Чем движим блогер? Блогер не движим ничем. Форма его мышления - текст. А благодатный генератор текста - изъязвленная душа.
Из предтеч блогеров самым индифферентным был Кафка. Он мог написать в своём дневнике за весь день (ничто не помешает мне процитировать любимого писателя): "По саду бегали мальчик и девочка и раскачивали ветки". Авторитет имени этого бессильного в реале автора дал имя дням других живущих после него людей, которые в свою очередь бессильны маркировать окружающую и внутреннюю пустоту красноречивее.

за благодарения наступает жертвоприношения

зимний ребёнок отказывается умирать

от жара сталинских батарей

плавясь индокитайцем

в самую тёплую ночь ноября

- если  можно назвать "ноябрём" эту кромешность -

слух привыкает к косому дождю под перьевой

к эху швейцарской штольни

скрежету сортировочной

сопротивлению колесных пар

букв, когда их перетаскиваешь за край бумаги

зачёркивающих себя протестом

хлопанью дверей

в оргиастической мессе сбивая в ногах лоскутное

реальность душит сильней, чем мог бы капрон колготок

точит верней, чем капли, прописанные

мандарином при дворе императора

завтра снова выныривать на поверхность,

совсем немного осталось думать,

где скрываются птицы в эту неблагодарную ночь,

почему так странно воет собака и кричат поезда,

прошивая сапожной иглой кисею Андромеды

Девочка на "Краснопресненской", вся в чёрном - в куртке-френч, юбке и лосинах. Из открытых участков тела - только щиколотки, да и то только если заглянуть под определённым углом с высоты моего роста внутрь её полуботфортов.

Настроение сейчас - безоблачное

Есть сны кинематографические, а есть как диафильмы. Когда не бухаешь, снятся последние. Зависнет картинка, всю её старательно рассмотрел, всё под ней прочитал, и лопается терпение: листаем уже дальше, а?

А проснувшись, думаешь: каков я молодец, так ровен, бодр и светел, словно не смотрел всю ночь первый кадр "Мальчика-с-пальчик".

Проснувшись, подумаешь немного о фундаментализме и о том в частности, чтобы мэра Петербурга отправить штукатуром на Исакий, и чтоб до блеска надрачивала зелёные скульптуры (у них какое-то особенное название из одной реестровой строчки с кариатидами) - с коллоннады они попадают в панорамные кадры ближним планом и выглядят удручающе. У неё (мэра) скульптуры не отдраены, а она, по ходу дела, лоббирует хай-тековские призмы из стеклобетона.

Это будет не только гуманно, но и филантропично, как и то, чтобы всех деятелей общественного совета привлечь к общественным работам. (...)

...Потом собираешься идти на рынок за картошкой и тёплым хлебом, ругаясь на себя, как басмач, что проснулся так поздно. 

В Москве установили балластные крестовины для уличных ёлок, а днём держится плюс 7. В редакции запили. Я всё ещё питаю себя надеждой, что начну бегать. Но нужно проверить стадион, а то опять сегодня из темноты - чёрный пёс. Когда подбежал ко мне, я пригрозил ему голосом и думал бросать в него пряники. Но он отвязался.

То есть день в целом был отрицательным. Неоправданно пустым. Я даже ни разу не увидел лица Х., которая мне всё больше и больше нравится - по моему мужскому своеволию, и особенно когда она достала бюджетные билеты в Питер.

Но вот ведь что будет: в Питере мы точно попадём в мороз. Когда на Литейном дым на высоких трубах встаёт белым столбом, а вода в середине каналов голубеет от синего неба и дома слепят золотым желтком.

У нас завертелось в Москве, а жить мы начали, можно сказать, в Питере, уехав на каникулы и оставив осыпаться нашу ёлочку в комнате коммуналки на четвёртом этаже (чуть не сказал: доходного дома) на Октябрьском поле. Вспомнил: на Васильевском она ловила тополиный пух ртом, как снежинки, и чуть не умерла на моих руках от асфикции.

Мне очень редко стали попадаться красивые девушки. (...) На большинстве их лиц в метро - утомление, "скопившееся за год" - почему я беру в кавычки? потому что мне неизвестно, кто начинает копить усталость в молодой месяц, с понедельника или с первых чисел года - у меня она, например, от рождения. Усталость украшает мужчину, а уставшие женщины похожи на уборщиц.

Поскольку жить нам особенно было негде, а в доме моих родителей - пока ещё нелегитимно, я повёз её после Питера догуливать каникулы на Горьковское болото, на дачу.

Там она убедилась, что я умею колоть дрова (паркета не было, но была буржуйка), а я убедился, что она умеет варить кашу.

Но прежде мы убедились, что можем "голоснуть" мусоровоз.

 

 

В кармане - два спичечных коробка.

Один фабричный, другой бесшумный.

Где здесь можно купить папиросы?

Сегодня ночью вздрогнул от полусонного ощущения, что надо мной в разорванных ноябрьских небесах пролетает большой адронный коллайдер. Если бы я был психом, я вообразил бы себе, что маленькие коллайдеры преследуют меня с августовской набережной Ялты и до переходов метро и площадей московских улиц, где иммигранты продают массажёры для головы - куполообразные конструкции из спиц. Но я не псих и понимаю, что это ионизаторы, такие же, которыми осаждают снеговые тучи над Москвой, только уменьшенные. Вроде люстры Чижевского. "Я вижу кругом одно разложение", - говорил Кафка. Но он также говорил, что "Всё представляется мне как конструкция". Даже пользователь Бешеная_анальная_пробка в блогосфере не хочет стать мне другом, а мой антрепренёр не отвечает на моё "Доброе утро". Одиночество. В Новый год уезжаю в Питер: когда разводят мосты, Васильевский остров оккупируют ночные волки. Прочь к волкам и Медному всаднику, Перинным рядам, Адмиралтейству, Исакию, ионическим и дорическим колоннам и цельнокаменныму столпу, "Шоколаднице" напротив Казанского!

После 30 становятся отталкивающими лица

застрахованной модельной внешности, но присматриваешься к другим:

без определённого места жительства,

в пачкающей одежде, просто лицам -

развивается инстинкт сострадания.

Больше времени удостаиваешь даче:

красишь яблони даже зная, что в лесу всех зайцев перестреляли,

проектируешь газовую систему отопления,

парковые розы на зиму укрываешь лапником.

Реже купаешься голышом, чаще целуешь жену и маму.

Становишься интернационалистом: всё равно, кто какой крови. Не одной с твоей.

Всенафобом.

Уже со снотворным ложишься спать, но

на улицу ещё выходишь без обезболивающего.

Не куришь тайно в гостиной:

знаешь: тайна становится явной. Не поможет ни "пихта", ни "ландыш".

То есть куришь уже в открытую. Иногда покупая то,

что очко играет провозить в метро.

Не заводишь друзей и любовниц: предадут за милую душу

или быстро прискучат и ссучатся.

Подумываешь уже определённо переезжать в Европу,

всё ещё боясь авиаперелётов и зная по-иностранному

только: либе дихь и гебен зи битте.

После 30 наконец говоришь "нет" мастурбации,

сексуальной находишь стыдливость,

говоришь про кого-то: "старый пердун",

чтоб не быть уличенным в метеоризме,

знаешь, какой роман хотел сжечь Набоков,

остаёшься поклонником механической коробки,

Pink Floyd, Dire Straits и Сида Вишеса,

реку Лету пишешь с большой буквы

и всё-таки вспоминаешь тот вокзал, тот похмельный перрон

и ту девочку из сюрреалистического города Витебска.

Даже хитрецы, живущие как бы тотальным нигилизмом и изъясняющиеся вульгаризмами, внутренне тоскуют по той человеческой солидарности, которая выше всех политических доктрин и уж точно выше ноябрьского неба. А что такое найти в жизни спутницу, с которой ни на годок, а навсегда - это событие не случайно обставляется лимузинами и пышным маскарадом, застёгнутыми глухо гравированными замками на перилах моста, которые я недавно видел на Большом Каменном. Ведь для своей матери ты данность, и она для тебя тоже, а спутница - открытие, в том числе того утешительного феномена, что ты можешь быть родственно подобен кому-то из бесчисленного многообразия людей. Спутница - это не только одна дорога, один мост или одна постель, но и одна молитва и одна могила.

В Москве чёрная вечная ночь преддекабря сменяется на несколько часов серым просветлением, о котором тотчас трубят в новостях, и твоя девушка, подойдя к окну, говорит: небо сегодня уже выше чем обычно; но и эта серость может быть так магически хороша, как в горах, видимых, например, и из окна дома в Улан-Баторе, в котором, по поверью местных жителей, живёт Гуррагча Жугдэрдэмидийн, единственный монгольский космонавт. В этом маленьком окне - всё школьное детство.