-Метки

alois jirásek andré gide book covers cat cats celebrities and kittens charles dickens exlibris flowers george bernard shaw grab grave illustrators irina garmashova-cawton james herriot jorge luis borges knut hamsun magazines miguel de cervantes saavedra pro et contra romain rolland s. d. schindler tombe ursula le guin white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр блок александр куприн алоис ирасек андре жид андрей вознесенский белоснежка белые кошки библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии борис пастернак вениамин каверин владимир набоков воспоминания даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк дмитрий мережковский друг для любителей кошек журналы иван ильин иван тургенев игорь глазов иллюстраторы историческая библиотека исторические сенсации йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки культура повседневности лев толстой литературные памятники мастера поэтического перевода мастера современной прозы мемуары мигель де сервантес сааведра михаил булгаков михаил лермонтов мой друг кошка некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай лесков нобелевская премия обложки книг памятники письма пространство перевода ромен роллан россия - путь сквозь века русский путь с. д. шиндлер сергей есенин сергей штерн сериалы собрание сочинений тайны истории тайны российской империи урсула ле гуин фильмы фотографы художники цветы чарльз диккенс человек и кошка

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 37437

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Личное фото - новая серия фотографий в фотоальбоме

Суббота, 10 Мая 2008 г. 14:58 + в цитатник
Рубрики:  ФОТО

Мои стихи

Суббота, 10 Мая 2008 г. 06:22 + в цитатник

***
От судьбы не уйти,
Хоть в душе у ней лёд.
Ни назад, ни вперёд –
Нет на волю пути.

Возвратилась весна,
Бьёт без промаха, влёт.
Если сердце не врёт,
Это точно Она.

9.05.2008

***
Почти в конце пути
Нашёл свою любовь,
Но знает ведь любой,
Как нелегко найти.

Метался, к счастью шёл,
Всю жизнь любовь искал.
Пусть иней на висках,
Но я её нашёл.

9.05.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Сын Набокова опубликует роман отца

Пятница, 09 Мая 2008 г. 06:25 + в цитатник
28 апреля 2008 г.
Рукописи не сгорят
Сын Набокова решил опубликовать неоконченный роман отца
ВИКТОР БОРЗЕНКО, «Новые Известия»
Дмитрий Набоков, живущий в Швейцарии сын знаменитого писателя Владимира Набокова, объявил о своем намерении опубликовать наброски последнего романа отца. Принять такое решение было непросто, поскольку в завещании писателя сказано, что неоконченный роман следует уничтожить. Однако, по мнению Дмитрия Владимировича, в романе имеются «неслыханные, оригинальные выражения», которые являются одной из вершин в творчестве Набокова. На протяжении тридцати лет сын писателя не решался сжечь рукописи, а в итоге пришел к выводу, что последнюю волю отца можно нарушить в пользу искусства.

Роман «Подлинник Лауры» будет опубликован без переплета. Дело в том, что Набоков всегда писал на карточках, а затем расставлял их в удобном порядке. Однако в данном случае писатель не успел закончить работу, поэтому читатели сами расположат кусочки текста в том порядке, в котором сочтут нужным.

Поступок Дмитрия Набокова разделил литературоведов на два лагеря. Одни на стороне Дмитрия Владимировича, другие (например, драматург Том Стоппард) призывают рукопись сжечь. «Я считаю, что волю отца нужно исполнить, – сказала «Новым Известиям» набоковед, профессор Южного федерального университета Галина Рахимкулова. – У Набокова были причины для того, чтобы попросить уничтожить роман. Я думаю, что это мнение живет и в головах многих набоковедов, но обнародовать его не совсем этично. Причину каждый обнаружит, если внимательно проанализирует тексты писателя, и биографию, составленную Брайаном Бойдом. Кстати, это единственная биография, которую одобрил сам писатель. Если Дмитрий Набоков предпочел опубликовать произведение отца, то никто его осуждать за это не будет. После смерти отца он давно считается законодателем мод в набоковедении».

Между тем можно предположить, что свое решение Дмитрий Владимирович принял не сам, а советуясь с Брайаном Бойдом. В январе 2008 года Бойд пересмотрел свою точку зрения о том, что наброски романа следует сжечь и считает, что предсмертную волю отца все-таки можно нарушить.

«Думаю, они поступили правильно, – говорит исследовательница театрального наследия Набокова Наталья Корнева. – Иногда творчество писателя выше, чем сам писатель. Возможно, я говорю криминальные вещи, но хочу напомнить литературному сообществу, что и сам Набоков часто менял свою точку зрения. Наверняка он со временем пересмотрел бы свое отношение и к «Подлиннику Лауры».

Иное мнение высказал «НИ» доцент кафедры русской литературы МПГУ Владимир Мескин. «Однозначно сказать невозможно, кто прав, а кто нет, – считает он. – Но лично я считаю, что раз уж автор изложил свою просьбу, то значит, публикация произведения нарушила бы систему его произведений, созданных в течение жизни. Поэтому массам я бы не стал давать этот роман. Но и сжигать тоже не стал бы. Пусть он хранится в очень ограниченном доступе. Вы говорите, эти карточки в швейцарском банке? Вот там для них самое подходящее место».
ПОСЛЕДНЯЯ РУКОПИСЬ НАБОКОВА: ИСТОРИЯ ВОПРОСА

О существовании неоконченного романа Владимира Набокова мир узнал из двухтомной биографии писателя, изданной в 1993 году Брайаном Бойдом – самым известным исследователем его творчества. В этой книге приведены записи из дневника писателя. В декабре 1974 года Набоков сообщает название нового романа, над которым он намерен работать – «Dying is Fun» («Умирать весело»). В апреле 1976 года появился другой заголовок – «The Opposite of Laura» («Антипод Лауры»), а позднее – «The Original of Laura» («Подлинник Лауры»). Роман написан на английском языке на 50 каталожных карточках. По мнению специалистов, это от трети до половины полного объема произведения.
Накануне своей кончины 2 июля 1977 года Владимир Набоков завещал сжечь карточки с неоконченным романом. Его жена Вера Евсеевна не посмела этого сделать. Все последние годы отрывки «Лауры» хранятся в сейфе одного из швейцарских банков. После смерти вдовы Набокова распорядителем литературного наследия писателя стал его сын Дмитрий. Считается, что Дмитрий Набоков, с одной стороны, не решается уничтожить работу своего отца. С другой, боится негативной оценки со стороны критики, которая может счесть неоконченность романа его слабостью. Несколько лет назад он намекнул, что мог уже сжечь рукопись, но исследователи творчества Набокова ему не поверили.
Рукописи «Подлинника Лауры» были приоткрыты только однажды – в 1999 году на праздновании столетнего юбилея писателя в Корнуэллском университете (США). Тогда Дмитрий прочел отрывок из последнего произведения своего отца. Считается, что кроме близких родственников Набокова отрывки романа прочитали несколько человек, в том числе наиболее известные исследователи творчества писателя.
© 2008, «ЗАО «Газета Новые Известия»
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков



Процитировано 1 раз

Владимир Набоков

Пятница, 09 Мая 2008 г. 06:20 + в цитатник
  Дата публикации: четверг, 05.05.2008
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

М. Ю. Шульман. НАБОКОВ, ПИСАТЕЛЬ

Четверг, 08 Мая 2008 г. 21:00 + в цитатник
Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 1999, №7
Литературная критика
Александр ЛЮСЫЙ
По пушкинскому завету

М. Ю. Шульман. НАБОКОВ, ПИСАТЕЛЬ: МАНИФЕСТ. М., Издательство А и Б, Издательство “Независимая газета”, 1998.
Двухсотлетие со дня рождения Александра Пушкина, конечно же, не случайно совпало со столетием Владимира Набокова. Набоков — во всех отношениях Пушкин XX века, ускоренное воплощение гоголевского пророчества насчет пушкинского явления в русском человеке через двести лет развития. М. Шульман вполне разделяет такое мнение.

 

Сразу же отметим, что название книги, заимствованное из эпитафии на набоковской могиле, таит некоторую иронию. Ведь название это — “Набоков, писатель” — опровергается ее содержанием почти на каждой странице. Михаил Шульман убедительно доказывает, что Набоков был не просто писателем и не только писателем. “Проза Набокова, по пушкинскому завету, наполнена мыслью, а не барочными завитками словесных кружев — мыслью сложной, парадоксальной, всегда чуждой банальности”. То есть мы, явно превзойдя с помощью первого на Руси, решительно ниспровергаемого Шульманом набоковеда Николая Анастасьева мольеровского Журдена, замечаем только набоковскую прозу. А вот сквозящее между строк марево ненавязчивой и строгой философии или даже гносеологии писателя порой не видим. Гносеологии верности языку, грешащей против схем “грамматики”.

По Шульману, Набоков не только писатель, но и не только философ (“любопытствующий гностик”), а учитель самых разных жизненных наук. Например, ставшей опять весьма актуальной “науки изгнания”. Или науки пушкинского взгляда, угла такого взгляда и мысли. “Набоковская проза вообще учебна — то есть ставит своей задачей вполне практическую прикладную цель овладения некоторыми навыками, которые облегчили бы ежедневную жизнь — ведь, кажется, в этом отличие учебника и руководства от беллетристики с ее желатиновыми обманами. Искать малозначительную деталь, в которой вдруг сверкнул бы, как в капле, некий невидимый источник света, и не обращать внимания на затверженные общие места, которые ведут лишь к другим затверженным общим местам,— таковы указания Набокова”.

Набоков у Шульмана — человек одновременно и из прошлого, и из будущего. Как и Пушкин, это явление исключительное, не имеющее прецедента. Природная мощь человека предыдущей эпохи дала ему возможность быстрее схватить неологизмы бытия и, став “отказником” русской традиции, уйти от последователей.

Вообще-то опыт практически всех набоковедческих предшественников Шульмана показывает, что писать о Набокове критическое исследование бессмысленно. Ведь все пути критики, замечает автор, были превентивно упреждены писателем в его собственных художественных произведениях, а на этих путях были расставлены специальные литературоведческие капканы и силки, в которые сам Шульман как будто бы не попался. Поэтому и определил жанр книги как “манифест”. Если бы автор был менее ироничным и не боялся повторить Брюсова и Цветаеву (“Мой Пушкин”), он, вероятно, назвал бы книгу “Мой Набоков”.

Читатель, у которого есть свой Набоков, возможно, не согласится с некоторыми мнениями Шульмана. Например, с тем, что лучший набоковский роман — это “Дар”, а американцы никогда не смогут понять ставшего их соотечественником писателя. Между тем американец Ричард Рорти в вышедшем пару лет назад у нас философском бестселлере “Случайность. Ирония. Солидарность”, в котором развитие поэзии толкуется как цепь поэтических приватизаций случайности, проделал интересные сопоставления Набокова и Оруэлла, а касательно набоковской “всемирности” отметил: “Если бы, однако, литературная карьера Набокова достигла своего апогея с созданием таких характеров, как Федор Годунов-Чердынцев, Цинциннат Ц., Адам Круг, мы бы не перечитывали его так часто. Упомянутые мною персонажи известны потому, что их создал автор двух других — Гумберта Гумберта и Чарльза Кинбота”.

Шульман склонен трактовать буржуазность, порождающую онтологические, а не только эстетические преступления пошлости, не в марксистском, а во флоберовском понимании слова. Такая методология позволяет ему сделать вывод, что “пролетарские ли, фашистские ли идеалы пошлы равно”. А революционная мораль, “строящая новый мир от неумения освоиться в старом”, наивна. При этом вызывает сомнение постоянное апеллирование к асоциальному пафосу любимого писателя, выражаемое с такой барочной многозначностью: “...арионово сушение одежд на бере-гу — во времена похолодания политического климата повлекло за собой отсиживание на скале, где всегда было немного снега и откуда так же далеко было до пивоваренного городка, как от античной скалы до Сенатской площади (где-то тут и таится определение истинной биографии человека, хоть Пушкин не разбрасывал мокрый сюртук на парапете Малой Невки, а Набоков не строил шалаши в Альпах)...” Однако античность — это не только уединенные пещеры и скалы, но и Фермопилов проход, и триста спартанцев тянут руки пятерке декабристов. Что косвенно подтверждает сам Набоков во вполне “декабристских” стихах своего океанического “шалаша”: “Россия, звезды, ночь расстрела...”

Учитывая полемический запал набоковедческой прозы Шульмана, можно считать вполне оправданной ту решимость, с которой он утверждает разрыв Набокова со шмелевско-бунинской линией русской литературы. Ведь разрыв в таких случаях развивает традиции качественно, интенсивно. Но некоторое недоумение вызывает обоснование Шульманом нечеховского характера любви Набокова к предшественнику по изобличению пошлости Чехову: “Завет “не говори красиво” Набоковым блистательно игнорировался — Набоков и есть тот самый (? — А. Л.) друг Аркаша, который “красиво” говорит, а “загнуть дублетом” не хочет”. Решительно отметая подозрения, что Шульман считает Аркадия, которого Базаров в отличие от Несчастливцева из островского “Леса” Аркашей не называл, чеховским героем, заметим, что набоковская эстетика продолжает базаровскую традицию разрезания лягушек — и буквально (с заменой лягушек бабочками), и интерпретаторски.

Заключение книги “Набоков, писатель” называется “Самоучитель чувства”. Шульман манифестирует: “Данная работа не имеет никакого литературоведческого и библиографического значения. Набоков не принадлежит истории литературы. Для новой русской литературы нет более актуальных произведений, чем “Дар” и “Другие берега”. “Феноменальность” Набокова в том, что сквозь его прозу мы можем проглядывать сослагательную, параллельную нам русскую словесность, какой она, думается, стала бы, не прервись насильственно ход времен”.

Манифест — приватизационное объявление собственных эстетических принципов. В данном случае — с помощью Набокова. Так как в поэзии приватизация является не самоцелью, а (по схеме Рорти) отправной точкой неправильного, самовольного прочтения одного сильного поэта другим, закономерно ожидать теперь появления и оригинальных, от первого лица, произведений Шульмана, писателя.

Александр ЛЮСЫЙ

* Перевод мой. — Д. Б.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков



Процитировано 1 раз

Максим Д. Шраер. Набоков: темы и вариации

Четверг, 08 Мая 2008 г. 20:26 + в цитатник

Мостики над ручьями забвения

Максим Д. Шраер. Набоков: темы и вариации. Пер. с англ. Веры Полищук при участии Григория Утгофа и автора. - СПб.: Академический проект, 2000, 384 с. - (Серия "Современная западная русистика", т. 31).

МАКСИМ ШРАЕР живет в США, пишет филологические исследования в основном по-английски, стихи и прозу - по-русски. В его книге, переработанной из статей в 1999 г., рассматриваются самые разные сюжеты - сексуальные сцены в стихах и в прозе, еврейская тема в творчестве Набокова, отношение писателя к Чехову и Бунину, некоторые другие - но рассматриваются на основе двух основных исследовательских ходов. Главная идея книги - а именно, что для понимания поэтики Набокова следует прежде всего подробно изучить его рассказы, а романы анализировать уже на их основе - вызывает симпатию. По мнению Шраера, Набоков "отрабатывал" и осмысливал важные для себя метафоры и объяснения собственной жизни сначала в личных письмах, потом в рассказах, потом в больших автобиографических сочинениях, начиная с английских мемуаров "Conclusive Evidence", с учетом которых потом были созданы "Другие берега". Последний рассказ он опубликовал за год до публикации первой версии воспоминаний! Второй ход - сравнение русских рассказов Набокова с их авторскими переводами на английский, что помогает уточнить смысл тех или иных слов. Шраер подробно разбирает ранние рассказы Набокова - а их не слишком часто изучают - и обнаруживает его невольную полемику с концепцией "отстранения" по Шкловскому. Сверх того Шраера интересует метафизика набоковских произведений: представления о мистике любви, о "космической синхронизации", о потустороннем и т.д. Правда, при всей въедливости Шраера, сравнивая рассказ "Василий Шишков" и стихотворение "Поэты" - оба 1939 г. - он почему-то не отметил прямой цитаты из стихотворения в рассказе (слова "в солдатских мундирах"). Самое большое достоинство книги - попытка рассмотреть Набокова с точки зрения его, Набокова, представлений о литературе и о качестве текста.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Левинг Ю. Вокзал-Гараж-Ангар

Четверг, 08 Мая 2008 г. 20:02 + в цитатник
Вокзал-Гараж-Ангар
Левинг Ю.
Вокзал-Гараж-Ангар: Владимир Набоков и поэтика русского урбанизма.
СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2004. – 400 с.: ил. 1000 экз
Технологическая эпоха порождает неизбежную рефлексию по поводу плодов своих в творчестве художников-современников. Иное дело – каким именно способом порождает. Время господства так или иначе высказанных идей об искусстве как отражении действительности делает технологический продукт не более чем меткой, отсылкой к реальному миру, одним из способов фиксировать текстуальное пространство здесь-и-сейчас. Иное дело – времена тотальной символизации признаков реальности, когда техника наделяется самыми неожиданными смыслами.

В этом отношении грань позапрошлого и прошлого веков – на редкость показательное и удобное для исследователя время, вполне податливое для придания ему исключительности. Урбанизация как жестокое дитя технологического взрыва и социального слома представляется, казалось бы, царствовавшим именно в ту пору. Но нет, меняются функции, а материал неизбывен. Сейчас все, кому не лень, пишут про всяческую электронщину. А до того были Николай Некрасов и Лев Толстой – вскользь помянутые Левингом, и неупомянутый Федор Николаевич Глинка:
И станет человек воздушный

(Плывя в воздушной полосе)
Смеяться и чугунке душной
И каменистому шоссе

(это третья четверть XIX века!).

Цитата из Глинки, как это ни забавно, описывает три типа урбанистического сообщения, проанализированные Левингом: на поезде, на автомобиле, на самолете (автор, впрочем, кратко поминает трамваи, лифты, лестницы, электричество, телефоны, рекламу). Важно слово «сообщение»: и как движение тел, и как движение информации. Эти движения в пространстве городской (или, во всяком случае, цивилизованной) среды предстают своего рода нитями, за которые дергал Набоков, управляя марионеточными персонажами, как автомобилем (это сравнение прямо содержится у исследователя).

Левинг демонстрирует поразительную эрудицию: книга полна самых неожиданных цитат далеко не перво-, и даже не второстепенных авторов эпохи модерна. Общемодернистский урбанизм должен стать контекстом, необходимым для восприятия набоковского творчества. При этом вопрос, образует ли то или иное произведение интертекстуальную связь с творчеством Набокова, в общем-то не ставится. Предполагается, что это не принципиально.

Множество отдельных, часто остроумных, тонких и действительно ценных мыслей и наблюдений связываются, в духе описываемого урбанизма, механистически, но получившийся механизм малофункционален. Исследователь разбирает набоковское творчество на винтики, и соединенные вновь, они не образуют целого. Метод Левинга сугубо аналитичен, он не предполагает синтеза. Плохо ли это? Вероятно, по-своему и хорошо. Мозаика имеет свою познавательную значимость.

Заставляет задуматься другое. Талант исследователя предстает безусловным, когда он упоенно копается в детальках. Но вот он говорит о чем-то общем – и вот перед нами довольно тривиальный мотивный анализ, упование на значимость архетипов, родство всего со всем. Жаль, что такая незаурядная работа остается складом разнообразнейших эмпирических открытий и не способна удержаться на подлинно теоретическом уровне. Впрочем, это не отменяет обязательности книги Левинга для всякого набоковеда.


Данила Давыдов

http://www.knigoboz.ru/news/news2360.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Борис Аверин. Дар Мнемозины

Четверг, 08 Мая 2008 г. 19:42 + в цитатник
 (200x294, 15Kb)
Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2004, №8
наблюдатель
Валерий Черешня
“По личной обочине
общей истории”

Борис Аверин. Дар Мнемозины (романы Набокова в контексте русской автобиографической традиции). — СПб: Амфора, 2003.

Мы вряд ли можем говорить
о самом важном.

Пьер Адо

Книг о творчестве Набокова выходит все больше и больше. Лукавый мастер сам спровоцировал этот экспоненциальный рост, заложив в свои произведения петарды неочевидных связей и загадочных сюжетных намеков, предвидя, что наступит время — и стаи литературоведов бросятся наперегонки по его минным полям, подрываясь на холостых зарядах, но уже самим шумом обеспечив ему преимущество перед “картонными тихими донцами” и “лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами”. Что ж, нужно отдать ему должное, он оказался прав, оценивая окололитературную публику и ее готовность нестись по ложному следу загадок и недомолвок, когда рядом есть блистательно высказанные тайны, полные истинного трепета прикосновения к непостижимому. Как в самом начале “Других берегов”: “…жизнь — только щель слабого света между двумя идеальными черными вечностями”, и дальше, внимательно вглядываясь в этот свет, мы видим, что нам “улыбается мираж, принимаемый… за ландшафт”. Ну о чем здесь писать литературоведу?

К счастью, книга, о которой пойдет речь, построена по другому принципу. И прежде всего потому, что автор рассматривает прозу Набокова как феномен “особого типа духовной жизни, выработанной русской культурой к началу ХХ века”, где проблема памяти, воспоминания становится одной из важнейших. Сразу заметим, что процесс этот шел не только в русской культуре, слом “классической” картины мира, в которой искусство было поглощено поисками “типического” и “закономерного”, был очень болезненным, и Аверин убедительно показывает, как память и связанное с ней мистическое ощущение тайной закономерности бытия оказались той соломинкой, которая не дала утонуть в хаосе откровенного абсурда (это литературе еще предстояло). По сути, речь идет об особом роде религиозности, связанном с новым ощущением загадки жизни, ее несоизмеримости со способностью рационального познания. Большое введение (наряду с главой о творчестве Набокова — главная удача книги) и посвящено разбору философских течений начала ХХ века в свете этого нового ощущения жизни, нового самопознания (Карсавин, Бердяев, Шестов, Флоренский). И хотя Набоков как художник всегда отстранялся от философских концепций, эта идейная атмосфера, в которой он созревал, не могла не оказать на него влияния. Особенно интересны и убедительны отмеченные совпадения в воспоминаниях Флоренского и Набокова, а также внимательно прослеженное влияние шестовского интуитивизма и антирационализма на мироощущение Набокова.

В этом же введении проводится очень важное для всего последующего анализа различение памяти как процесса и памяти как результата. Память как результат — это склад остывших фактов, завершенная картина прошлого, пусть и блестяще стилистически и художественно обработанная, — нет ничего более чуждого набоковскому методу. А вот как автор характеризует другой подход — память как процесс: “…качество, которое отличает родственную Набокову традицию… это присутствие в тексте, в его разворачивании и предъявлении воспоминания как живого акта, как актуального процесса, не завершенного до написания текста, а развивающегося вместе с ним. Такое воспоминание всегда теснейше сопряжено с самопознанием…”. В главе, посвященной “Жизни Арсеньева”, приводятся другие авторитетные мнения, касающиеся различения памяти и воспоминания, где воспоминание трактуется как нечто чувственное, стремящееся “вернуть невозвратное”, а памяти, напротив, присущ метафизический акцент освобождения от времени, ощущение вечности. Как бы то ни было, “памяти как процессу” придан в книге прустовский смысл вторичного проживания случившегося во всей полноте и жизненности, даже большей, чем было в первичном переживании, поскольку память обладает укрупняющей силой, отсекающей хаос ненужного и случайного, всегда сопровождающих наше восприятие.

По этому критерию и выбираются для сопоставления близкие набоковскому методу произведения русской автобиографической традиции: “Котик Летаев” Андрея Белого, “Младенчество” Вячеслава Иванова и “Жизнь Арсеньева” Ивана Бунина. Автор сам указывает, что выбор мог быть иным (особенно жаль отсутствия в этом списке Пастернака, чья образность существенно повлияла на Набокова — вот первый попавшийся пример: “…вспышки ночных зарниц, снимающих в разных положеньях далекую рощу…” — “Другие берега”; “Сто слепящих фотографий/ Ночью снял на память гром” — “Гроза, моментальная навек”), но, очевидно, так важно было автору жанровое разнообразие, что скучноватая поэма В. Иванова, лишь тематически совпадающая с набоковскими воспоминаниями, заняла место блестящей прозы Пастернака. Возможно, показательней было бы сопоставление только двух романов: прозы Белого, где сделана героическая попытка найти язык, адекватный младенческому, первичному восприятию, и “Жизни Арсеньева”, где та же задача воскрешения первовпечатлений решается “описательным” способом. Набоковское письмо, несомненно, ближе бунинскому, но то, к чему стремился Белый, ломая привычную стилистику, достигается Набоковым со-положением образов, в чем ему нет равных (и что позволяет, кстати, соединить разновременные впечатления в “узор судьбы”, замечательно прослеженный Авериным в главке “Хаос и ключи миропорядка”). Понимая, что отдельный образ, как и отдельный мазок в живописи, недостаточен для передачи сложной новизны мира, предстающей художнику, Набоков тщательно продумывает их взаимное расположение и воздействие так, чтобы получившийся напиток пьянил читателя свежестью и глубоким вкусом. Вот характерный пример из “Других берегов”. Мальчик видит в окно, как крестьяне качают отца: “…и вот в последний раз вижу его покоящимся навзничь и как бы навек на кубовом фоне знойного полдня, как те внушительных размеров небожители, которые… парят на церковных сводах в звездах, между тем как внизу одна от другой загораются в смертных руках восковые свечи, образуя рой огней в мрении ладана, и иерей читает о покое и памяти, и лоснящиеся траурные лилии застят лицо того, кто лежит там, среди плывучих огней, в еще не закрытом гробу”. Каким пластичным круговым движением в пределах одной фразы Набоков скользит от поразившего его детского впечатления левитации отца через парящих ангелов на куполе собора к взрослому горю прощания с убитым отцом!

Несомненно, самой органичной и любовно написанной является последняя глава, посвященная собственно Набокову. Обращаясь к истокам его творчества, к поставленной им задаче рационально рассказать об иррациональном, не прибегая к “общим идеям”, так убивающим живое и непосредственное восприятие мира, Аверин пишет: “Впрочем, одну из самых общих идей Набокова все-таки можно обозначить — это непосредственное ощущение тайны, окружающей человека в каждый момент его жизни”. Тайна эта со своей ускользающей улыбкой умело прячется за мнимой и тупо торжествующей очевидностью. Но “по Набокову, никакая очевидность не является достоверным свидетельством”, поскольку “никому не известны все факты — и никто не способен воссоздать адекватную картину мира, в котором собирается действовать”. И здесь Аверин подбирается к святая святых — личному мистическому опыту, который, по Набокову, единственный путь познания мира. Конечно, не к самому опыту, а к анализу техники, приемов, которыми Набоков передавал ощущение этого опыта и старался вызвать аналогичное переживание у читателя: “В 1940-х годах Набоков писал о “Шинели”: “Провалы и зияния в ткани гоголевского стиля соответствуют разрывам в ткани самой жизни”. Набоковский стиль едва ли содержит подобные провалы и зияния. Но без них картина мира мертва, как складная картинка. Вторжение чуда, иррационального, непредсказуемого и необъяснимого происходит в текстах Набокова на уровне сюжета”. Точное наблюдение, которое, кстати, объясняет растущий интерес к Набокову, поскольку уровень сюжета — это то, что внятно комбинаторному, компьютерному сознанию, завоевывающему мир.

Детализируя приемы, которыми Набоков добивается ощущения “дыхания судьбы” в своей прозе, Аверин замечает: “он наводняет текст массой сюжетно значимых деталей и подробностей, которые ускользают от внимания героев и действуют в союзе со случайностью. И в такое же положение, в какое поставлен герой, Набоков стремится поставить читателя. Он запутывает читателя, сбивает его со следа и заставляет идти через лабиринт событий почти с той же малой степенью осведомленности о целом… какой обладает герой”. Что касается читателя, то это с ним проделывал еще Конан-Дойл, но в целом анализ сюжетных способов передачи ощущения загадочности бытия проведен в книге подробно и точно. Меньше внимания уделено тому, “как это сделано” на уровне стилистики, или образной пластики, о которой я упоминал выше и где новаторство Набокова несомненно, — но нельзя объять необъятное, да и не ставилась такая задача. Хороший язык, внятность изложения, умение по-настоящему просто говорить о сложных и ускользающих от определения вещах — вот далеко не полный перечень достоинств этой книги. Сюда стоит добавить и ощущение, что предмет исследования, его манящая тайна глубоко родственны автору. От дара щедрой Мнемозины, чувствуется, перепало и ему.

Зная привередливость Набокова, трудно судить, как бы он отнесся к этому исследованию, но если тут возможны предположения, мне кажется, что ему пришлась бы по душе “трезвая мистика” Аверина, отсутствие шаманства и верный тон, найденный для разговора о “самом важном”.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Мои стихи

Четверг, 08 Мая 2008 г. 17:51 + в цитатник

***
Взгляни, подобно псу, - где хлеб, где плеть,
Не можешь ты ни жить, ни умереть.
                Франсуа Вийон

Давно пора уж умереть,
Но выбрать как: в аду гореть?
Иль кротость ангельского чина?
Свеча нужна или лучина?

Никак ему не уяснить:
Игла главнее или нить?
Где волчий мех, а где овчина?
И так ли уж страшна кончина?

Что лучше: жить или истлеть?
Что слаще: пряник или плеть?
Что краше: лик или личина?
Понять не в силах дурачина.

Совсем не может взять он в толк,
Как выяснить: где друг, где волк?
Отвергла почему дивчина?
И в том тоски его причина.

8.05.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 05 Мая 2008 г. 18:45 + в цитатник

***
Без любви пуста
Жизнь, но не прорваться:
Двадцать и полста,
Пятьдесят и двадцать.

Укротив мечту,
Паркам не перечу:
Счастьем я сочту
С ней любую встречу.

4.05.2008

***
Пусть тебе полста,
Ей всего лишь двадцать,
Жизнь не так проста –
Не спеши сдаваться.

Двадцать ей пока,
А тебе полтина –
Встань тогда с пенька
И долби плотину

5.05.2008

***
Нет смысла ныть и слёзы лить,
Что никогда не быть вдвоём,
Что между нами водоём
И мне его не переплыть,
Что лодки нет и нет моста,
Плота, конечно, тоже нет,
Что ей всего лишь двадцать лет,
А мне давно уже полста.

Был весел, а теперь зачах,
И даже ночью не засну,
Лишь вспомню кожи белизну,
Веснушки на её плечах,
Её глаза, её уста,
Строптивый локон над ушкОм.
Представлю – в горле сразу ком.
И что с того, что мне полста?

5.05.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Жизнь замечательных людей

Воскресенье, 04 Мая 2008 г. 05:56 + в цитатник

 

http://www.izvestia.ru/culture/article3115589/index.html

Книжная серия Павленкова – предшественница "ЖЗЛ" (фото: Глеб Щелкунов / "Известия")

Жизнь замечательной серии

Исполнилось 75 лет знаменитой горьковской линейке биографий

Первой книгой из этой серии, выпущенной Журнально-газетным объединением в 1933 году, была биография Гейне. Сейчас в издательстве "Молодая гвардия" готовятся к выходу биографии Нестора Махно, Леонида Брежнева, Натальи Гундаревой, Даниила Хармса...

Классик советской литературы выступил всего лишь как достойный продолжатель. Название, как и сама серия, появилось в 1890 году, когда стала выходить "Бiографическая библиотека" Флорентия Федоровича Павленкова.

Павленков был книгопродавцем от бога, прекрасно понимавшим, что должно найти спрос у публики. За издание сочинений Писарева в 1867 году подвергся судебному преследованию и был сослан в Вятку. После возвращения в Петербург издал общей сложностью около 500 разных книг и брошюр на сумму свыше 2 миллионов рублей. В "Бiографической библиотеке", на обложке которой значилось "Жизнь замечательных людей", вышло 198 биографий. Каждая книжка стоила 25 копеек.

По всей видимости, Алексей Максимович Пешков еще молодым человеком регулярно читал копеечные брошюрки Павленкова, потому что заново запустить серию стало его idйe fixе. Предполагалось, что у серии будут те же просветительские задачи, что и у ее предшественницы, но вот написаны биографии великих людей будут адекватно великими авторами.

Про Сократа и Бетховена должен был писать Ромен Роллан, про Эдисона - Герберт Уэллс, про Колумба - Фридрих Нансен, про Сервантеса - Иван Бунин, про Дарвина -Тимирязев, про Фрэнсиса Бэкона - А. Луначарский, про Магеллана - Михаил Кольцов, про Пушкина - уже известный на тот момент филолог-формалист Борис Томашевский. Как водится, не сложилось. Тем не менее Горький придавал серии огромное значение и до конца своих дней держал руку на пульсе дела. Привычная нам обложка ЖЗЛ - авторство художника Арндта - появилась только в 1962 году.

Горьковская ЖЗЛ предназначалась не для интеллигенции, а для рабоче-крестьянской молодежи и распространялась по избам-читальням по всей стране. Задачей авторов было писать легко, понятно, доступно и занимательно. А потому серия становилась отдушиной для тех писателей, кто по идеологическим причинам получал запрет на профессию. Так, например, произошло с прозаиком Львом Гумилевским, чья биография Дизеля вышла вслед за "Гейне" Дейча.

Гумилевский в 1927 году совершил непростительную ошибку - выпустил роман "Собачий переулок" про легкие нравы молодежи. После революции большевики, планомерно разрушая все прежние социальные институты, разрушили и институт брака. Александра Коллонтай провозгласила "любовь пчел трудовых" и теорию, согласно которой "удовлетворить половые потребности в коммунистическом обществе должно быть так же легко, как выпить стакан воды". К началу 1920-х годов советское государство столкнулось с тем, что огромное число женщин погибло от нелегальных абортов и появилось невероятное число незаконнорожденных детей, от которых отказались родители. Тогда всю вину за "распущенность молодежи" свалили на левую оппозицию во главе с Троцким и срочно сели переписывать Гражданский кодекс и ориентировать граждан на "крепкую коммунистическую семью".

В разгар этих событий Гумилевский написал злободневный роман "Собачий переулок" про "любовь пчел трудовых", но никаких нужных акцентов в сторону "леваков" не сделал. В результате его начали травить в периодике, заклеймили "порнографом" и перестали печатать. А поскольку, еще будучи начинающим автором, он постоянно переписывался с Горьким, то мэтр взял его под крыло и пристроил в ЖЗЛ, где Гумилевский стал писать биографии химиков и инженеров...

Не секрет, что хотя в советском государстве официальной идеологией и был атеизм, очень многие мифы и обряды имели вполне религиозный характер. Ну и биографию известного человека писали как житие святого - по определенному канону. Герой должен если не быть безупречным, то раскаяться в заблуждениях, обрести кристальную чистоту и пострадать за убеждения. Герои выбирались как образцы для подражания.

Переломным моментом, как ни странно, стал выход биографии Джона Леннона в 2004 году. Все-таки его жизненный путь далек от образцового. Клеопатру в 2001-м еще как-то стерпели, а вот Леннон для тех, кто привык, что ЖЗЛ - это доска почета, оказался шоком. Поднялась буча. Зато канон был сломан, и теперь идея другая - не образец для подражания, а человек с замечательной, примечательной биографией.

18:02 23.04.08

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Набокова обвинили в плагиате

Суббота, 03 Мая 2008 г. 21:33 + в цитатник
Владимир Набоков

"Лолиту" написал Герберт Уэллс

Владимира Набокова обвинили в плагиате

скандал

Майя Кучерская


Несколько дней назад немецкая газета Frankfurter Allgemeine сообщила, что в 1916 году была опубликована небольшая повесть "Лолита" о любви взрослого человека к девочке.

Автор повести - второразрядный немецкий литератор Хайнц фон Лихберг. Немецкая "Лолита" опередила набоковскую почти на сорок лет - роман Набокова, принесший писателю мировую славу, вышел лишь в 1955 году в Париже.

Один из главных экспертов по творчеству и наследию Владимира Набокова, сын писателя, Дмитрий Набоков, в ответ на просьбу "Российской газеты" прокомментировать эту информацию сообщил следующее:

- Я только в воскресенье узнал обо всем по Интернету. И сейчас мне известно только то, что было написано в немецких газетах. Да, в 1916 году в Германии вышла повесть с аналогичным названием. Но в Германии Лолита не редкое имя, так что ничего поразительного в этом нет. Говорят, что в повести фон Лихберга похожий сюжет, однако сначала я хотел бы ее прочитать. Я уже обратился с просьбой к одному немецкому издателю, который обещал мне эту вещь разыскать. Если этот текст вообще существует. Мистификаторов сейчас очень много. Возможно, журналисты специально разыграли случайное совпадение. Литератор такой существовал, но писал ли он "Лолиту"? Уже сейчас в газетах появляется много глупостей на эту тему, в одной, например, было написано, будто Набоков и фон Лихберг жили вместе. Как это понимать? Они жили в одном районе Берлина, не вместе. И они не были знакомы. Я хорошо знаю историю нашей фамилии, нашей семьи и никогда не слышал и не встречал эту фамилию. Кроме того, отец не читал по-немецки, он знал некоторые термины, но немецкой литературы в оригинале и немецких газет не читал. Невероятно, чтобы он видел эту вещь, тем более что она вышла, когда Набоков был 17-летним юношей. Так что даже если это не мистификация, я сомневаюсь, чтобы тут была какая-нибудь связь.

Мы обратились за комментарием и к специалистам по творчеству Владимира Набокова.

Николай Мельников, преподаватель кафедры теории литературы МГУ:

-Любовь зрелого мужчины к молоденькой девушке - сюжет, который был хорошо известен и до Набокова, и до этого немецкого автора. Кое-кто из любителей сюжетных совпадений уже называл роман Герберта Уэллса "Кстати о Долорес", который отчасти напоминает "Лолиту": у Уэллса герой после смерти жены влюбляется в собственную падчерицу Долорес. Роман Уэллса был написан в 1934 году, и вероятность того, что Набоков его читал, существует. Роман Уэллса намного слабее "Лолиты". Он вышел на двадцать лет раньше, но никому не приходило в голову обвинять Набокова в плагиате, дело ведь не в фабуле, мало ли в литературе бродячих сюжетов, а в том, как эта фабула подана. Скорее наоборот, Набоков стал жертвой плагиатов, это участь любого сильного писателя, который преодолел временные рамки и стал популярным. А то, что сообщение о второй "Лолите" получило такой резонанс, легко объяснимо. У литературоведов и набоковедов сейчас идей нет, есть одна схема - это сопоставление, сличение. Набоков и Гомер, Набоков и Достоевский. Вообразить себе, что писатель сам мог до чего-то дойти, докопаться, почему-то сложно. Шанс доказать, что Набоков вещь фон Лихберга читал, кажется минимальным. Но даже если найдутся какие-то совпадения, это ничего не означает. У Достоевского в "Преступлении и наказании" действовал персонаж по имени Лужин, но никто не обвинил Набокова в том, что у него есть герой с тем же именем, которое вынесено даже в заглавие.

Владимир Крижевский, ведущий научный сотрудник Литературного музея:

- В 1910 году Набоков еще мальчиком был отвезен отцом в Берлин, чтобы вылечить зубы, и очень быстро выучил разговорный немецкий, но читать по-немецки он так никогда и не научился. В следующий раз писатель попал в Берлин уже в 1921 году, то есть спустя пять лет после выхода "Лолиты" фон Лихберга. Скорее всего к тому времени об этой вещи просто давно забыли. К тому же в литературной жизни Германии Набоков участия не принимал. Знакомство с второразрядным писателем в то время, когда в Германии гремели Генрих Манн, Томас Манн, Генрих Гессе, маловероятно. Известно другое - Набокову могли попасть в руки записки Зигмунда Фрейда, где среди прочего есть и история одного фрейдовского пациента - странного русского, который был влюблен в девочку. Фрейд приводит в своих записях и дневник этого человека. Так что скорее всего именно это и было источником "Лолиты". Одним из возможных источников, конечно. Кстати, сам Набоков Фрейда не переносил и говорил, что терпеть не может трех докторов - "Доктора Чехова, доктора Фрейда и доктора Живаго".



Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N3435 от 23 марта 2004 г.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков



Процитировано 1 раз

Набокова обвиняют в плагиате

Суббота, 03 Мая 2008 г. 21:19 + в цитатник

ВОКРУГ СЕНСАЦИИ

«ЛОЛИТА», ДЕТОЧКА, ТЫ ЧЬЯ?

КаЛолита – героиня одноимённых фильмов по роману В. Набокова «Лолита»к уже сообщала «ЛГ», в Германии найдена неизвестная ранее повесть берлинского писателя Хайнца фон Лихберга «Лолита». Не только название, но и сюжет и идея произведения совпадают с «Лолитой» Владимира Набокова. Также совпадают коллизии его произведения «Приглашение на казнь» с коллизиями романа Франца Кафки «Процесс». Набоков отрицал, что ему был известен роман Кафки до написания «Приглашения». Мы обратились к отечественным литераторам с вопросом: как вы относитесь к тому, что Набоков (сознательно или нет) произвёл заимствование?

Николай АНАСТАСЬЕВ, литературовед

К сожалению, лишён возможности сколько-нибудь основательно судить, поскольку рукописи не видел. А если речь идёт просто о совпадении сюжета, то это вещь в истории литературы (на самых её вершинах) известная. И ничего удивительного или сенсационного в этом нет. Слишком хорошо известен тот факт, что Шекспир позаимствовал сюжеты всех своих самых известных произведений. В том, что я читал по поводу «Лолиты», улавливается намёк на плагиат. Но у Набокова слишком хорошо была развита фантазия, чтобы брать чужое. В «Даре» уже содержится в одном абзаце сюжет будущей «Лолиты».

Александр ТКАЧЕНКО, писатель, генеральный директор Русского ПЕН-центра

Я считаю, что это абсолютная ложь. Набоков настолько самостоятельная величина, что не мог заимствовать в том смысле, как это сейчас подаётся. Это несерьёзно. Я Набокова прочитал всего и в этом уверен. А какие-то совпадения – это «ножницы» великих художников – в какой-то точке их «режущие кромки» сходятся с другими писателями, а в остальном – расходятся. Посмотрите на наследие Пушкина. Он заимствовал и темы, и сюжеты у античных и зарубежных писателей – и что? Он неоригинален?

Происходит сознательная очередная дискредитация русского писателя, пришедшего с Запада. Это входит в систему разрушения демократических ценностей. Кому это надо – не знаю. Я к этому отношусь с презрением.

Игорь ВОЛГИН, литературовед

Думаю, не имеет ни малейшего смысла мучиться над мрачной загадкой – читал ли Набоков рассказ Хайнца фон Лихберга или слыхом о нем не слыхивал. Для писателя такого класса, как автор «Приглашения на казнь», немецкая «Лолита» могла послужить просто «чёрной вороной на белом снегу» (зрительный образ, из которого, как известно, возникла суриковская «Боярыня Морозова»). Можно ли укорять Шекспира за то, что он использовал для своих «Ромео и Джульетты» историю, довольно известную? Вообще любовная коллизия в «Лолите» – не бог весть какая находка, это, можно сказать, мировой сюжет, притом довольно банальный. Весь вопрос в том, как это написано. Набоков – он и в Африке Набоков. И сколь бы (положим) талантлив ни оказался фон Лихберг, он Набокову не соперник.

Кстати, об опасности параллелей. Одно время было чрезвычайно модным сравнивать подвиги Гумберта Гумберта с известным ставрогинским грехом (глава, изъятая из «Бесов»). Но ведь это – при всём формальном совпадении – абсолютно несопоставимые вещи! Для профессионального сладострастника Ставрогина, который испытывает к Матрёше скорее некоторую брезгливость, нежели вожделение, «поступок с отроковицей» – такое же теоретическое преступление, как и убиение Раскольниковым старухи-процентщицы. Главное для обоих теоретиков – «преступить черту». Русский барин Ставрогин, в отличие от всецело порабощённого своей страстью американского профессора (не будем – в сравнительном плане – оценивать их мотивы), проводит моральный эксперимент. Ну да, наверное, Набоков читал главу «У Тихона». При чём тут Достоевский?

Алексей ШОРОХОВ, критик

Произошедшее меня ничем не удивляет. Иное дело, если бы нашли рукопись другого романа «Война и мир»… А так… «Лолита» – западный роман, созданный писателем в традициях его новой родины. Сомневаюсь, чтобы роман немецкого автора оказался стилистически сильнее набоковского. Ну а если такое заимствование действительно имело место, что ж, Набоков поступил по-набоковски.

Николай ПЕРЕЯСЛОВ, критик, литературовед

Всё это не доказано и недоказуемо. В одном из его ранних романов «Дар» есть такой эпизод: отчим героя говорит, что если бы был писателем, то написал бы роман на следующий сюжет. И пересказывает сюжет «Лолиты». Значит, либо сама эта тема курсировала в то время, либо Набоков ею с кем-то делился… И кто у кого заимствовал – установить уже вряд ли возможно. Подобные споры, как и вокруг авторства Шолохова или Гомера, не отменяют самих произведений. Мне, жителю XXI века, в общем, всё равно, Гомер ли написал «Илиаду» или кто-то другой. Важно, что существует произведение, ценное само по себе. Как и «Тихий Дон».

Сергей ШАРГУНОВ, прозаик, критик

Сюжеты, как и идеи, носятся в воздухе. Джеймса Джойса нельзя назвать родоначальником «потока сознания» и точно так же Шекспира – плагиатором античных драм. Лев Толстой говорил, что смысл любой книги не в той или иной коллизии, а в нравственном отношении автора к действительности. И в своеобразии языка, добавим мы. «Лолита» – многомерное, многоплановое произведение, мистификация читателя через бульварную интрижку. Игра имён, игра созвучий, сердечная игра, сюжетные повороты, заканчивающиеся блистательными тупиками, – за всё это «Лолиту» будут читать через сто лет, а не по той причине, что одышливый похабник преследует юную Долорес.

Не хочу выступать с чисто охранительных позиций. Возможно, что текст, написанный немцем, был читабелен, а то и талантлив (тем более сам сюжет заманчив), но после Первой мировой автору просто не позволили встретиться с читателем. Сообщают, автор был подвергнут остракизму, как один из пособников рейха. Значит, вполне вероятно, Набоков налетел стервятником, подхватил «плохо лежавшую» заготовку и вознёс ее к лазури искусства во всю мощь своих крыл. Что ж, ситуация этически скользкая, но известная. В своё время малоподвижный Гончаров не мог простить динамичному Тургеневу воровства замысла «Отцов и детей»…

http://old.lgz.ru/archives/html_arch/lg152004/Polosy/art6_3.htm

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Набокова обвиняют в плагиате

Суббота, 03 Мая 2008 г. 21:11 + в цитатник

http://old.lgz.ru/archives/html_arch/lg142004/Tetrad/art14_2.htm

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРИДУМАЛ «ЛОЛИТУ»

Михаел МААР

ГЕРМАНИЯ
Уже который день не затихают страсти вокруг статьи, опубликованной в немецкой газете «Frankfurter Algemeine», утверждающей, что у знаменитой набоковской «Лолиты» была предшественница. Высказывается множество различных и зачастую противоречивых мнений. «ЛГ» публикует оригинальный текст статьи, основная мысль которой: не будь гения Набокова, возведшего эту историю в ранг большой литературы, вряд ли кто сегодня вспомнил бы о немецком авторе, придумавшем скандальный сюжет. Но может быть, стоит поставить вопрос и несколько иначе: а создал бы свой роман Набоков, не придумай этот сюжет и его героиню малоизвестный немецкий автор?

16 марта 1951 года немецкая газета «Любекские известия» сообщила о смерти одного из самых прославленных и успешных своих сотрудников – фельетониста Хайнца фон Эшвеге-Лихберга. Но минуло полстолетия, и от его былой славы и известности не сохранилось ровным счётом ничего. Сегодня этого имени не найти ни в литературных архивах, ни в словарях. А единственная Энциклопедия авторов, в которой он упомянут, наделала кучу ошибок и даже оттяпала у Лихберга целых двадцать лет жизни.

Свои статьи в газете знаменитый журналист подписывал так: Хайнц фон Лихберг, однако имя, данное ему при рождении, было другое – Хайнц фон Эшвеге. Тем не менее псевдоним имел полное право на существование, поскольку владелец его происходил из гессенского дворянского рода фон Эшвегов, чьи владения были расположены вокруг горы под названием Лихберг.

Отец Хайнца имел чин старшего лейтенанта инфантерии, и его единственный сын, унаследовавший фанатическую любовь к лошадям, в Первую мировую войну служил в кавалерии в чине офицера. Другой большой любовью молодого фон Эшвеге была литература. В 1916 году он напечатал в дармштадтском издательстве «Falken» сборник из пятнадцати рассказов под общим заголовком «Проклятая Джоконда». Герой одного из этих рассказов, немолодой интеллектуал, отправляется в путешествие за границу и там влюбляется в юную, едва начавшую расцветать девочку-подростка (этакий нераскрывшийся бутончик) – дочь владельца пансиона, где герой снимает комнату. Девочку зовут Лолита, и это имя становится названием рассказа. Юная Лолита в конце повествования умирает, и пройдёт более сорока лет, прежде чем её имя и её история возродятся и буквально потрясут мировую общественность. Пятнадцать лет из этих сорока Хайнц фон Лихберг жил в Берлине, где в это же время жил и Владимир Набоков, снискавший себе впоследствии романом «Лолита» мировую славу.

После Первой мировой войны Лихберг стремительно делает себе имя в журналистском мире. Он без устали пишет репортажи и фельетоны, между делом публикует небольшой томик стихотворений. И всё-таки популярность у читателей он приобретает благодаря своим ироническим заметкам и фельетонам, а также путевым очеркам. В 1929 году Лихберг пишет репортаж о трансатлантическом полёте на дирижабле. Эти его документальные заметки «На дирижабле вокруг света», снабжённые целой серией фотографий, где красуется «меланхоличного вида франт», как назовёт позднее автора повествования один из его современников, ещё и сегодня можно купить в букинистических лавках.

В начале тридцатых годов Лихберг чрезвычайно увлёкся политикой. Конечно, сегодня его мало кто помнит, но голос его в записи на радио сохранился: он звучал в эфире и 30 января 1933 года, когда Гитлер стал рейхсканцлером, и во время факельного шествия СА к Рейхстагу. Вместе с штурмбаннфюрером СА Вульфом Блейем он наблюдал бесконечный людской поток, приветствовавший фюрера, и давал комментарии.

В мае 1933 года Лихберг вступает в ряды национал-социалистической партии и очень скоро становится руководителем одного из подразделений газеты «VЪlkischen Beobachters». Однако уже через год выяснилось, что для наци журналист политически недостаточно надёжен. В феврале 1934 года в редакцию приходит письмо, в котором говорится о его более чем «странной культурно-политической позиции»: в одной из своих театральных рецензий Лихберг подверг критическому разбору нацистскую пьесу. Вследствие чего Лихберга отстраняют от должности, и он остаётся в редакции лишь в качестве автора крохотных заметок. О том, что известному к тому времени журналисту приходится пробавляться лишь литературными пустячками, говорят даже сами названия этих вещей: «Немного весны, немного любви», «Мауси и вкус орехового крема». Мауси звали супругу рассказчика (Лихберг был женат с 1921 года), и драматической завязкой данного произведения явилась самовольная покупка сей дамой летнего домика. На ту же тему была следующая статья, только на этот раз своевольную женщину звали Лили, и спор шёл вокруг того, как лучше потратить миллион, выигранный супругами в лотерею.

В 1935 году Лихберг делает ещё одну попытку заявить о себе как о серьёзном литераторе но кроме юбилейного сборника, вышедшего два года спустя, ему так ничего и не удаётся больше напечатать. В конце 1937 года, в тот же отрезок времени, когда Владимир Набоков покидает Германию, Хайнц фон Лихберг прощается со своими читателями и принимается делать карьеру в службе безопасности вермахта. К 1943 году он уже служил во втором отделе абвера.

В феврале 1944 года по заданию начальства он отправляется в Париж, город, откуда четыре года назад, незадолго до гитлеровской оккупации, буквально с последним пароходом уехал в Америку Владимир Набоков. Там, в Америке, Набоков напишет свою «Лолиту», произведение, не будь которого, о Лихберге никто бы никогда и не вспомнил.

Из английского плена бывшего вояку, несмотря на его довольно высокий чин, освободили через год после окончания войны: никакого существенного обвинения ему предъявить не удалось. Он уехал в Любек, город, где происходили события, описанные им в автобиографической статье о лотерее и выигранном супругами миллионе, и снова начал пописывать статьи в местной прессе. А спустя пять лет, 14 марта 1951 года, после непродолжительной болезни Хайнц фон Эшвеге умер.

Брак его так и остался бездетным: дворянский род фон Эшвегов закончился вместе со смертью автора первой «Лолиты». Имя Эшвегов кануло бы в Лету, если бы не Владимир Набоков. Писатель использовал в своём романе тот же материал, что и немецкий журналист. Однако именно Набоков, и только он, возвёл эту историю в ранг изящной словесности и сделал фактом литературы.

Перевод с немецкого
Ирины ТОСУНЯН

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков

Бахтин М.М. Собрание сочинений. Т. 6: Проблемы поэтики Достоевского

Суббота, 03 Мая 2008 г. 19:06 + в цитатник

Проблемы поэтики Достоевского

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского.

Бахтин М.М.
Собрание сочинений. Т. 6: Проблемы поэтики Достоевского.
М.: Языки русской культуры, 2002

Наконец-то мы дождались академического издания наиболее значительного и самого известного труда Михаила Бахтина – «Проблемы поэтики Достоевского». Возможно, это вообще самый значительный труд в мировом литературоведении, посвященный творчеству великого русского писателя. Помимо канонического текста в том вошли связанные с книгой о Достоевском черновики и записные книжки, впервые публикуемые в полном объеме, а также несколько статей Бахтина, связанных с темой книги. Очень содержательны подробные комментарии С.Г.Бочарова, Л.А.Гоготишвили и И.Л.Поповой, занимающие треть тома. Имеются здесь также именной и предметный указатели, сильно облегчающие работу с томом. В комментариях изложена подробная творческая история книги. Как отмечает в предисловии к книге сам Бахтин, Достоевский «создал, по нашему убеждению, совершенно новый тип художественного мышления, который мы условно назвали полифоническим». Интересно, что толчком для работы над книгой послужил заказ итальянского издательства «Эйнауди» большой статьи о Достоевском. Та статья так и не была издана, зато появилась книга о поэтике Достоевского, переведенная на многие языки, в том числе на итальянский. Комментаторы подчеркивают, что книга, впервые изданная в 1963 году (издание 1929 года называлось «Проблемы творчества Достоевского»), появилась «на историческом повороте и сама стала свидетельством о повороте. Исторически не случайным было явление этой книги вслед за повестью Солженицына в самом конце 1962 года. Оба события открывали совершенно новый для советской общественной жизни и научной мысли тех лет уровень свободы и предъявляли общественному сознанию и гуманитарной мысли новые требования». Бахтин сетовал: «Научное сознание современного человека научилось ориентироваться в сложных условиях “вероятностной вселенной”, не смущается никакими “неопределенностями”, а умеет их учитывать и рассчитывать. Этому сознанию давно уже стал привычен эйнштейновский мир с его множественностью систем отчета и т.п. Но в области художественного познания продолжают иногда требовать самой грубой, самой примитивной определенности, которая заведомо не может быть истинной». Поэтому, по крайней мере при чтении и исследовании Достоевского, по мнению Бахтина, монологический подход должен смениться диалогическим и полифонией. В комментариях к книге цитируется выступление Бахтина перед подмосковными учителями, где он дал наиболее популярное объяснение идеи полифонического романа на примере конкретных образов: «Достоевский – самый ненаивный. Все видел и понимал. Гоголь в “Выбранных местах” наивен очень. Толстой любовался многим, Достоевский ничем не любовался и только искал. Искал и религиозно, слишком трезвый ум, чтобы до конца поверить… “Преступление и наказание”: кто прав? Раскольников не прав, но права ли Соня? Все-таки то, что она говорит, это жалкий лепет перед требованиями к человеку и к миру Раскольникова. Индивидуализм, воля к власти, насилие, жертвенность – все переходит одно в другое… “Братья Карамазовы”: кто убил? Все убили, нельзя сказать, кто убил. Иван убил в идее, только в идее, но не хотел. Смердяков так понял его, но он неточно понял, понял наполовину. Дмитрий хотел и, вероятно, убил бы, но что-то остановило его или кто-то остановил, Бог его остановил, как он понимает. Алеша? Ведь понимал же он братьев и упустил их, не сделал всего, оглушенный соблазном несбывшегося чуда… Нельзя сказать, кто убил – каждый за всех и перед всеми виноват, как учит Зосима».
Бахтин доказывал, что в творчестве Достоевского истина разделена между многими персонажами, а всей правды не знает никто.
Интересно, что в черновых фрагментах, не вошедших в окончательный текст, впервые заявлена проблема «культурно-исторической телепатии», под которой Бахтин понимал «передачу и воспроизводство через пространства и времена очень сложных мыслительных и художественных комплексов… без всякого уследимого реального контакта. Кончик, краюшек такого органического единства достаточен, чтобы развернуть и воспроизвести сложное органическое целое, поскольку в этом ничтожном клочке сохранились потенции целого и лазейки структуры (кусочек гидры, из которого развивается целая гидра и др.)». Это очень верная мысль. Ведь на практике совпадение или отчетливая близость слишком сложных культурных комплексов, которые не могут быть следствием независимого параллельного развития, проистекают из опосредованного знакомства, через третий культурный источник-посредник. И в этом посредническом тексте уже должно быть представлено достаточно элементов структуры явления, чтобы повторить его в иной культурной традиции. Это методологическое положение Бахтина чрезвычайно важно для интертекстуальных исследований.

 (271x407, 24Kb)
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА

Наседкин Н.Н. Достоевский. Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2003

Суббота, 03 Мая 2008 г. 18:58 + в цитатник

Все о Достоевском


Наседкин Н.Н.
Достоевский. Энциклопедия.
М.: Алгоритм, 2003

Перед нами – весьма ценное пособие по биографии и творчеству одного из великих русских писателей. Как справедливо отмечает в предисловии автор, известный специалист по творчеству Достоевского Николай Наседкин, «о Достоевском писаны тысячи книг, мириады». Но составителю энциклопедии удалось сконцентрировать главное, что написано об авторе «Идиота» и «Братьев Карамазовых», в сравнительно небольшом объеме в 800 страниц. Энциклопедия состоит из трех типов статей. Во-первых, это статьи практически обо всех произведениях Достоевского, как написанных, так и только задуманных. Во-вторых, в книге есть статьи о более чем 530 основных персонажах Достоевского (всех персонажей – не одна тысяча). И в-третьих, в энциклопедию вошли статьи о людях, так или иначе связанных с Достоевским, а также о писателях, мыслителях, общественных деятелях, повлиявших на творчество Достоевского. Сюда также относятся статьи, описывающие населенные пункты, учреждения (например, Главное инженерное училище) и издания, связанные с жизнью писателя, а также некоторые понятия, встречающиеся в произведениях Достоевского или имеющие сугубую важность для его жизни и творчества (например, «почвенничество» или «стушеваться»). Соответственно вся энциклопедия разделена на три раздела – «Произведения», «Персонажи» и «Вокруг Достоевского». Замечу, что это нарушает традицию энциклопедий, где статьи обычно помещаются в едином алфавитном порядке, без разбивки на разделы. Расположение же статей по разделам только затрудняет поиск, поскольку человек не всегда может точно знать, например, идет ли речь о персонаже или о живом человеке. Зато школьникам пользоваться словарем, безусловно, удобно. Прочитав статью о соответствующем произведении, главное содержание которой – подробный пересказ содержания и в начале которой обозначены его основные персонажи, а затем ознакомившись со статьями о персонажах, можно обойтись без полного, от корки до корки, чтения «Идиота» или «Преступления и наказания». Признаемся себе, что большинство учащихся эти романы все-таки не читают. Так пусть хоть достаточно подробно узнают об их содержании хотя бы из энциклопедии.
К сожалению, в книге нет статей о таких весьма значимых для Достоевского понятиях, как «христианство» и «социализм». Это произошло потому, что автор исходит из следующего принципа построения энциклопедии – «издание носит чисто информативный и максимально объективный характер – никакой полемики, никаких оценок, никаких спорных гипотез, никаких похвал или порицаний чужим текстам». Отсюда, как водится, проистекают как достоинства, так и недостатки энциклопедии. К несомненным достоинствам надо отнести то, что Наседкину удалось разместить максимум информации в минимуме объема. В энциклопедии совсем нет «воды», и написана она простым, доступным языком, без какого-либо налета ложного академизма или нарочито усложненной терминологии. Однако отсутствие специальной статьи о поэтике Достоевского, равно как и стремление совсем уж избавиться от «гипотез», на мой взгляд, несколько обедняет энциклопедию. Во-первых, «бесспорных гипотез» не бывает в принципе. Бесспорная гипотеза – это твердо установленный факт. Во-вторых, даже и многим бесспорным фактам из сферы литературных влияний и взаимосвязей в энциклопедии не нашлось места. Например, в статье об Аполлоне Майкове стоило бы упомянуть, что его поэма «Приговор» послужила важным источником легенды о Великом Инквизиторе. А среди писателей, повлиявших на Достоевского, был и знаменитый маркиз де Сад, неоднократно упоминающийся и в произведениях, и в письмах Федора Михайловича (следы этого влияния можно обнаружить в «Братьях Карамазовых» и в «Бесах», да и сама максима «Если Бога нет, то все дозволено» вполне десадовская). Но это частности. Энциклопедия Наседкина при всей ее объективности – вещь авторская, и автор волен отбирать для нее те или иные персоналии и останавливаться только на тех литературных влияниях, которые он сам считает значимыми. К ценным наблюдениям Наседкина стоит отнести мысль о том, что в «Идиоте» главный герой безуспешно пытается сделать выбор между представительницами двух типов красоты – инфернальной, стремящейся к саморазрушению Настасьей Филипповной и не менее гордой, но «сердечной» Аглаей Епанчиной. А в образах Свидригайлова и Раскольникова автор энциклопедии обнаруживает связь с героем повести Гюго «Последний день приговоренного к смерти» – все трое в последние минуты жизни (Раскольников – в последние минуты свободной жизни – идя с повинной) пробегают глазами по вывескам на лавках – символ материальных благ, которых они лишаются.

 (340x476, 27Kb)
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
БИБЛИОТЕКА

Ирина Сироткина. Классики и психиатры

Суббота, 03 Мая 2008 г. 18:02 + в цитатник
Независимая газета
Ольга Балла

Гипоманиакальные состояния с насмешкой

Гений – диагноз, болезнь – полнота жизни

Каждому классику найдется свой диагноз.
Николай Скадовский. Безумный. 1883. Иркутский областной художественный музей им. В.П.Сукачева, Иркутск

Ирина Сироткина. Классики и психиатры: Психиатрия в российской культуре конца XIX – начала ХХ века/ Перевод с английского. – М.: Новое литературное обозрение, 2008. – 272 с.

«Невыносимо видеть, – раздражался в конце позапрошлого века немецкий психиатр Пауль Юлиус Мебиус, – как лингвисты и другие кабинетные ученые судят человека и его действия. Они и понятия не имеют, что, кроме морализирования и среднего знания людей, требуется еще нечто». И настаивал: «Без медицинской оценки никого понять невозможно».

Господин профессор не был одинок ни в своем негодовании, ни в своей уверенности. Скорее напротив – чрезвычайно типичен. Была целая эпоха в истории психиатрии (совсем недолгая в историческом масштабе: всего-то с конца XIX века до первых десятилетий ХХ, зато героическая и в своем роде счастливая): время искренней веры во всесилие науки вообще и молодых наук – например, психологии с психиатрией – в особенности; в возможность без остатка и окончательно объяснить человека естественно-научными средствами.

Тогда-то и расцвел особенный жанр медицинской литературы: патографии (честь изобретения термина принадлежит тому же Мебиусу) – объяснение особенностей творчества великих их болезнями, реальными или предполагаемыми. Публика зачитывалась.

Но ничего, ничего. Классики были в конце концов отомщены. «В ХХ веке психиатрическая аннексия творчества, – пишет историк науки Ирина Сироткина (Институт истории естествознания и техники РАН, Москва), – которая должна была означать превосходство медицинского знания над суждениями непрофессионалов, сама стала объектом изучения».

В своей книге, вышедшей на английском еще в 2001 году, Сироткина прослеживает раннюю, полную первооткрывательского энтузиазма историю взаимоотношений психиатрии с русской литературой. Она описывает диагнозы, которые специалисты-медики щедро раздавали тогдашним властителям дум: Гоголю, Достоевскому, Толстому, неминуемому Пушкину – который в силу исключительности своего положения на русском литературном Олимпе удостоился оценок, разных до противоположности: побывал и «идеалом душевного здоровья», и носителем «гипоманиакальных состояний с насмешкой», и «болезненным эротоманом гипергонадального типа». Рассказывает она и о далеко идущих проектах 1920-х годов, в которых предполагалось, например, всесторонне исследовать гениев в специальном научном институте и даже стимулировать их творческую деятельность с помощью психической болезни. Да, сейчас многое смешно. А ведь современников убеждало и захватывало.

Диагнозы ставили и обществу в целом. Социально-политические проблемы естественно было обсуждать в терминах «здоровья нации». Психиатры-радикалы считали, что «проблемы с душевным здоровьем вызваны репрессивным режимом, при котором активные люди не могут проявить себя» и, «не находя выхода своим альтруистическим стремлениям», «становятся жертвами внутреннего конфликта» – и «видели единственный выход из положения в реформах, ведущих к политической и личной свободе». Консерваторы же – соглашаясь, что общество больно «неврастенией», – считали ее, однако, следствием локальных причин: «переутомления, недоедания, невежества», и рекомендовали в качестве терапии «психогигиену, правильное воспитание молодежи, закалку воли». Что характерно – и те и другие считали показателем «здоровья нации» не что иное, как литературу, и «иллюстрации упадка, вырождения, душевного недуга, утраты идеалов» черпали именно из нее. А уж после революции психиатры изо всех сил «помогали новому обществу скидывать с пьедесталов прежних богов» – от Иисуса Христа до того же многострадального Пушкина – доказывая, что те были всего-навсего душевнобольными.

Однако сводить всю эту историю исключительно к экспансии самоуверенной психиатрии во все мыслимые области жизни было бы несправедливым упрощением. Сироткина этого и не делает. Напротив – она показывает и другую сторону процесса, может быть, менее явную.

Русское общество (да и не только русское – вспомним хотя бы всеевропейскую популярность и убедительность идей Ломброзо!) чувствовало в языке психиатрии особенную проницательность и точность – хотя бы уже в силу его новизны. Потому-то оно и стремилось выговорить, прояснить именно этим языком все, что считало для себя важным.

Творчество попадало в категорию важного, как мало что другое – романтический культ художника и искусства, которым жил весь XIX век, оставался еще в силе; а о важности литературы в литературоцентричной России и говорить нечего. В некотором смысле оно само напрашивалось на психиатрическое толкование. И не только потому, что и сами знаменитости были не прочь представить себя ради пущей интересности людьми «не от мира сего»: такое ведь не во всякую эпоху кажется интересным. После Ницше, пик популярности которого в России как раз пришелся на рубеж веков, само понятие «болезни» приобрело новые содержания: она перестала быть только злом и разрушением и стала показателем силы духа и даже стимулом «наибольшей полноты и амплитуды жизни».

На самом деле книга, конечно, не о том, как самоуверенные психиатры надеялись уместить в рамки своей дисциплины беззаконную комету художественного творчества. Точнее, не только об этом. Она – о взаимодействии смыслов. О том, что в каждую из эпох определенные объяснения фактов оказываются в своем роде неизбежными. В них есть потребность – и им верят до тех пор, пока эта потребность не сменится другой. И то, что было убедительным, начнет казаться нелепым, огрубляющим, тупиковым, смешным: какими и кажутся нам сейчас психиатрические интерпретации русской литературы. Что-то еще скажут потомки о наших интерпретациях?

А творчество и гениальность, разумеется, благополучно ускользают от всех толкований – и от этих тоже. Но ведь им так и положено.


Опубликовано в НГ-ExLibris от 20.03.2008
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/koncep/2008-03-20/10_diagnoz.html
 (207x299, 31Kb)
Рубрики:  БЕЗ РУБРИКИ


Понравилось: 1 пользователю

Ирина Сироткина. Классики и психиатры - 2008

Суббота, 03 Мая 2008 г. 17:47 + в цитатник
Притязания психиатров

Ирина Сироткина. Классики и психиатры: Психиатрия в российской культуре конца XIX - начала ХХ века. - М.: НЛО, 2008.

Несмотря на то, что психиатрия как медицинская наука сформировалась в конце XVIII - начале XIX века, интерес психиатров к писателям и их произведениям стал наиболее остро проявляться на рубеже XIX и XX веков. Почему это произошло именно тогда? Ирина Сироткина дает ответ уже на первых страницах книги, и с ней трудно не согласиться: "Писатель сделался центральной фигурой русского общества, и психиатры использовали это для того, чтобы повысить статус собственной профессии". И недаром знаменитый русский психиатр Сикорский призывал в те годы "снять таинственный покров с великого человека", вполне оправданно рассчитывая на интерес не только профессионалов, но и всего общества. Правда, строго говоря, подобная тенденция наблюдалась не только в России: немецкий ученый Мёбиус, утверждая, будто "без медицинской оценки никого понять невозможно", жаловался, что "невыносимо видеть, как лингвисты и другие кабинетные ученые судят человека и его действия. Они и понятия не имеют, что кроме морализирования и среднего знания людей требуется еще нечто".

"Нечто" оказалось не чем иным, как распределением писателей по нозологическим единицам, причем в качестве "материала" использовались не только факты реальных человеческих биографий, но и "истории болезни" литературных персонажей, в которых психиатры видели проявление персональных (по большей части психопатологических) свойств их создателей. Так возник специфический психиатрический жанр - патография, то есть жизнеописание выдающихся писателей посредством изучения их мнимых или подлинных душевных болезней.

Именно через анализ этого жанра Ирина Сироткина предприняла попытку рассмотреть историю отечественной психиатрии, начиная с того момента, когда психиатрия в России XIX века приобрела самостоятельные, в значительной степени независимые от зарубежного влияния черты, и вплоть до того времени, когда притязания психиатров на выход за пределы собственно медицинского поля не разбились об идеологические установки, ставшие определяющими в середине ХХ века.

Первоначально книга была написана и издана на английском языке и только потом была - автором же - переведена на русский. Английское издание, выполненное "The Johns Hopkins University Press" в 2002 году, получило приз Ассоциации современных языков за лучшую работу в области славянских языков и литературы. Зарубежный же читатель в массе своей мало знаком с историей российской психиатрии (да и русскую литературу даже "продвинутый" читатель знает крайне ограниченно, обходясь обычно тем, что к "Толстоевскому" прибавляется тот или иной автор), и, видимо, это послужило причиной того, что значительный объем книги занимают развернутые биографии тех отечественных психиатров, которые не только внесли свою лепту в медицинскую науку, но и отметились в качестве патографов - Владимира Чижа, Николая Баженова и других.

Патография прошла долгий и трудный путь. От анализа в работах Чижа таких классиков, как Достоевский, Пушкин, Гоголь, Тургенев, выпущенных в свет в самом начале ХХ века, до творений нашего современника Руднева, не являющегося, впрочем, психиатром и описавшего личность Маяковского исходя из положения о застревании "великого пролетарского поэта" на анальной стадии развития. Многие полуанекдотические трактовки патографов могли бы остаться в истории как обычные попытки получить известность любым путем, однако некоторые из действительно профессиональных российских психиатров, уверенные в правильности выбранного метода, потерпели поражение не в научной полемике со своими противниками, а в столкновении с государственной машиной. Намерения через психиатрический анализ великих писателей получить типичную картину гениальности и даже основать институт Гениальности (во многом схожий с германским Обществом расовой гигиены) были решительно пресечены. Идея психиатров, будто "новому обществу" нужно как можно больше гениев, разбилась об установку творцов этого общества на посредственность.

К тому же отечественные патографы, как и их зарубежные коллеги (среди которых были такие выдающиеся психиатры, как Карл Ясперс), были вынуждены корректировать свои исследования по мере развития психиатрии как науки. Кроме того, им приходилось искать новые объяснительные модели по мере развития самой литературы, что с особенной силой проявилось в начале ХХ века. Патографы искали свой собственный способ прочтения художественных произведений, в котором главным был поиск биографических деталей, намеков на болезнь. Как справедливо отмечает автор, патографы не только хотели объяснить творчество болезнью, они в процессе анализа литературного текста редуцировали произведение к симптому.

Представляется, что патография как психиатрический жанр в настоящее время вряд ли может восстановить то свое значение, которое имело место в прошлом. Падение престижа писателя сделало свое дело. Писатели перестали быть не только властителями дум, они утратили и право сказать о себе вслед за Герценом: "мы не врачи, мы - боль". Автор приводит блестящее высказывание Томаса Манна: "Дело в том, кто болен, кто безумен, кто поражен эпилепсией или разбит параличом - средний дурак, у которого болезнь лишена духовного и культурного аспекта, или человек масштаба Ницше, Достоевского". Восстание масс давно сделало главным действующим лицом среднего дурака, разве что умеющего придать себе некую интересность и скандальность, что, несомненно, делает его более медийным и любопытным для публики.

Как патографы прошлого следовали закрепленным литературной критикой стереотипам общественного мнения, так и вероятные патографы будущего будут следовать стереотипам массового сознания, формируемого уже не литературной критикой, а специалистами по пиару и массовым коммуникациям. Другое дело, что в этом новом мире границы между патологией и нормой размыты и осознаются еще слабее, чем они осознавались на заре психиатрии и патографии.

Рубрики:  БЕЗ РУБРИКИ

В Сибири нашли считавшуюся утерянной запись о венчании Достоевского

Четверг, 01 Мая 2008 г. 20:54 + в цитатник
22 апреля, 16:50

Раскрыта любовная тайна Достоевского Сибирские архивариусы обнаружили метрическую книгу, в которой содержится запись о венчании в феврале 1857 года известного писателя Федора Достоевского с Марией Исаевой.

Напомним, что в 1849 году Военный суд приговорил Достоевского, в частности, за распространение "преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского" к расстрелу. Однако наказание для великого писателя заменили на восемь лет каторги, затем - на четыре года.

В 1854 году за хорошее поведение Достоевский был освобожден от каторги в Тобольске и отправлен рядовым в 7-й Сибирский линейный батальон. Служил он в крепости в Семипалатинске и дослужился до лейтенанта. Здесь у него начался роман с Марией Дмитриевной Исаевой. В тот момент, когда писатель увидел свою будущую возлюбленную, она была супругой безработного пьяницы. Человека, который в свое время был чиновник по особым поручениям. Вскоре после смерти которого, в 1857 году, Достоевский женился на 33-летней вдове.

"Эта метрическая книга Одигитриевской церкви города Кузнецка за 1857 год считалась утерянной, поскольку после Октябрьской революции 1917 года такие документы отбирали у приходов. Кроме того, бытовала версия, что книга могла сгореть во время пожара 1919 года, произошедшего в городе", - сказал представитель пресс-службы управления Росрегистрации по Кемеровской области.

Осложняло поиски и то обстоятельство, что нынешняя Кемеровская область в разное время входила в состав как Томской губернии, так и Новосибирской области. Соответственно, метрическая книга передавалась из одного архива в другой. При этом, пытаясь систематизировать документы, архивариусы "перешивали" их - тогда в одном томе оказывались собранными книги за несколько лет.

"Только во время последней технической обработки новосибирские специалисты вновь разделили перешитые книги и обнаружили столь ценную для историков и литературоведов запись под номером 17 от 6 февраля 1857 года о венчании великого русского писателя Федора Достоевского и Марии Исаевой. После чего находку передали в Кузбасс", - сказал сотрудник пресс-службы.

Кроме метрической книги с записью о венчании Достоевского и Исаевой специалисты нашли книгу 1855 года, в которой зафиксирована смерть первого мужа Марии Исаевой - Александра Исаева. Предполагалось, что он скончался от болезни почек, однако, как теперь стало известно, он умер 4 августа 1855 года от чахотки,передает РИА "Новости".

Ценные исторические документы специалисты передали в литературно-мемориальный музей Достоевского в Новокузнецке, добавил сотрудник управления Росрегистрации.

http://news.rin.ru/news/161479/6/

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский

Сын Набокова опубликует роман отца

Четверг, 01 Мая 2008 г. 20:02 + в цитатник
Новости / Культура
25.04.2008 | 20:10
Сын Набокова нарушил волю отца
В литературном мире грянула сенсация. Сын Владимира Набокова решил опубликовать рукопись последнего романа своего отца. 

Вокруг этих таинственных бумаг, которые хранятся в швейцарском банке, вот уже 30 лет бушуют настоящие гоголевские страсти. Сам автор завещал уничтожить незаконченное произведение с рабочим названием «Подлинная Лаура». О его содержании знает лишь один человек — сын писателя, Дмитрий.

В интервью НТВ он рассказал о непростом решении нарушить волю отца и процитировал отдельные фрагменты загадочного романа. Их услышал корреспондент НТВ Сергей Морозов.

Об этом романе ходили самые невероятные слухи. Говорили, что он уже
уничтожен или вот-вот будет опубликован. Сейчас, кажется, дело действительно идет к публикации. Набоков перед смертью пожелал, чтобы этот роман никогда не публиковали, но, по словам одного из исследователей, 30 лет это практически и есть «никогда», так что воля писателя уже исполнена.

После смерти супруги Набокова Веры его сын Дмитрий, в прошлом оперный певец и автогонщик, является единственным хранителем этого романа. Он согласился приоткрыть несколько страниц рукописи, которая все эти годы пролежала в сейфе швейцарского банка.

Дмитрий Набоков, сын Владимира Набокова: «Он на карточках писал карандашом. Это замечательная вещь. Оригинальные выражения, слова, описания».

Название «Подлинник Лауры. Умирать смешно» было, наверное, единственным, что специалисты знали об этой книге. Теперь без всяких мистификаций сын писателя рассказывает, если это вообще можно сделать, о чем этот последний роман великого мастера.

Дмитрий Набоков, сын Владимира Набокова: «Многим будет трудно понять то, что происходит здесь, потому что здесь много отрывков и кусочков. Я могу вам другую вещь сказать, одну: главное действующее лицо — очень крупный, толстый человек, очень умный, блестящий ученый. Он все больше и больше стал думать о смерти и о том, что собой представляет смерть. Отчасти, но не только, но отчасти из-за отчаяния, в которое его приводило совершенно развратное поведение молодой жены».

Говорят, что тяжело больной писатель читал отрывки из романа персоналу больницы. Его сын никогда не приводил цитат из тайной книги, он говорит, что это все равно, что публиковать по частям. Лишь однажды, к столетию Набокова, он прочел несколько строк в американском университете. Вот они: «Исключительное строение ее костей сразу скользнуло в роман, стало тайным его скелетом и даже легло в основу нескольких стихотворений».

Известно, что Набоков так и не успел дописать «Лауру». Существует лишь 50 карточек. Так они и будут изданы — без переплета, чтобы читатель мог сам расположить их в своем порядке. Набоков писал, что этот роман ему приснился, и книга получилась потусторонняя, на грани жизни и смерти.

Дмитрий Набоков, сын Владимира Набокова: «Знакомая Лауры на станции железнодорожной говорит: вот книга, которая про тебя, ты прочтешь про собственную смерть. Это замечательная смерть. И эта сцена, мы думаем, совпадает с концом главной части книги, потому что приходит поезд, и одна из этих двух дам уезжает, а вторая, которая, может быть, представляет собой читателя, осталась одна. И никогда не узнает, что будет дальше».

Российский переводчик Набокова — «Лаура» и другие поздние романы написаны по-английски — Сергей Ильин говорил с человеком, читавшим последнюю рукопись Набокова.

Сергей Ильин, переводчик: «С его точки зрения никакой лишней славы Набокову это не принесет, а будет, скорее, убыток, потому что все-таки, повторяю, писал больной человек, уже не очень здоровый, и это не тот уровень Набокова, к которому мы привыкли».

В музее Набокова в Петербурге с нетерпением ждут публикации. В конце концов, говорят здесь, репутации Набокова-классика уже ничто не может повредить, а свидетельств о том, как работала его мысль в последние годы и дни, немного.

Татьяна Пономарёва, директор Музея Владимира Набокова: «Вера Алексеевна говорила, что главная тема творчества Набокова — потусторонность, как она это назвала. То есть, что там все-таки что-то происходит, как меняется сознание, как этот переход осуществляется. Набоков верил абсолютно в то, что сознание не кончается с физической смертью человека».

И как сказал сын писателя Дмитрий, «голос отца, который оживает в нем, когда он перечитывает его рукописи», недавно вновь заговорил с ним и дал согласие на публикацию этой последней рукописи.
http://news.ntv.ru/news/NewsPrint.jsp?nid=131051
www.ntv.ru

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Владимир Набоков


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1606 ... 36 35 [34] 33 32 ..
.. 1 Календарь