Говоришь несравненной: творожники. Она: сырники.

- Творожники!

- Сырники! Сырники! Сырники!

Скажи "Cheese!" грядущему зимнему солнцестоянию: кухня залита солнцем и на термометре за окном -17, завтра счастливый день: четверг, 17-е, классическая настройка волны сбивается несравненной на "Радио джаз", идёшь в магазин за сыром "Эдам" (снег скрипит, как пружины твоего дивана), потом в банк - уже не с розовым, а красным векселем, и  девица (похоже, мечтающая разговеться после ласк программиста), топорща постпубертатную грудь в белой сорочке, озабоченно распечатывает тяжёлый на вид столбец монет.

Когда перестаёшь бухать, пропадает слезливость. У мужской чувствительности особая природа - у них она развита, может быть, даже в большей степени, чем у женщин, потому они и считаются большими детьми, только признаки этого, конечно, отталкивают безо всяких оправданий. Недавно внимательно слушал рассказ Galina о её бывшем, который много плакал, потому что много пил. Перед моими глазами сосед дядя Вася по коммуналке в 4-м Вешняковском переулке, который плакал в одиночестве на кухне под "Снегопад, снегопад" и водочку. В его комнате стояли две железные кровати. Он умер вслед за супругой с разницей примерно в один год, как умирают не нажившие детей пары. Плакал мой пионервожатый З-кий под "Гудбай, Америка"; подражая ему, лежа в тёмной кастелянской, пробовал плакать и я - под "Звезду по имени Солнце". Я не столько плакал, сколько рыдал по жизни в разных обстоятельствах, замешанных на бабах и алкоголе (и холодная водопроводная струя меня не останавливала), но никогда - от боли. Плакать - удел артистических и жестоких натур. Плачут - когда предчувствуют, даже если плачут о прошлом, ни о том, что ждёт худшая жизнь, а о том, что той жизни, которая была, больше никогда не будет. И вместе с опустошением некоего резервуара одного горького критически переполняется ванна другого, словно между ними действительно есть сообщение. Алкоголь делает человека прозрачным, а прозрачность не прощается обществом, особенно мужчине.

- Вы за кем?

- Вот за этим мужчиной.

Лучшее место для склеивания девок - всё-таки не русский отель на средиземноморском побережье, не библиотека имени Ленина, а рядовая детская поликлиника. То ли девки, засидемшись дома, впадают в голодную тоску, то ли их карапузы ведут себя провокационно - только сидишь, бывалыча, в многочасовой очереди, читаешь, например, последний роман Дефо, и вдруг на раскрытую книгу пикирует бумажный самолётик.

Проводишь модернизацию самолётика (выпустив ему стабилизирующий хвост) - и завоёвываешь мощную симпатию не только ребёнка, но и его мамы.

- А вы ещё что-нибудь умеете из бумаги?

- Нет, пожалуй.

- Ну как же - вы же сделали хвостик. Теперь, видно, будет лучше летать.

По моим расчётам, если процесс так затянется, я не успею на работу.

(При взгляде мельком: лицо в веснушках. Читает ребёнку вслух статью из модного журнала. Потом ставит сказку на мобильнике. В очереди начинают зевать: заставка этой сказки - мелодия из "Спокойной ночи, малыши". Я уже перечитываю несколько раз одну и ту же строчку.)

- Простите, вы не поможете достать самолётик? (Застрял в потолочном светильнике.)

"Нет, Эми, и сама я тоже не соглашусь сделаться шлюхой, какие бы благодеяния не ожидали за это. Ни за что!"

Люди делятся на две категории - которые любят болеть и которые не любят. Первые, когда болеют, ангелоподобны. Вторые невыносимы (я продолжаю!) для эмоциональной сферы людей, любящих болеть.

Любящие болеть - я отношусь к ним - церемонимейстеры страдания. Это те, для кого стерпеться с болью или вызванным горячкой нереальным состоянием означает больше приобресть, нежели потерять. Они даже в известных пределах любят боль и связанное с ней нереальное состояние и окружают себя комфортом, поклонением и весёлыми картинками галлюцинаций. Когда, как не занедужив, можно: капризничать до бесчувствия к окружающим, спать в шерстяных носках, лежать среди белого дня под пледом, постанывая, отдавать приказания домашним с царственных подушек: принеси мне яблоко. А ножик? А плошечку? Я хочу в плошечку складывать яблочные зёрнышки. Зайди в аптеку и купи парацетамол. И яблок больше таких не покупай. Они ненастоящие и неароматные, я это чувствую, несмотря на то что у меня нос забит.

Достаётся малиновое варенье из низа холодильника или с полки, где-нибудь на кухне образовывается грустный натюрморт из таблеток, растворов в стеклянных пузырьках, цветом напоминающих лампочки старых ёлочных гирлянд; пипеток, ингаляций, сиропов, спреев, настоек и мёда. Вводится тотальный запрет на курение во всей квартире (кто-то из старших переходит на трубку с благородным табаком и шкерится в туалете). Ежечасно целуется горячий влажный лобик. Говорится: что тебе ещё сделать? И слышится в ответ: чтобы всегда это было и всегда звучал этот вопрос.

Ездил на Горьковское болото на "четверке" с отцом забирать в Золотово "буржуйку". Возле Железнодорожного нахлынули воспоминания. Как я сидел в машине в 90-х годах (отец отлучился в магазин), слушал музыку, и у меня хлынула кровь в голову, когда прямо перед моими глазами ветер задрал платьице у проходящей по тротуару девушки.

На фасаде здания возле Купавны прочитал вместо "Горреклама" - "Горе Кламма". 

Потом у Софрино к нам присоединился брат (он у меня тоже большой оригинал: всё лето ездил на зимней резине, а к зиме она стала летней), но до этого был Ногинск. Я почему-то очень люблю Ногинск. Я необъяснимо люблю Ногинск. То ли у меня там что-то было, то ли что-то будет. То ли он напоминает мне мой родной провинциальный город Раменское.

В Золотово сидели с братом как обычно допоздна на кухне. Я выкладывал свои соображения, что существуют энергичные люди - воздействющие на внешний мир внутренней энергией, и люди энергийные, завоёвывающие лидерство энергетикой.

Он в свою очередь рассказал, что вслед за изобретением искусственного интеллекта люди взялись за разработки искусственной интуиции.

Взял с книжной полки читать Дефо "Роксана". "Р" привносит в имя "Оксана" нотку армянскости. С московской Оксаной я познакомился ровно за девять месяцев до рождения нашего сына. И спустя несколько месяцев после того, как у меня закончился самый бездарный роман в моей жизни - на улице Опалённой Юности в городе Жуковском. 

Когда смотришь соревнования по скелетону, ничего не понимаешь: что за спорт? Я смотрел 30 минут, разминал в руках сигарету - уже давно собирался пойти на кухню покурить - и следил: может быть, они как-то управляют ногами на виражах? Но как можно управлять на таких высоких скоростях? В этих ледяных желобах? Наша жизнь - это скелетон.

По иронии, переключив канал, наткнулся на советский фильм про неуправляемый тепловоз (у машиниста прихватило сердце) с платформой и одним вагоном. Несся со скоростью 100 км в час. Нет, наша жизнь - тепловоз с обморочным машинистом.

Переносил на прозу.ру стихи. Тупо удалял междустрочные интервалы. Читал кое-что.

Порой оглядываешься - вот кто-то пишет и умно и солидно, а глаза слипаются. Или, наоборот, что-то найдёшь такое, что проснёшься. А посмотришь авторов с именем, например этого - из троицы ЛЕ-ЛИ-ЛА (Прилепин, Липскеров, Геласимов) - последнего: вся Сеть забита именем, интервьюшками, рецензиями, а текстов аутотентичных - пойди найди. Или встречается следующий меморандум: для притязательного читателя это может показаться скучным. Хуя себе: нацбест - и cкучный. То ли Басков - натуральный блондин, на всю страну такой один, то ли Шоколадный Заяц.

В Москве "Рабочего и колхозницу" скоро увидим на пьедестале. Прежний подиум Мухина называла пеньком.

Наставник говорит, что меня всё время клонит влево, и подмигивает: ты сходи налево, может, пройдёт? Но дело, конечно, не в этом. Я просто человек асимметричный по духу и соответственно по мировидению. Когда я пишу или читаю, я держу голову немного набок, как птица или ребёнок. О нет, я, кажется, не косоглазый, хотя в детстве временно ослеп на один глаз после меткого удара уличного хулигана. Плюс как человек заносчивый, я излишне притираюсь к бордюрам на правых поворотах. Куда посоветует мне сходить наставник? Направо?

Мне следовало бы удерживаться от фола на дороге. Пришла селянка, сварила гречку, нарыла в моих брадобрейных инструментах станок для бритья и вставила в него лезвия (теперь мне не придётся держать лезвия пинцетом), включила телевизор, где какой-то автослесарь с именем Давид (и большим вокальным диапазоном) поёт то фальцетом, то баритоном, то басом. Подумала и спрашивает у него с самым серьёзным видом: "А хором можешь?"