(...) (подкатил прораб по инженерным коммуникациям - на "Лексусе", с чернорабочими; вытаскивали руками), а сегодня мою машину избил пешеход! Пенсионер палкой. На зебре. Инструктор был недоволен - его машина. Инструктор-то и проглядел его из-за  плохого дизайнерского решения - в плане стоек - производителей "Хюндай" (пенсионер выскочил справа).

Когда я был убеждённым пешеходом, то, конечно, был отчасти и луддитом (не надо объяснять, что это такое?), но в душе. Я боялся машин, а теперь пешеходов. Мечутся в декабрьской мгле, как те полуголые люди в стрелялке ""Это я, Ленин" из моего детства. Тут ещё несмотря на штрафы за шалости с пиротехникой (1,5 тыс. рублей) - канонада и всполохи за "Кварталом". "Они безоружны и неопасны", - объяснял мне приятель из детства. А неприятный осадок, я вам скажу, от них всех.

А всё равно, даже если ты удрал с корпоратива или провёл время в низкобюджетном стоянии в кругу друзей у магазина с бутылкой "Московского", падаешь без ног в пять утра, просыпаешься с головой, которая словно бы не переставала думать, и пачка сигарет, купленная на ночь, к завтраку пуста.

Снился мне писатель Иличевский. Сон был навеян увиденным в интервью "Газеты" его лицом: медиумным, взволнованным. Он старше меня всего на четыре года. У него и фразеология всегда какая-то немного взволнованная. От этого ловишь кайф.

Во сне Иличевский подписывал мне свои аудиокниги - синим маркером на белых дисках.

Я ни разу в жизни не слушал аудиокниг. Иличевский родился в Азербайджане и жил в Америке.

С писателями вообще надо быть настороже. Могут неожиданно ворваться в твою жизнь и стать любимыми. До того, что ты опасаешься их читать. Откроешь книгу, прочтёшь несколько слов - и захлопнешь: слишком больно вкусно. Или похоже на то, что говоришь сам с собой.

Они, как перестали создавать артели, ходят поодиночке. Запросто могут нагрянуть из-за угла.

Не говоря о том, что многие, как Быков - с головой купидона - светятся с постоянной завидностью в пределах Садового кольца: то в "Рюмочной" его встретишь, то на эскалаторе "Краснопресненской", то на журфаке на Манежной.

Или выходишь из какой-нибудь редакции со Шмидтом: глянь, у турникета стоит Иртеньев. Весь какой-то потерянный. Или журналистку тайно поджидает, или за гонораром пришёл. Вымучил из себя ядовитое четверостишие о том, что Южную Осетию признало государство Науру - башляйте, либералы.

Если материальны мысли - что говорить о текстах написанных. Иногда страшно становится. Напишешь антикошерный этюд про козлёнка в молоке - через пару дней проблемы у Полякова. И твоё алиби только в том, что ты ночью писал в сети онлайн.

Писателей должно бояться государство. Навскидку я могу вспомнить трёх, кто участвовал в заговорах и переворотах: Мисима, Дефо, Лимонов.

Писателей должны бояться женщины. Потому что эти профессиональные тунеядцы - латентные пикаперы. Своим словотворчеством хотят склеить как можно большее количество баб.

При этом некоторые из них умудряются быть женатыми, как эротоман Набоков. Он полагал достаточным вернуть себе моральное равновесие, прося жену уничтожить то "Лолиту", то "Лауру".

А Кафка так вообще дважды сбегал из-под венца. Сейчас ищут возможных наследников этого самого странного писателя на свете - от его последней женщины с прекрасным именем Дора Диамант.

Ей было 24, а он был уже при смерти. Это было в Берлине. "Только оберегай свою жизнь от женщин", - внушал он себе в своём блоге дневнике.

Я понимаю: у меня начались каникулы. Закончился мой нестандартный рабочий год. Правда, на днях у меня экзамен. По вождению. И я, конечно, к нему не готов. Но отнесём вождение к факультативу. В случае чего ручку кому позолотим.

А остальные-то люди зачем все устремились пьянствовать? При этом какой-нибудь Левада-центр утверждает, что резко сократилось число тех, кто собирается справлять католический Новый год. Где-то с 36% в 2008-м до 14. Люди стали бережнее относиться к своему здоровью, как показывают исследования.

Социальная реклама даже начинает набивать оскомину. Стоишь на эскалаторе и: вот тебе Сенека с истиной "мир начинается с семьи", вот горький пьяница с опущенным лицом, вот отроковица в платье из окурков. Высокое, низкое и эклектика.

Запретили аромотравы до того, как я о них узнал. Оперативно. Между прочим, в сказочном государстве Беларусь агрессивная здоровьесберегающая политика не менялась с советских времён. В 1990-х на одной научной конференции московских молодых учёных даже разместили в пансионате, обклеенном на всех этажах зелёными змиями. Я не то что разучился ходить вечером за пивом, я пачку сигарет покупал у бабки на рынке, торгующей из-под полы. В Беларуси скучно. Там идёшь по улице - одни стадионы, ледовые дворцы, бассейны, хоккейные коробки. И на всю жизнь оставило след недоумение, когда на совершенно пустой улице мне уступила дорогу "ГАЗель". Напомню, это были 90-е.

Я очень люблю алкоголь. Но мне нравится быть трезвым.

Вписал в гороскоп на 2010 год (последнего номера) предсказание для одной девочки, что она создаст новую семью. Не уверен, что поступил правильно и сформуировал корректно, ведь прогноз может распространиться на всех представительниц её знака. Будем надеяться, что меня не уволят и девочка мне будет благодарна, ведь печатное слово имеет огромную силу, а номер уже в печати.

За эту брошюру (1702), название которой вынесено в заголовок, Даниэля Дефо бросили в тюрьму. Поначалу думали, что он добросовестно описывает способы репрессировать инакомыслящих. Но постепенно выяснилось, что он пародийно утрировал, доведя до абсурда, аргументы столпов англиканской церкви. Его трижды ставили к позорному столбу. Но гражданская казнь оборачивалась триумфом писателя: к его ногам бросали цветы. Отец Дефо был торговцем свечами и мясником.

Внезапная оттепель - это с утра подогретая сном про сауну голова, воспоминание о горячем питерском снеге, пастель за окном.

Это присевшие сугробы, написанные влажным карандашом. Отключение от вчерашней сухой графики. Растекающиеся мысли. Сгущенные тени. Оплавленные контуры. В оттепель все немного - одухотворённые Водолеи.

Все пигменты и спектры на пасмурном офорте.

- Посмотри, - сказала однажды она на выставке бидермейера. - Посмотри, какой натюрморт.

Я подошёл неохотно, не люблю натюрморты.

Серебро было выписано белым на чёрном. Это не живопись, это инкрустация.

А было ещё такое: я видел настоящего Гойю. Сантиметровый наплыв масла в центре картины. И это не живопись, это тектоника.

Одной напасти спасёшься - подступает другая. Под конец года я впал в нищету и через два дня стану временно - на 16 дней - безработным. Что такое нищета? Это когда пельмени украшаешь лавровым листом, а про отсутствие белого хлеба думаешь: чёрный вроде как полезней. Когда огорчает тающий в ванной обмылок.

Раньше я хотя бы мог подзаработать установкой унитазов и электрических розеток.

А тем не менее нужно подытожить некоторые результаты года.

С чего начался мой благословенный 2009-й? С сильнейшего разочарования. Я выпил всё, что горит, в своём золотовском доме. Крайне подозрительная водка с этикеткой, достойной ретроаукциона, была у меня отнята Х. На летней кухне в полках - заледеневший одеколон "Гвоздика". В соседней деревне - Марина, чёрный лёд пруда, коньки, иллюминация и глинтвейн под её бессердечным присмотром: так, на этой голимой микстуре, через сауну и постпраздничную опустошённость, неожиданно прекратилось всё.

Я вышел на работу, занялся разведением цветов. Очень кстати меня в этом поддержала М. Череда увольнений: убрали Вард(ля, Овчин(((ова, Решет(((ова и, главное, Прибалта. Мне было плохо некоторое время без С., особенно потому, что она ушла, ничего мне сказав на прощанье, хотя в тот день, когда подошла ко мне, явно хотела что-то сказать. Её хлорофитум я вижу по-прежнему в большом редакционном зале и мне больно. Ушедшая Н. мне не доставила столько боли, потому что допустила, чтобы я узнал о её встречах со Шмидтом. Интересное дело: неужели женщины думают, что мужчины менее болезненно реагируют на свою неединственность, чем они? О нет.

Потом была трудотерапия в Золотово, я перебрал тонны грунта и словесной руды и потерял Артаксеркса. Я потерял своего кота. Сегодня, доставая с антресолей тайскую ёлку, которая служит уде несколько лет - со светлячками из оптоволокна, я почувствовал запах его мочи.

Потом был мерный стук колёс и тишина. И солнце в лицо. Я проспал город Z.! Нет, я не проспал ни город Z., ни знание о том, что в этом городе есть трамваи и внимательная читательница Рысакова и Мариенгофа.

Потом был трекинг - путешествие в предгорья Ай-Петри. Полные восхищения мысли о романе Иличевского - с героем сколь правдоподобным, столь и мужественным - таких встречаешь редко, почти никогда.

А ещё: "Пронеси меня, Господи" (на фото), Балаклава (грот Дракон), Севастополь (не попал на толстовские редуты).

Потом ноябрьские безосновные страхи, раздражение редакционных пьяниц на моё выбывание из их рядов; осуществление самой удачной негативной медитации - в отношении одного гопника; пустота снов, угрызения совести, встреча с антрепренёром, вождение и селянка, бросившая курить.

Она называет меня cтарым ловеласом. У неё манера беззвучно отвечать: "Да" на вопрос - "Ты меня любишь?"

Она говорит: "У тебя глушняк что ли?" - когда я повторяю свой вопрос.

Потом была база для ёлки у Зоопарка. Потом уже и ёлка на базе.

Потом, всего несколько часов назад, я чуть не поскользнулся в переходе.

А всего несколько секунд назад - мысль о том, что всё время забываю, как это пишется: поскользнулся или подскользнулся?

Вот, собственно и всё. 

Все нормальные устроенные люди не ведут дневников. Но не все люди, ведущие дневники, ненормальны и неустроены.

Что характерно, прежде чем написать: "люди", я написал: "женщины", подразумевая под устроенностью, конечно, их замужество и успешность выполняемой ими биологической программы.

Ведь ничто так не отвлекает от мысли о преходящести жизни, как биологическая конкурентоспособность.

Я с удовольствием читал бы только людей, свободных от всех поисков в пользу единственного - основного философского.

Признавшись наконец, что женат, сынат и относительно обеспечен, я был бы гарантированно защищён от нимфоманок и процентов на 25 отвёл бы от себя внимание гомосексуалистов. Может быть, тогда я был бы защищён от созерцания барахла дамских сумочек, их бедной - на уровне нижнего белья - фантазии и иллюстрированных рецептов вкусных и кошерных блюд.

Моя пища - козлёнок в молоке. Пельмени со сметаной. Я выполняю ритуал писателя - смешиваю действительное и мнимое, божественно материнское и плотское. Я хочу писать так, чтобы женщины кончали, а мужчины задыхались от бессилия. И лингвисты разводили руками на запросы прокуратуры. Чтобы отщепенцы чувствовали себя отщепенцами, настоящие люди - настоящими людьми; чтобы самый одинокий голос был бы самым широковещательным.

Проснумшись и нежась под тёплым одеялом, приятно осознавать, что рядом, укрытая таким же тёплым и пуховым, лежит она. Твоя. Родная. От Аляски до Куршской косы.

Головокружительная, бесконечно близкая, целомудренная, как дайджест советской прессы.

Измаешься и искрутишься в постели, мечтая о ней, оформленной в идеальную бесплотность. С щенячьим неистовством разгоняя кровь по щекам о складки простыни. Зарываясь в её воображаемую просящую податливость.

Ты выглядишь младенцем, уткнувшись в её грудь и ловя ртом её соски, сказали бы со стороны; но пресловутые "предварительные ласки" - нечто большее, чем эротическая разводка: неосознанный намёк, способ имитации тех младенческих прикосновений, к которым ты действительно подготавливаешь её до того, как с нею это сделаешь.

Одному человеку внушали, что он садо&мазо, и всю жизнь ему приходилось оправдываться, что у него повышенный интерес не к страданиям, а к страдающим, в том числе к тем, кто уговаривал его на этот некомплиментарный статус.

А я всего лишь с детства был перелюблен и настолько переполнен витальностью (даже с учётом трагического мировосприятия), что не только не чуждался, но искал общества неблагополучных - не для того чтобы быть им покровителем, а из-за их удобочитаемости. Я отчётливо понимал, что если буду братски подобен им, у меня будут ключи от коллективного бессознательного.

Я поднаторел в знании психологии изгоев.

Есть такая писательская черта, ну или исследовательская, если брать менее помпезно. Толстого как-то отказались принимать в одном доме - известная история, - когда заметили, что у одра умирающего он слишком безжалостно, слишком скрупулёзно созерцает страдания больного.

Я сближался больше с людьми несчастными (несчастливых людей, мне кажется, не бывает: у всех случаются несчастья, для кого-то они даже являются неким пожизненным перформансом, но несчастливость - это приговор судьбы, а не наш, поэтому мы можем констатировать лишь чью-то несчастность).

Была достоевская предрасположенность даже жениться на девушке болезненно-чахоточной, малокровной, живущей где-нибудь на Английской набережной. Да, вот эта чахоточность была в какой-то степени моим первым эротическим фетишем, поскольку сексуальность у меня развинчивалась по мере возрастания любви к литературе. За дальностью Английской я чаще бродил на Котельнической и других - в Замоскворечье.

А когда ты сам был юношей бледным со взором горящим и вполне мог бы охарактеризовать себя подобно одному из современных авторов (Соколову): "Я родился в 1974 году и очень красив", - то становишься обитателем таких набережных. (Сказано в любительской манере, но если ты профессионал, то немного задумываешься: а не придётся ли когда-нибудь перетряхивать свой нарциссизм, который смотрится стыдно в пыли нафталина? Любой садовник знает, как легко определяется на вид пустоцвет.)

Помните у Сартра: "Платоник в силу обстоятельств, я искал утешения в литературе". В три или четыре года, когда я начал читать, я точно был платоником. И первыми моими любимыми изгоями были Робинзон; Человек, Который Смеётся и Метелица.

И хотя живые изгои мне быстро прискучивали, я не тянулся к сильным - те были чванливы и непоэтичны.

Я учился блестяще, был дисциплинирован и пользовался уважением хулиганов, мои руководители создавали мне карьерные предпосылки начиная с пионерского возраста, в 16 лет у меня была отдельная квартира, из которой я сбежал в коммунальную комнату к одной женщине с прекрасным здоровьем. Просто я люблю ещё и невзгоды, а в невзгодах - паритетность, т.е. братство.

Бывает, что и мизантропия объединяет людей.

Хотя я явно лишён качеств организатора, мне отрадно, например, что на страницах этого дневника меня многие поддержали в антигламурном флеш-мобе. Я ловлю себя на мысли о постоянстве моего доверия к участникам акции. Но стараюсь не думать об их доверии ко мне, чтобы оставаться творчески свободным. А ежели выпускаю некие на первый взгляд кощунственные прокламации, то не с пропагандистскими целями, а в зондировании материала, с которым работаю: абсолютизации абсурда. Спасибо тем, кто это понимает.