Город начинал звучать издалека лаем собак с окраин. И уж точно я не совершал ошибку, спеша к моей Х. Там, в ноябрьской московской черноте, где люди называют свою вторую половину "зайками", "cолнцами" и не знаю ещё как, где даже имя Бога сублимируется в "хосподи" и "cпасип", я прозвал её кукушонком за уморительный вид, который она принимала, словно в известной скороговорке ("...кукушонок в капюшоне удивительно смешон"), выходя из ванны в белоснежном халате с капюшоном. Эта девчонка, таинственной связью обручённая с Алупкой, была плоть от плоти Крыма и Зелёного мыса.

Её город, а лучше сказать, город-местечко её детства был воплощением лачуговой консервативности, к которой Х. относилась благоговейно за сохранённую память о своём родовом гнезде. Все революционные названия Алупки были сказочны и дерзки, как были сказочно-дерзки и все алупкинские девчонки. Я же, лишившийся в детстве семейного дома под Москвой, причастился её памяти и благоговения и со временем перестал находить курьёзным позолоченного Ленина на центральной площади, привык к мышиным мундирам местных полицейских и ливанской кухне, магазину № 4 и шахматному клубу дома культуры, и для меня навсегда стали родными улицы - Розы Люксембург с ветхозаветными железнодорожными кассами, Крутой спуск, в котором любит селиться мой брат, и Первого мая, где живёт кукушонок Икс.

Но на каком этапе я ошибся? Когда с помощью диалектического троса сдёрнул себя с каменного куба Пикассо и повлёкся вниз к обывательской жизни?.. Или когда решил подняться в горы, отказавшись от предлагаемой мне топографической карты с промаркированной еврейской тропой? (Как, я разве не говорил об этом? Дядя Х. упомянул за семейным ужином о карте как о вещи эмпирической - лежащей на его прикроватной тумбочке, и распорядился тотчас послать за ней кого-то из детей, чтобы передать мне, но ему сказали: что вы, сидите, успеется, после ужина, в другой раз; а на следующий день, не напомнив ему о ней, я скрыл от него и решение о своём восхождении.)

Нет, ни то ни другое не было ошибкой. Последнее было чем-то вроде ложной скромности: я плохо знаю дядю. А диалектический трос - заблуждением гордеца, ведь я живу почти стопроцентной эстетической жизнью - я трус, и забравшись каким-то чудом - через чудовищные препоны, которые сам же себе и создал - на вершину, я рассчитал полезную силу раздвоения сознания, расколотого страхом, чтобы благополучно с вершины убраться.

У бункера водозаборника я остановился ещё на минуту. Скорее всего, здесь хотели соорудить напорную станцию, а то, что показалась мне цоколем древних крепостных стен, было явным современным недостроем ограды, причём её камни были положены друг на друга без раствора, что производило впечатление выветренности кладки. И ладно. Я пошёл, не оглядываясь, вниз по сильно разбитой лесовозами грунтовке, избегая того направления, которым заявился сюда; на развилке собрал и съел немного кислого и мелкого кизила и взял налево, а вскоре вышел к пруду - небольшому, размером с пожарное водохранилище, и живописному - в его поверхности отражалось море, загаженному и с унылыми следами пикников на берегу. У пруда два молодых загорелых парня в красных майках мыли машину. Они не обратили на меня особого внимания. Но я был сбит с толку тем, что прямо от пруда начинался асфальт и, следовательно, к пруду приводила городская дорога - возможно, через пыльные ангары цементных баз, о присутствии которых здесь, в предгорьях, я помнил по указателям на севастопольской трассе. Получалось, что жуткий маршрут, который я выбрал, блуждая по козьим пастбищам и продираясь сквозь виноградники, был бездарным и ненужным ухищрением. А спускаясь по совершенно пустой и, кстати, добротной дороге, я окончательно признал, что мой внутренний спич про иезуитские пути был не более чем данью возвышенному прекраснодушию.

В этом году слишком много ноября.

Красная полоса на термометре словно нарисована.

Просыпаешься не от сна, а от свиста татарина.

Не хочется открывать глаза: жизнь не похожа на лиманы Испании.

Но слишком многое нужно сделать:

поставить галочку в окне "поэзия",

приделать к бритвенным лезвиям, которые подарила мать

оригинальные ручки, потому что прежние от Gillette

потеряли новизну конструкции: две недели не брился.

Щетина уже видна на тени профиля, отбрасываемой

от круглосуточно горящей китайской лампы.

На кухне слишком много календаря,

Натюрморта с увядшими яблоками слишком много.

По радио диктор повторяет забубенное стихотворение,

спасая русский лиризм от геометра Бродского,

И поёт певица, которая совершенно точно тебе никогда не даст,

фантастическим голосом.

Звякнул тост, надо завтракать и как-то бороться

с курением - бросить на Новый год?

Но прежде с никотиновым голодом.

Когда добиваешь последнюю пачку Davidoff Gold,

душа выгибается как в порно.

Слишком ноябрьским утром, слишком нарисованным.

Скорее бодлеровским, чем а-ля Болдино.

Легко двигаться вниз по лестнице, ведущей вверх, на встречу с Х., навстречу себе - последнее истинно, потому что вообразив, что можешь следить за собой из будущего, словно через невидимый блок перекидываешь трос, вызволяя себя из тёмной мглы Москвы, но и сгоняя с прекрасного холма. Ты бесшумно снимаешься с места, как вагонетка канатной дороги, и видишь картины ретроспективной прокрутки, толкаемый током трансполяции, осознав наконец, что твоя ненужность там оборачивается самоценностью здесь; что раздвоенность - не так уж плохо для равновесия (осторожней, камни осыпаются под ногами) и уж точно лучше, чем раскиданность; и что хорошо найти не обязательно иудейскую - достаточно иезуитскую тропу, чтобы счастливо разминуться с самим собой на промежуточной станции.

У меня инструктор по вождению - тёзка Ивана Грозного и положительный мужлан (есть мужланы положительные и отрицательные). Мужланство само по себе - свойство всегда предосудительное, но в ряде случаев люди с этим свойством отлично осекают внешне воспитанных, но развращённых культурой интеллигентов. Он прилежный семьянин, но озорно рассуждает о бабах. Он о том, как искать рычаг коробки передач, объясняет на примере того, как нарыть под одеялом бабу. Мне такие люди понятны, но я, увлекаясь, попадаюсь на его удочку, когда он рассказывает про свою ученицу, которая интересуется его мнением о своих успехах уже на втором уроке. Я, подыгрывая ему, говорю, что женщины вообще не умеют себя оценивать. Он замыкается и говорит через некоторое время: "А мужчины умеют?" И раздражённо требует, чтобы я быстрее проезжал перекрёсток.

Наука. Категоризация опасна дискриминационными выводами. Особенно нехорошо категоризировать мужчин или женщин, водил или пешиков, филологов или программистов (...).

Последний день на работе. Поздравил с днём рождения писателя Юрия Кувалдина, за несколько минут до ухода посмотрел фотографии Galina из Испании, почитал в Сети рассказ "Станция Энгельгардтовская" вышеупомянутого писателя, поехал на "ВДНХ".

(...) Но вроде бы я сделал всё, чтобы она ничего не заметила. Она рассказала, что на Новый год в Таиланде в холлах выставляют, естественно, искусственные ёлки, а также специально наряжают для русских Дедов Морозов в резиновых сапогах. Почему в резиновых? Потому что других сапог и тем более валенок в Таиланде нет.

Ну а пьяная женщина в доме - всегда праздник.

В волчьей стае вопиёшь об одиночестве в подлунном мире, кося голодный глаз на голодную волчицу.

По последним официальным данным, в Великой Отечественной войне погибли 27 млн человек - граждан моей страны. Они никогда не станут зрителями "Дома-2", которых сейчас 35 млн. (Не меньше людей, наверное, всерьёз переживающих остроту ощущения, что вчерашняя кучка вундеркиндов на зелёном газоне под руководством голландца с простоватым лицом селянина занималась защитой чести нашей родины.)

Нет, никто не говорит, что 35 млн в чём-то ущербны. Предположим, замочные скважины в их домах стали слишком узки и приспособлены только для плоских ключей. И смерть 27, конечно, не обязывает оставшихся 35 к бесконечной рефлексии на тему того, кому они обязаны своим существованием. Но всё-таки нынешнее занятие этих 35 предполагает: возможно, когда-нибудь они будут безмерно удивлены, что невольно проголосовали за название новой фабрики смерти.

Можно покурить ещё, пока сидится, вокруг так красиво и безопасно. Можно строить прожекты. На следующий день взять напрокат драндулет и подняться на плато. Поехать туда, где, говорят, есть горный аэродром. Собрать наконец лаванды.

Как маховик, зависший в мёртвой точке, не знаешь - отправляться ли дальше или назад. Сколько раз в своей жизни ты рассуждал вот так: уйти или остаться? И поступал наугад, руководствуясь избитым правилом, что всё случайное - необходимое.

Конечно, назад. Туда, на улицу Розы Люксембург, где трескотня скутеров, блеск стразов и ослепительных зеркальных шаров возле ресторана "Карамба" - флибустьерского и фешенебельного - с ятаганами, канатами, дартсом, кондеями, "плазмой" и Wi-Fi. Где в конце концов есть и бюджетное кафе "Ирина", в котором ты однажды отужинал за тьму гривен. Где стоит, привязанная к столбу деревянной беседки, осёдланная лошадь: наездница отлучилась для неё на кухню за горбушками хлеба. И возле лошади с белой гривой и автомобиля с открытым верхом фотографируются люди. Признайся, ты заскучал по ним.