Спустя 4 года и 7 месяцев после трагедии в Театральном центре прокуратура Москвы приостановила следствие по делу о захвате заложников «в связи с неустановлением местонахождения обвиняемого». Якобы в розыске находятся некие Дерихан Вахаев и Хасан Закаев. За без малого 5 лет следствие не только не ответило ни на один вопрос по существу, но и всячески мешало сделать это остальным.

«Норд-Ост», в отличие от Беслана, — теракт, который почти не расследовался. Беслан случился на Кавказе, «Норд-Ост» — в Москве. В спортзале школы № 1 в заложниках сидели соседи, родственники и знакомые, в Театральном зале на Дубровке сидели вместе кусочки атомизированного общества; и большая часть из тех, кому довелось уцелеть, забились в свои углы и свои дела.

В Беслане за расследование бьются семьями, кланами, в «Норд-Осте» за расследование упорно, до крови, об стену, бьются лишь несколько человек — Татьяна Карпова, председатель комитета «Норд-Ост», Светлана Губарева, адвокат Каринна Москаленко.

О Беслане известно в принципе все и всем (кроме, разумеется, прокуратуры), а вместо расследования по «Норд-Осту» у нас — интервью адвоката Трунова о материальных исках к правительству Москвы. А потом, уже спустя несколько лет, когда за дело вместо адвоката Трунова взялась адвокат Каринна Москаленко, она просто сложила имеющиеся в материалах следствия цифры и получила не официальные 129 погибших, а 174 погибших. Мыслимо ли, чтобы в Беслане уменьшили цифру погибших хоть на один труп?

«Норд-Ост» — это уникальная операция. Это операция, проваленная после успешного штурма. Операция, проваленная не теми, кто отвечал за уничтожение террористов, а теми, кто отвечал за спасение заложников.

В «Норд-Осте» собственно спецоперация была блестящей: переговоры с террористами, давшие время изучить их позиции и подготовиться к штурму, жучки, камеры, публичная трансляция их просьб — и, наконец, мгновенная победа.
Операция была провалена после победы, когда спасенных выносили из ДК и клали лицом вверх, и у них, терявших сознание, западал язык, и они умирали; когда по площади не могли организовать элементарное круговое движение, и заложники живьем заходили в автобусы, стоящие в пробке, а там они опять-таки теряли сознание, у них западал язык, и они умирали; даже антидотов не нужно было, чтобы сохранить жизнь трем четвертям погибших, достаточно было класть их лицом вниз.

Можно ли было применять газ на Дубровке? Никто не имеет права об этом судить. Применять — неизвестные побочные эффекты; не применять — взорвется все к чертовой матери. Газ — как операция. Ни один больной гангреной не может жаловаться, что врачи ему отрезали ногу. Без ноги, но живой. Правильно ли отрезали ногу, может судить только консилиум.

Правильно ли был применен газ — можно судить только после долгого публичного, парламентского и открытого разбирательства, которое выяснит поминутно и посекундно, кто что делал и какие приказы отдавал; и кто виноват в том, что заложники погибли после победы: московские власти, МЧС или сами же организаторы той же самой победы.

Но в том-то и дело, что разбирательства не было. А были адвокат Трунов, вранье в цифрах погибших, заявление Путина о том, что на Дубровке от газа никто не умер, и фигурирующее до сих пор в материалах дела «неидентифицированное химическое вещество».

Главная характеристика любой системы — это не ее ошибки. Это ее реакция на ошибки. В «Норд-Осте», вместо того чтобы расследовать прошлые ошибки для предотвращения будущих, система сказала: «я не совершала ошибок».

И оказалось, что можно все. Можно не вести переговоры с террористами, а соврать, что террористы не выходят на связь. Можно даже не пытаться улестить террористов, а просто соврать, что заложников всего 350 человек, — и пусть потом террористы перестанут давать заложникам воду и скажут: «По телевизору сказали, что вас 350, — вас и останется 350». Оказалось, что заложников вовсе не надо спасать. Достаточно убивать террористов.

После «Норд-Оста» был Беслан. Что будет после Беслана?

Теракты с захватом заложников — это примета демократии. Такой теракт означает, что террористы угрожают смертью не родичам, не друзьям правителя, а просто обычным гражданам, и ставят правителя перед неразрешимым выбором: убивать граждан или слушаться террористов. В диктатурах захватывать в заложники граждан так же бессмысленно, как захватывать в заложники тараканов.

Рискну предположить: в России больше не будет терактов с захватом заложников. Взрывы могут быть. А заложники — нет. Если такие теракты — болезнь демократии, то мы от этой болезни успешно вылечились.