросите у неё, как она сохраняет в стройности фигуру. - Я много хожу, ответит она.

Почему во всех странах её принимают за свою? - Потому что у бабушки отчество Иосифовна.

Как она относится к суперлунию? - А что такое "суперлуние"?

Она не хищница постольку, поскольку это исключает царственную стать.

Формула моего счастья очень проста: V.S. любят все, а V.S. любит меня.

...

Из трёх-пяти последних снов, а равно из трёх-пяти последних событий из жизни (это для меня равносильственно), мне важнее всего записать сейчас: я ехал на велосипеде по Хай-Бич и срывал белые серёжки с акации. Они не срывались, и мне от этого было плохо.

Другой сон, предыдущий: мы спали в бунгало на Хай-Бич, было уже утро, я услышал, что рядом, врезавшись в кусты араукарии, подозрительно заглушил мотор автомобиль. Я встал, достал "Брауниг" и прошептал тебе: звони в полицию.  "Что, что им сказать?" - спросила ты спросонья.

- Скажи: "Я слышу перестрелку", - ответил я тебе.

...

Разучиться писать в блог - это так легко.

Остановиться, оглядеться и со всей честностью себе сказать: писать - нерентабельно. Непрактично. Непрелестно.

Но научиться чему-то другому уже поздно. Поздно научиться не бравировать душевной прямотой. Поздно начинать учиться чему-то ещё, когда умеешь всё.

Карл-Теодор цу Гуттенберг

В минувшую субботу загерметизировал бункер.

То есть в пятницу проехал на четвёртой скорости по грейдерной дороге, чуть ни с гиканьем и свистом, потом въехал в наш посёлок, но рано обрадовался: остановился метрах в двадцати пяти от дома. Высунулся Мишка и сказал, что скидывались с соседом и вызывали бульдозер: замело дорогу. Я проигнорировал намёк, потому что мне пришлось откапывать эти 25 метров. Промочил ноги, и стал напоминать о себе отит, с которым проходил всю зиму. Плюс остервенелый ветер и какое-то тесное в рукавах оказалось - для работы с лопатой - пижонское пальто.

Мишка не поленился подойти, чтобы попиздеть, а я этого так не люблю. Понятно, что в посёлке больше не с кем - только внизу живёт молдаванин, шабашник, а Мишке надо. Между прочим, обещал он мне двухтарифный счётчик, однако что-то сорвалось - другого, чую, взял в пайщики. Надо искать самому эти счётчики и тарировать в Сергиевом Посаде.

Кое-как расчистил и поднялся в горку. Берёза после того ледяного дождя наконец выпрямилась. Это была вторая её зима, и я за неё почти не волнуюсь.

Мне очень много нужно быть одному.

Дом не открывался. Что такое? Сходил, открыл летнюю кухню, взял топор и ебанул по железной двери: открылась. А между тем ещё набрал снега в сапоги, и зуб разболелся.

Бросил брикеты в буржуйку на летней кухне (топлю брикетами - горят без золы, но и без угарного газа - можно топить чуть ли не с закрытой заслонкой). Ночевать решил в доме - там конвекторы и, конечно, в первую ночь шибко не прогреешь, но всё-таки в доме я чувствую себя спокойнее, словно в материнской утробе.

Без бабы спать плохо, но если вымотался за день, то вполне себе ничего. Можно и книжку почитать.

Да, перед сном посмотрел КВН с чеченской командой. В том смешном месте, где чечен с превеликой осторожностью вынес на сцену шашлык из свинины, мне стало физически плохо.

Мне иногда кажется, что я к концу дня теряю сахар. Потому что жру еду на работе, которую приносят из как бы ресторана. Еда как еда, но через пару часов сушняк и голод. К московскому дому подхожу в полуобморочном состоянии. Выпью сладкого чаю и вроде нормально. Аль Пачино становилось так же плохо в каком-то фильме - у него по сюжету был диабет - и он просил чего-нибудь сладкого. Может, у меня диабет? Или потому, что много курю? Или меня от чеченцев мутит? Хуй знает.

Всё-таки ещё эта весна, колени сотрудницы. На одной из работ. На другой - серые глаза бухгалтерши. Невыносимые, невменяемые  глаза бухгалтерши. Её ненасытная округлость и рост, просящийся мне под плечо. Но я давно уже завёл банковскую карту, и не склоняется уже она над маленьким сейфом, оголив татуированную поясницу, чтобы достать мне мой гонорар, не протягивает, зардевшись, бумагу для подписи.

Врач составил обычный перечень. Я по-прежнему волнуюсь за врача (он поднимается ко мне всё с большей, год от года, одышкой) и отрабатываю его лобби. Пью таблетки. Таблетки меня не берут - я и так спокойный.

Я давно заметил: когда всё вокруг становится буйным, я становлюсь спокойным и аполлонически-светлым.

Утром ожидаемого солнца не было. Погода разгулялась только к обеду. Снял утеплитель с ивы. Почистил дорожки и отмостку дома. Позавтракал муравейником. Торт я имею в виду.

Да, к обеду уже можно было скинуть телогрейку. Пролетел в тихом небе аэроплан. Где-то под сугробом журчал спрятавшийся ручей. Никого в посёлке. Только Мишка топит баню. И дорога заканчивается - напротив моего дома. Хорошо.

Расчистил всё перед бункером. Из бункера вынес и покидал в багажник летнюю резину. А из багажника перенёс в бункер циркулярку. Отец подарил - выбор был между ней и перфоратором. И наконец закрыл массивные двери бункера и запенил их монтажной пеной. На пару месяцев.

Потом мыл машину, счищал снег с крыши.

Если мне удастся спасти бункер от паводковой воды, то этим летом приступлю к оборудованию кабинета и мастерской.

Циркулярка, тиски, электролобзик у меня уже есть. Постелю деревянный пол, в амбразуры вставлю пластиковые окна, поставлю печь.

Бункер спасёт меня от шума и информационных потоков. Я отремонтирую старый проигрыватель и начну слушать виниловые пластинки. На кожаном диване, который отпишу себе из какого-нибудь офиса, - читать бумажные книги. Просматривать на видео те кассеты с фильмами, которые ещё не посыпались. В бункере будет прохладно летом и тепло зимой. В бункере будет хорошо мечтаться о путешествиях по всему миру.

Но прежде я зайду к стоматологу.

Обаятельный, остроумный, симпатичный Рихард был неравнодушен к женщинам и умел подобрать ключ к их сердцам. Благодаря необычайному дару красноречия, ему без труда удавалось затащить в постель любую, даже самую неприступную даму.Достоверно известно, что у Зорге была интрижка с фрау Хельмой – женой посла Отто. Из-за этой любовной истории советский разведчик едва не утратил наиболее ценный источник информации - посол стал подозревать супругу в измене. Были чреваты разоблачением и другие амурные похождения Рихарда. Например, увлечение пианисткой Этой Харих-Шнайдер или немецкой коммерсанткой Анитой Мор.Но лишь две женщины сыграли значимую роль в жизни Зорге. Это его супруга Екатерина Максимова, на которой он женился в Москве еще накануне отъезда в Китай и жительница Токио японка Исии Ханако, ставшая, по сути, гражданской женой разведчика. Однако вплоть до самого ареста Зорге с аккуратным постоянством писал письма Кате, полные непреходящей любви к ней…Рихард был искателем приключений. В архивах милицейских протоколов Токио до сих пор хранятся многочисленные записи о выходках Зорге в нетрезвом состоянии. Пребывая в чужой стране, он мог глубокой ночью, вдрызг пьяный, оседлать мотоцикл и на сумасшедшей скорости мчаться на очередное свидание.Однажды, после шумной вечеринки в отеле “Империал” - излюбленном месте встречи всех иностранцев в Токио – Зорге, будучи в изрядном подпитии, сел на свой мотоцикл “цундап”, нажал на газ и, не вписавшись в поворот, попал в аварию. Удар в глухую стену был очень сильным. Рихард здорово покалечился, получил сотрясение мозга, лишился зубов и с тех пор носил вставную челюсть.Впрочем, подобная бесшабашность не была помехой в работе. Даже в пьяных компаниях разведчик не давал раскрыть себя. Агент адмирала Канариса Ивар Лисснер, уполномоченный проверить Зорге, как-то подложил ему газету на русском языке. Рихард, выпивший больше пятнадцати порций виски, громко захохотав, ответил, что на этом наречии ничего не понимает.

Год прошёл. Чуть более года. Люблю её всё сильнее. По-прежнему прихожу к ней после работы, смотрю. Умиляюсь осторожно. Ловлю себя на том, что хочется похлопать её по слегка задранному заду.

Но на работу езжу в метро. Тырк-пырк в пробках - это мне не надо. Я марафонец. Отвоевал наконец для неё во дворе карман. Воевал без кровопролития. Кто мне конкурент? Злобный пенсионер с первого подъезда с чёрной от родимого пятна губой? Пигалица на Getz, которая подсылает ко мне для переговоров свою маму? Блонда на красной мыльнице с аэрографикой и в цветочках, которая чуть что - кричит мне, что у неё мужа нет?

Не то чтобы я самый крутой, но там, где внаглую дворники снимают, не суюсь. Жду момента. Люди тоже у префектуры выбивали - так говорят. А может быть, пиздят.

Моя Aveo занимает тоже вполне себе козырный карман. Девочка со шрамом. Но уже не целочка. Шрам - створкой ворот шарахнуло от ветра: отвлёкся буквально на секунду. Шрам решил оставить. Он украшает её.

Люблю. Особенно это понял во время пяти тревожных дней. Не мог сесть за руль. Страх вернулся. То есть садился, но на поворотах задевал бордюры. Было - глубочайшее чувство вины перед ней. Что бросил и не грел в морозы. Что ты не мог с ней... что ты не мог в неё... Одним словом, что не моя она была, словно чужая, и я ей чужой.

Кажется, совсем недавно фиксировал в дневнике первую тыщу. Сейчас 19, но это я ездить не успеваю. Сменил масло после 15. Так и не сделал защиту картера. Сейчас вот колёса привёз на замену.

Столкновение - одно. Зеркалами в городе Алупке. С дамой, естественно. Города - вначале был Плавск. И Плавск был с бело-голубой церковью, рынком. Пешеходным переходом с регулировщиком, похожим на японского городового. Ну всякие там Коктебели, Инкерманы. В память врезалась степь в районе Джанкоя, и солёные озера, и Симферопольский канал, и красивая Белгородчина.

Брянщина была. Великолепная Киевская дорога. Там впервые выжал сто сорок.

Гатчина - это совсем ещё вчера. Въехал под кирпич, гулял по городу, слушал разнообразные мнения о себе.

Дважды отпускали за встречку. Последний раз в Москве, в ловушке на Осташковском. Ловушку, что интересно, нашёл в сети за два дня до этого. Поместил себе в дневник изучить. Не буду лукавить: отпускают. Без гонорара. Поговоришь с людьми нормально - желают приятного пути. Никакую корочку даже не надо показывать. Просто достигать понимания. Но, подчёркиваю, в обоих случаях дело касалось ловушек и подстав. Специально не нарушаю.

Любишь - это когда тебе нравится её мыть. Я мою её за городом сам и получаю от этого почти эротическое удовольствие. Когда, знаете, ослепительный мартовский снег, под которым журчит спрятавшийся ручей. Народу у нас никого зимой. Только Мишка. Как он ещё не одичал здесь... Издалека наблюдает, повиснув на подмышках на заборе. "Ты из космоса наше Золотово видел?" - кричу ему. - "А как же! Видел. Слушай, распечатай мне - я пробовал,  а не вышло".

Мишка ушлый. Поговоришь с ним - и чего-то остаёшься ему должен.

Но самое запоминающееся - ночи, проведённые с ней. Точнее, те туманные утра, когда мотели переполнены и просыпаешься - голова на ручнике. Окна запотевшие. За ними - другая, незнакомая жизнь. Которая впереди.