Проклятая чувствительность. Или мнительность. Я слышу всё, что происходит в трёх измерениях - в смежных квартирных пространствах. Сверху сосед вскрывает полы, это в одной комнате (в другой - кладёт гнёт на паркет). Слева сбоку - больной старик стучит в стенку, чтобы принесли стакан воды. А со стороны ванной - очень настораживающие звуки. Либо сосед - прототип героя "Сергея Скрипки" тихо-стиснуто борется со своей супругой, не выпускающей его в магазин за бутылкой, либо у его сына с невесткой трах в ванной, либо кого-то просто молча убивают, - всё одно: стук костей по неорганической поверхности; и не знаешь, спешить ли на помощь, либо радоваться за людей, у которых всё обыденно-неспокойно.

А утром. Эти дворники. Они отменяют не только Шабат, но и русское воскресенье. Долбят и долбят. Воскресенье - такая мерзость. Ненавижу праздники и воскресенья.

Был на Радужной, там, где зарождалась моя семья. Где рос мой сын. Где, построив тамбур на лестничной площадке 2Х1,5, сделал себе писательский кабинет и написал пресловутого "Cергея Скрипку" и "Супермаркет".

Воскресенье надо переименовать в отчаянье.

Я всё ещё болен Ленинградом. Январь 2010. Пушкин. Улица Железнодорожная.

Вчера в целом закончил с тем, что может называться "повестью", - "Превращением человека в мышь". Если есть на свете человек с точно таким же чувством юмора, как у меня, - своеобразным, надо сказать, - он должен не менее четырёх раз рассмеяться. Работа настолько стара, что мне пришлось менять в ней "Саддама ждёт виселица" на "Саддама повесили". Все тусклые небеллетристические места, на которых раньше стопорилась мысль, грубо залатал новейшим материалом про современных убийц-комбатантов. Долго вспоминал, почему героя назвал Тиглевым. К шести утра вспомнил: тигр&лев. И здесь я соврал. В фамилии Тиглев зашифрован Гитлер. Осталось поправить эпизод с Ульрикой Майнхоф. Разместил на 30-й стр. дневника, но не хрена не влезло. Зато узнал, что объём постов регламентируется.

"Эрмитаж". 2010

(...)

Целую её в прихожей, она вновь бьётся током. Она бьётся раздетая из-за шёлкового белья, она бьётся экипированная из-за меха, словно он гринписовский. "Радоваться должен, что я у тебя такая наэлектризованная", - оправдывается она. Но искра в губы - немного болезненно, как герпес.

(...)

"Эрмитаж". Скорчившийся мальчик. 2010 

Вступаю в полемику о "Палате № 6" на Первом канале. (Утро начал армянинином Айвазовском, вечер продолжаю армянином Шахназаровым.)

Я всего лишь несколько слов скажу. Во-первых, Чехов. Ну а что Чехов? Что, собственно Чехов? Вот на экране говорят правильно: прежде всего циник. Главврач русской литературы. Мне как-то всегда казалось, что у Чехова даже не медицинский, а аптекарский, фармацевтический подход и к слову, и к миру, и к человеку. Душу-то он себе не рвёт, а клепает словно посты - удивительной красоты и похожести новеллы. Чехов моногамен. Всё-таки читая его, угадываешь, что он правильно угадывает тебя, но также и угадываешь, как он дальше будет угадывать тебя. Чехову не удаётся быть необыкновенным - вот этим он мучается. Какие вывихи у Чехова, какой психологизм? Может, не случайно его эксплуатируют те, кто имеет дело со сценой? И что такое сумасшедший дом у Шахназарова? Он показывает аутистов и слабоумных. Психушка должна быть зоологична, это хорошо понимали Милош Форман ("Амадей") и Паркер ("Полуночный экспресс"). Это хорошо понимал Чехов, упоминая о Мопассане. Ну и единственная живая сцена (последняя) - случайность: только что кто-то из аудитории А. Гордона подтвердил. О том, что Шахназаров всунул в Чехова полового гиганта Панкратова-Чёрного, - молчу.

Лично я, показывая Жёлтый дом, эту палату, этот номер её, - поставил бы внизу номера точку.

В своем доме в Нью-Гэмпшире скончался знаменитый американский писатель Джером Сэлинджер, автор культового романа "Над пропастью во ржи".

Как сообщает [Reuters](http://www.reuters.com/), классик американской литературы ХХ века умер естественной смертью в своем доме в Нью-Гэмпшире на 92-м году жизни.

"Над пропастью во ржи", написанный в 1951 году, стал единственным романом писателя. С 1965 года на пике своей популярности Сэлинджер перестал публиковаться, предпочтя славе жизнь затворника в особняке в городке Корниш.

В прошлом году Сэлинджер добился запрета публикации романа «60 лет спустя: пробираясь сквозь рожь», написанного поклонником его творчества и являющегося продолжением романа "Над пропастью во ржи".
 

Вот продолжение истории одного героя

Сегодня ночью меня, несмотря на мои протесты (мне завтра на работу к шести вечера) подняли прямо с постели мои соратники и повезли в машине на секретную квартиру в Замоскворечье, на Котельническую набережную. Департаменту по борьбе с экстремизмом не стоит беспокоиться: пусть считают, что это был сон.

Нам хотелось пройти незамеченными, и один из моих друзей, снимающий угол в этой квартире, очень обрадовался, когда мы увидели выходящую из подъезда старушку-соседку, которая, впрочем, подозрительно посмотрела на нас: я был в одном домашнем халате.

В подъезде, так напоминающем парадную, была, как бы сказать, двумаршевая лестница: такие встречаются в театрах и на стадионах. это когда пройдя один пролёт, по следующему движешься в том же направлении. Если же ты, как на обычной лестнице, поворачиваешь по ступенькам налево или направо, попадаешь в противоположное крыло здания. Из-за этой запутанности лестницы и из-за того, что мы спешили, стараясь опередить старуху, мы потеряли в дебрях этого старинного здания нескольких соратников и добрались до квартиры только вдвоем с другом.

Более того, у самой квартиры произошла заминка: я не мог протиснуться в открытую дверь. Видимо, потому, что прихожая была вся увешана шубами и полна гостей. Вместе с тем, пока мой друг изнутри пытался разбаррикадировать вход, старуха в темноте лестничной клетки проскользнула внутрь прямо передо мной; она явно следила за нами.

Впрочем, было не страшно засветить адрес, ведь мы пришли сюда только для того, чтобы забрать одну вещь.

Когда я вошёл, я попал в совершенно незнакомое мне окружение. Люди разных возрастов кивали мне головами в знак приветствия, рассматривая меня в свою очередь: кто я такой? Я тепло поздоровался с одним господином и поцеловал руку какой-то даме, пока один из присутствующих, смекнув, что я не из их круга, не сказал небрежно своей жене: "Ах, дорогая, это наша новая прислуга". После этих слов все отвернулись от меня; те же, с кем я успел поздороваться, были сконфужены. Мне было всё равно, я ждал, пока друг извлечёт искомую вещь из тайника.

В этой квартире было несколько комнат, в каждой из них был накрыт стол. Гости бродили и там и сям, и вскоре я перестал обращать на себя их внимание. Я изучал довольно богатую обстановку гостиной, а в одной из комнат обнаружил пианино и, по своей привычке, пытался запомнить немецкое название производителя на его лаковой крышке - как всегда тщетно. Все пианино похожи на гробы, а готический шрифт лишь усиливает это впечатление.

Наконец я оказался в наиболее удалённой маленькой комнате, где в рассеянной приближающимся утром мгле я вновь увидел С. - квинтэссенцию двух известных мне женщин (я не говорю - симбиоз, потому что слово "квинтэссенция" больше определяет природу этого существа. И если я сторонник идеи Вайнингера, что у женщины нет души, то только в том смысле, что женщина сама есть дух). Она сидела в одиночестве на кровати и словно ждала меня.

И опять мы мощно и почти немо сошлись. И после первого она потребовала второе, хотя я был утомлён и постоянно думал о тайной миссии, с которой сюда пришёл. У меня даже возникло лёгкое раздражение от её настойчивой и тем более устной просьбы о продолжении плотоядной безумной случки, раздражение, посещающее меня тогда, когда женщина, видя мою постоянную боеготовность и вместе с тем признаки моего ещё не угомонившегося насыщения, превращается в наездницу и не даёт мне отдохнуть. Тогда как в эту ночь я был особенно уставшим - на работе мне было дано редакционное задание написать эссе о пьянстве, которое увлекло меня на несколько дней.

После второго она не откажется от третьего и четвертого, а потом будет жаловаться, что у неё всё болит, подумал я и решил улизнуть. К тому же в комнату вошла - по-видимому, её подруга с восточным лицом и сказала (не смутясь, что увидела нас), что собирается домой. "Я с вами", - сказал я и, выбравшись из объятий С., поспешил к выходу.

Я догнал её уже на улице. У неё был вид запоздалой оскорблённой добродетели. Я спросил её, не поможет ли она мне добраться до дома. Стоило многих усилий добиться от неё хоть одного слова. Наконец она объяснила, по какому маршруту мне двигаться в северную часть города. Приударить за ней не имело никакого смысла - она была чем-то сильно подавлена (может быть, неудавшейся охотой за женихом на этой вечеринке), а возвращаться в квартиру я уже не мог - я не помнил адреса, а она была явно не настроена мне его сказать или проводить меня. Всё что она могла мне предложить, это мятый проездной на какую-то электричку. Даже когда я обнял её, это вызвало у неё непродолжительное оцепенение, а потом какую-то бурную истерику, и она даже опустилась на землю, рыдая.

Я перенёс её на снег, сказав ей: ты специально выбрала место погрязнее, чтобы поставить меня в наиболее неловкое положение. И всё ваше племя навязывает нам вину хоть за что-нибудь - в том числе за свою осточертевшую всем личную катастрофу. Что единственное, что я не способен выдерживать, это сцены со слезами. И я не могу назваться даже аморальным, потому что я ответственен. Мне на работу уже сегодня к шести вечера. Да, я раньше считал себя эротоманом, но потом убедился, что существуют люди с перманентной порнореакцией, и я среди этих несчастных. И ничего нельзя поделать. Не хочешь - не надо. Достаточно того, что я стою здесь на улице в одном домашнем халате и вытаскиваю тебя из грязи.

Я пошёл прочь, взяв у неё мятый проездной билет и оставив её лежать в сугробе. Я спешил теперь домой, чтобы думать об С. Мне доставляют удовольствие не люди, а мысли о них. И надо же было такому случиться, что пройдя по пустой набережной, пройдя дальше на север через мост и через несколько улиц, я наткнулся на железнодорожную станцию. Видимо, каким-то образом я пересёк Нижегородскую улицу. Вероятно, в районе Абельмановской заставы, в районе Пролетарки. И предполагаемая станция (я напрягал память) должна называться Карачарово - если я уклонился сильно на восток. Ну и хорошо. Ведь если если я воспользуюсь поездом, где ездит много всякого сброда, ни у кого не вызовет вопросов мой внешний вид, а, воспользовавшись карточкой семитки, я автоматически попадаю в центр. Откуда уж как-нибудь доберусь до своего севера.

Утро наступало. И была у меня уверенность, что я успею выспаться к вечеру, и было спокойствие, хотя ранние пассажиры, ожидающие поезда, не могли мне сказать, что это за станция. Вернее, говорили мне, но я перестал их понимать. Так, в некоей фазе сна, в результате интенсивной работы чувственных эмоций теряется всякая способность к здравомыслию. Люди шарахались от меня, предполагая во мне эксгибициониста. В поезде я заснул, а очнувшись, выскочил на первой же платформе. Я повлёкся вдоль путей, не узнавая местность.

И вышел к какому-то каналу. Но не канал это был. Это была река. Я вновь попал на Котельническую набережную... 

Сегодня утром психически вернулся в Москву. Трудно объяснить, что это такое - покинув другой город, оставлять его непокинутым несколько дней. Уезжая откуда-то, уходя от кого-то, - всегда так. Это называется возвеличиванием духовного пространства.
Возвращаешься домой, на залитую солнцем кухню. Осама постарел. Обама постарел и стал меньше улыбаться. И крымский лук в косице, висящий у трубы батареи отопления, незаметно усох. Торгуешься в августе, торгуешься за каждую копейку и каждую гривну, а всё равно в январе пропадает.
Снилось: летал над неизвестной местностью; Роман Балаян; перешеек в Воронцовском дворце.

(...) 2. Рэй Брэдбери долгое время жил за счёт жены. После "Марсианских хроник" он печатался в первых номерах Playboy ("451 градус по Фаренгейту").
3. В коридорах всех редакций, в сырых цехах типографий валяется слипшаяся от перерасхода краски и нераспроданности макулатура. И каждый Рэй ищет своего часа мировой славы.