-Метки

advertising cats celebrities and kittens charles dickens exlibris grab grace j grave illustrators józef ignacy kraszewski james herriot knut hamsun magazines marcel proust postcards s. d. schindler selma lagerlöf soo beng lim tombe ursula le guin vintage white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ австрийская библиотека александр пушкин александр солженицын алексей герман белоснежка белые кошки библиотека "дн" библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии вася ложкин вениамин каверин воспоминания григорий чхартишвили давид самойлов даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк журналы иван ильин иван тургенев игорь глазов избранная зарубежная лирика иллюстраторы илья эренбург историческая библиотека йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки лев толстой литературные памятники марсель пруст мартин гарднер мастера поэтического перевода мемуары михаил булгаков михаил лермонтов некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай гоголь нобелевская премия обложки книг осип мандельштам открытки памятники письма поэтическая россия пространство перевода реклама ретро с. д. шиндлер самоубийство светлана петрова сельма лагерлёф сергей довлатов сергей штерн собрание сочинений тайны истории урсула ле гуин фильмы фото фотографы художники чарльз диккенс человек и кошка юзеф игнацы крашевский юрий коваль

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 39250

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Людмила Сараскина. Александр Солженицын - ЖЗЛ: биография продолжается

Четверг, 10 Апреля 2008 г. 21:29 + в цитатник
  • //  08.04.2008
Великая жизнь великого человека
Издана биография Александра Солженицына

Книга Людмилы Сараскиной «Александр Солженицын» увидела свет в составе недавно образовавшейся при «ЖЗЛ» дочерней серии «Биография продолжается...».

В интересном, однако, мире мы обретаемся. Решили в «Молодой гвардии», что книги о ныне здравствующих «замечательных людях» стоит публиковать с многославным брендом. Кому-то ход может показаться грубоватым, но и понять издателей можно: серии у нас ценятся («ЖЗЛ» -- особенно), да и хочется же самих себе уверить, что любить мы умеем не только мертвых. Но как не сообразить было, что если уж такая серия сочтена нужной и хочет быть осмысленной, то открывать ее надлежит одним и только одним жизнеописанием? Тем самым, что появилось сейчас, -- далеко не первым. И что ждать биографии Солженицына следовало бы до тех пор, пока автор, взявшийся за эту трудную, благородную и насущно необходимую работу, не поставит точку. Потому что появление первого на русском языке подробного документированного рассказа о судьбе и жизненном деле Солженицына -- это огромное событие в духовной жизни страны, а не более или менее удачная издательская акция.

Виноват, но не могу я встроить книгу о Солженицыне в ряд томов «ЖЗЛ». Не подходит Солженицыну эпитет «замечательный». Не «замечательный» он человек (писатель, мыслитель, гражданин), а великий. Угадываю язвительную реплику: Пушкину, мол, привычный эпитет в самый раз (есть ведь о нем книга в «ЖЗЛ», хотя, увы, прескверная), а Солженицыну мал? Готов показаться смешным, но думаю именно так. Величие не вес, температура или скорость, оно не меряется килограммами, градусами или метрами в секунду: либо есть, либо нет. А потому попытки выяснить, кто все-таки «выше» (Толстой или Достоевский? Шекспир или Гете?), кажутся мне бессмысленными. (И бессовестными: если -- а это бывает довольно часто -- сравнивающему важно не столько поднять одного из сравниваемых, сколько принизить другого.) Но величие Пушкина или Моцарта ныне воспринимается как данность («кумироборчество» здесь лишь тень, которую никто не воспринимает всерьез), а потому соседство их биографий в серии с жизнеописаниями «замечательных людей» совсем иного масштаба ничего не убавляет и не прибавляет. Величие Солженицына по сей день отрицается с неподдельной страстью, если не сказать, яростью. Или «признается», но с бездумным равнодушием либо своекорыстным расчетом. Такое положение дел (не только печальное, но и угрожающее будущему русской культуры) придает всякому ответственному высказыванию о Солженицыне особый статус. Приходящая к читателю здесь и сейчас биография Солженицына должна быть чем-то большим, чем просто качественная -- добросовестная, увлекательная, живо написанная -- книга из «ЖЗЛ».

Мне кажется, что Людмила Сараскина эту задачу выполнила. Она ведет свое повествование так, что на любом его отрезке (детство, студенческие годы, тюрьма и лагерь, ссылка, выход из подполья, противоборство с красным драконом, изгнание, возвращение) читатель ощущает, что все это рассказывается о том, кто еще напишет (или уже написал) «В круге первом» и «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор» и «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное Колесо». Сараскина показывает, как нераздельны жизнь Солженицына и его дело, сохранение в слове трагического опыта русского ХХ века, как дышат в свободном слове судьба и личность автора и как верность слову, писательское послушание, помогают выстоять там, где, кажется, нет иного исхода, кроме гибели.

Сараскина верит Солженицыну-художнику, точно и тонко читает его многоплановую прозу, ощущает органичность и цельность того мира, что оживает в солженицынском слове, и потому ей удается приблизить к нам живое лицо писателя, позволить читателю прочувствовать его боли и радости, понять (насколько это вообще возможно), почему жизнь Солженицына была именно такой, а иной быть не могла.

В связи с Солженицыным часто употребляется слово «чудо», без которого, действительно, не обойтись, говоря о человеке, прошедшем сквозь войну, тюрьму, раковый корпус и противостояние со сверхдержавой. (Страницы книги Сараскиной, рассказывающие о санкционированной с самого верху подлой и свирепой охоте на Солженицына, произведут впечатление и на тех, кто хорошо помнит «Теленка», -- там писатель далеко не все рассказал.) Да, чудо. Да, Бог хранил и хранит. И когда политбюро решало, на Запад ли вышвырнуть великого писателя или на северо-восток, к полюсу холода, думаю, не одни опасения дурно выглядеть в глазах цивилизованного мира (и не такое там сносили!) заставили верных ленинцев избрать щадящий вариант. (Помню, ходили по Москве слухи: дескать, Косыгин -- премьер-технократ, несбывшийся реформатор, глядевшийся интеллигентом на фоне своих подельников -- голосовал против высылки. Ага, против высылки -- за ссылку в Якутию.) Хоть и были вожди СССР закоренелыми атеистами но, похоже, на «историческом заседании» что-то в их каменных сердцах екнуло. Не нам судить о Промысле, но стоит вспомнить два рифмующихся эпизода из «Красного Колеса». В «Марте Семнадцатого» отрекшийся император, оставшись один, молится о России, понимая, что «исправить» только что совершенный им грех может лишь чудо. В «Апреле Семнадцатого» молодые герои спрашивают мудреца Варсонофьева, не спасет ли Россию чудо, и слышат в ответ, что чудо посылается тем, кто идет ему навстречу.

Таков был путь Солженицына. Думаю, что стал он на этот путь очень рано -- до исцеления, до лагеря, до войны, когда мальчишкой задумал написать книгу о том, почему и как в России произошла революция. По идеологическим установкам -- совсем иную, чем великое «повествованье в отмеренных сроках». По сути -- то, что при честном вглядывании в историю и ответственном отношении к дару должно было стать «Красным Колесом».

Этот путь и описан Людмилой Сараскиной. Тот, кто прочтет (не пролистает для «ознакомления» и «опровержений», а прочтет слово за словом) биографию Солженицына, почти наверняка ощутит необходимость обратиться -- вновь или впервые -- к книгам нашего великого современника. Чем больше таких людей найдется в России, тем лучше будет всем нам.
Андрей НЕМЗЕР
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Мои стихи

Четверг, 10 Апреля 2008 г. 21:19 + в цитатник

***
Раскрасавицу любую
Сразу же затмишь,
Днём тобой не налюбуюсь,
И во сне томишь.

Только я тебя узрею,
И поёт душа,
Но для ямба и хорея
Слишком хороша.

10.04.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 07 Апреля 2008 г. 17:39 + в цитатник

***
Я ждал тебя давно,
И всё не в масть, не в цвет.
За окнами темно,
Но чуть забрезжил свет.

Однажды по весне,
Пробив скопленье туч,
Сверкнул в моём окне
Надежды тонкий луч.

Звезда, не уходи,
Не надо так спешить.
Прижму мечту к груди –
И можно дальше жить.

7.04.2008

***
Звезды над пустынным садом,
Розы на твоем окне.
                Георгий Иванов

Растрачена напрасно,
Впустую жизнь, зазря,
И жжёт кроваво-красным
Вечерняя заря.

Но музыке и розам
Ещё не раз язвить,
Боюсь семьи и прозы –
Гнезда уже не свить.

Пусть никого нет рядом,
И мрачен окоём,
Взойдёт звезда над садом,
И будем мы вдвоём.

7.04.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Александр Солженицын. В КРУГЕ ПЕРВОМ

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 19:43 + в цитатник

КНИЖНАЯ ПОЛКА

Александр Солженицын. В КРУГЕ ПЕРВОМ: Роман/ Издание подготовила М.Г. Петрова. М.: Наука, 2006. 798 с. (Литературные памятники).   Александр Солженицын.
В КРУГЕ ПЕРВОМ:
Роман
/ Издание подготовила
М.Г. Петрова. М.: Наука,
2006. 798 с.
(Литературные памятники).

Событие беспрецедентное, или, как может сказать автор этого романа, он же составитель «Русского словаря языкового расширения», — бесприкладное! В академической серии «Литературные памятники», самим своим названием обращённой в историю, издано произведение здравствующего писателя, продолжающего свою творческую деятельность.

В принципе такие выходы за рамки канонической программы не вызывают положительных эмоций. На страницах «Литературы» уже были высказаны скептические замечания по поводу встраивания в серию «ЖЗЛ» удивительного новодела — книжек о наших разносторонне активных современниках под шапкой «Биография продолжается…».

И всё же — роман «В круге первом» вышел в серии «Литературные памятники» полноправно. Это и выдающийся памятник эпохи, это и выдающееся произведение литературы, может быть — лучший роман Солженицына, книга, от которой, начав её читать, невозможно оторваться. Следует порадоваться ещё и тому, что вышла книга под приглядом самого автора и тем отразила его авторскую волю. Теперь у издателей и читателей есть издание, которому можно доверять, которое полноценно представляет не только сам роман, но и — посредством сопроводительных материалов — подробности его создания и дальнейшей судьбы (статья М.Г. Петровой по жанру текстологический детектив и захватывает под стать детективу).

Вместе с тем не могу не высказать следующее. Впервые «Круг» вышел в Цюрихе в 1968 году. Это вариант романа, который, по словам автора, он в надежде на публикацию “ужал и исказил, верней — разобрал и составил заново”. Эта версия условно называется “лекарственной”, в отличие от окончательной, “атомной”, которая после тщательной выверки и воспроизводится в «Литературных памятниках». Но и “лекарственная” версия — художественно полноценное произведение, со многими достоинствами и даже преимуществами (данную коллизию превосходно подготовившая том М.Г. Петрова обозначает с полной определённостью). Как заметила ещё в 1969 году Лидия Чуковская, “атомная тема” в окончательном варианте “ясно” не решена. Эта проблема, напомню, оживлённо обсуждалась и после недавнего появления экранизации романа, а Ю.П. Любимов свою таганскую инсценировку «Круга» сделал на основе “лекарственной” версии.

Итоговый вывод несложен: издание романа «В круге первом» в «Литпамятниках» было бы более основательным, если бы оно стало двухтомным, а один из томов содержал бы “цюрихский” вариант. Вне зависимости от точки зрения его создателя. Именно эта серия позволяла принять такое решение.

С.Д.

http://lit.1september.ru/article.php?ID=200700614

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Литературные памятники
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Людмила Сараскина. Александр Солженицын - ЖЗЛ: биография продолжается

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 18:33 + в цитатник

Победитель Судьбы

Вышла первая биография Александра Солженицына

книги

Павел Басинский


 

В издательстве "Молодая гвардия" в серии "Биография продолжается...", примыкающей к знаменитой серии "Жизнь замечательных людей", вышла книга писателя и литературоведа Людмилы Сараскиной "Александр Солженицын".

Несмотря на то что книги о Солженицыне уже были (Ю. Мешков, Ж. Нива, Н. Решетовская и др.), можно с уверенностью сказать: это первая полная биография живого классика. Самая полная на сегодняшний день.

Книга была ожидаемой. "РГ" публиковала интервью с ее автором. Неожиданным было скорее само решение Людмилы Сараскиной написать и издать такую книгу при жизни ее героя, причем решение, поддержанное героем, иначе не было бы многочасовых бесед автора с Солженицыным и допуска к семейному архиву. Кого-то это обстоятельство будет сильно раздражать. Прижизненных биографий не имели ни Пушкин, ни Достоевский, ни Толстой. Случай, когда биограф собирает материалы, прибегая к участию "субъекта" своего исследования, причем сознательному участию - тоже не частый. Так, например, создавалась первая реальная (не мифологическая) биография Горького писателем Ильей Груздевым в конце 20-х первой половине 30-х годов прошлого века. Но очевидно, что между Горьким и Солженицыным, как писателями и проповедниками, лежит пропасть. Почему же так произошло?

Выскажу странное на первый взгляд объяснение. Солженицын - исключительно победоносный человек. Но это не везение, которое достается обычным людям. Обозревая невероятное пространство фактов его биографии, скрупулезно изложенных Людмилой Сараскиной и хаотически (и не полностью) известных до ее книги, прежде всего поражаешься одной принципиальной вещи. Солженицын, будучи писателем глубоко русским, не в узко национальном смысле, но по самому типу своего мироощущения и самовыражения, напрочь ломает привычный архетип судьбы русского писателя и в особенности писателя ХХ века.

Что должно случиться с большим русским писателем в ХХ веке? Его должны расстрелять (Гумилев), должен повеситься, застрелиться (Есенин, Маяковский), закончить дни в бедности в эмиграции (Бунин) или в богатстве и роскоши, но под домашним арестом (Горький), должен быть уничтоженным в лагерях (Клюев, Мандельштам), задохнуться от невозможности быть напечатанным (Булгаков, Платонов, Шаламов), подчиниться Системе (Шолохов) - словом, либо его должны убить (в буквальном или расширенном смысле), либо он должен убить себя сам (варианты: спиться, попасть в богадельню, жить вдали от родины и т. д.) Архетип русской судьбы не позволяет стать победителем при жизни. После смерти - ради бога. При жизни - нет.

Это даже поразительно, но Солженицыну постоянно желали и желают смерти люди, искренно полагающие, что любят этого писателя. Ну вот умер бы он после "Ивана Денисовича...", после "Архипелага"... Вот если бы в 1974-м его не выслали в Германию, а закатали за полярный круг (этот вариант рассматривался), если бы - еще лучше - уничтожили физически, вот это был бы русский писатель! "Если бы он умер по дороге (Владивосток - Москва. - Прим. ред.), тогда бы ему раздалась хвала из уст всех политиков" - всерьез говорилось в программе "Взгляд" в 1994 году.

Солженицын первый из русских писателей осмелился сам расставить вехи своей судьбы. Причем сознательное выстраивание этой судьбы, как явствует из книги, началось вовсе не после лагеря. Он и до и после ареста и первого ошеломления от него оставался убежденным: так надо! это правильно (для него)! Таков его, с одной стороны, предначертанный, а с другой - сознательно выбранный путь.

Солженицын - победитель. Ему удалось то, что не удалось его любимому историческому герою Петру Столыпину. Он победил даже не Систему, а Судьбу. Согласно неписаному коду русской судьбы, он должен был физически погибнуть, много раз быть раздавленным, сойти с ума или... подчиниться. Не Системе даже, а Судьбе. И вот этого наше традиционное сознание не выносит. Речь не о явных недоброжелателях и клеветниках, которые в книге Сараскиной расставлены по полочкам, как в кунцкамере. Речь как раз о тех, кто любит Солженицына, хотя бы частично (кто - "Ивана Денисовича", кто - "Матренин двор", кто - "Архипелаг"), но при этом никак не может осмыслить принципиальную новизну этой русской судьбы.

Еще и биография! Это уже слишком! Но задумаемся: разве не замечательно, что мы имеем (и будем иметь) биографию Солженицына, которую он сам читал и которую, по всей видимости, одобрил. Любого рода биографические версии, концептуальные соображения, "пересмотры" и т. д. еще будут, будут и будут. Но даже приблизительного аналога этой книги не будет никогда. Эта книга в любом случае - феномен, как и собственные произведения писателя. Это биография Солженицына, заверенная его рукой.

Сыновья Ермолай, Игнат и Степан на занятиях с отцом. Кавендиш, США, лето 1980.Людмила Сараскина решилась на очень трудный поступок. Она биограф опытный и не могла не понимать, какая задача стояла перед ней. Самый простой выход был - сделать нечто вроде документальной хроники, но это был бы не ее выбор. Она биограф страстный и пристрастный и никогда не скрывала этого, ни в книге о возлюбленной Достоевского и Розанова Аполлинарии Сусловой, ни в книге о позабытом Николае Спешневе. Но там были камерные случаи, к тому же, в силу малой известности, крайне выигрышные для биографа. Писать биографию живого классика в сотрудничестве с ним - задача немыслимо трудная, щепетильная, требующая особого такта и чутья. А учитывая то, что Солженицына всегда сопровождало большое количество врагов, это еще и серьезный личный риск. Книгу будут читать как заказную и попробуй объяснить истинные мотивы своего труда.

Понимая это, автор в самом начале книги как бы "подставляется", как бы дает в руки потенциальным противникам последние козыри против себя. Да, она пишет апологетику Солженицына. Но "апологетика" в точном смысле этого греческого термина - "заступничество, взятое по совести обязательство оправдать свой предмет в глазах истории, защитить его перед несправедливым судом общества, очистить от клеветнических нападок и ложных обвинений". Нужно ли напоминать, что клевета сопровождала Солженицына всегда?

Людмила Сараскина написала свой труд достойно и в то же время с огромным темпераментом. "Там нет истины, где нет любви - этой христианской максимой решается вечный спор между "биографами-апологетами" и "биографами-судьями", - пишет она в начале. Это книга писателя и очень дотошного ученого, не позволяющего себе ошибаться в фактах, но позволяющего оставлять для себя простор для личного отношения к своему герою.



Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N4626 от 1 апреля 2008 г.

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Книжная полка_Достоевский - новая серия фотографий в фотоальбоме

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 17:48 + в цитатник
Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Людмила Сараскина. Александр Солженицын - ЖЗЛ: биография продолжается

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 17:14 + в цитатник
Независимая газета
Сергей Шаргунов

ЖЗЛ для пророка

Вышла большая биография Александра Солженицына

А за спиной все равно всегда будут Минин и Пожарский...
Виктор Корецкий. Наши силы неисчислимы. 1941. РГБ

Сколько ни читай об Александре Исаевиче, его биография рассыпается, как мозаика. Отзывы от хвалы до хулы. Как в понимании Советского Союза. Каждый сам решает для себя – кто для него Солженицын: светоч совести, великий писатель земли Русской, пророк-праведник или… Обратные мнения приводить не буду. Равнодушных нет. Все оценки – крайние.

Не исключение здесь и жизнеописание, созданное Людмилой Сараскиной. Житие. «Там нет истины, где нет любви – этой христианской максимой решается вечный спор между биографами-апологетами и биографами-судьями», – так пишет она.

Книга уникальная. Все-таки масштабного исследования жизни Солженицына еще не было. 935 страниц дороги жизни до самого последнего времени. Письма из семейного архива Александра Солженицына, отрывки из длинного «вермонтского дневника» Натальи Дмитриевны, многочисленные воспоминания и мысли о писателе друзей, знакомых, диктофонные расшифровки, рассказ о собирании и переправке «Архипелага». Кроме того, житие прочитано и принято героем (он часами беседовал с Сараскиной и делал заметки на полях), что интригует безусловно и вызывает ехидство недоброжелателей. Хотя, по-моему, очевидно: Солженицын и не должен был сбивать чистый и горячий стиль апологетики, его задачей было лишь разъяснение биографических фактов.

Впервые я прочитал Людмилу Сараскину в октябре 93-го. Она сказала, что там, где о количестве убитых говорят «около», – становится страшно. И еще: так бывает в русской истории, что неизвестно когда, в какую весну вдруг начнут всплывать трупы убитых при очередном жестоком сюжете.

Главная уникальность этой книги в том, что у нее идеально подходящий автор.

Случай Людмилы Сараскиной очарователен сочетанием смысла и стиля, стержня и словесности. Нравственное чутье Сараскиной переходит в красоту, аристократический минимализм и даже гулкую гневность ее слога. Ощущение от книги, как от поедания земляничин на рассвете, этих древних и младенческих родных ягод русского леса… Чего больше у Сараскиной – смысла или стиля? Неразрывны. Смысл – человечность, готовность к жертвенному одиночеству, жизнь не по лжи. Стиль – благородный, ясный, нервный. Считается, что Сараскина тянет свою линию литературы от Пушкина и Достоевского к Солженицыну, но истоки, конечно, более ранние: Житие протопопа Аввакума, Житие Петра и Февроньи Муромских, Поучение Владимира Мономаха своим детям.

И вот вышло Житие Александра Солженицына, где есть все элементы канона: трогательная любовь, мудрые поучения, гонения и мучения, ликующие приветствия верных.

Не надо иронии про отголоски советской апологетики, когда в честь живых вождей и пророков называли улицы и города.

В конце концов лично Солженицын заслужил право на красивую композицию – стать слушателем собственной воспетой судьбы. Книга в серии ЖЗЛ – это жезл для пророка. Опереться и окинуть всезнающим взглядом этот мир...

А уж подчиняться жезлу или нет и за кого почитать Солженицына – на то дана свобода.

Биография Александра Исаевича вышла в относительно новой серии издательства «Молодая гвардия» – «Биография продолжается». То есть о живых. Но уже настолько замечательных, чтобы попасть в серию. Полагаю, будет достаточно любопытно вспомнить – какие книги выходили в этой серии ранее. Итак, перечисляю, только не волнуйтесь.

Первая книга – о Борисе Громове. Вторая – о Валерии Газзаеве. Третья – о Евгении Примакове. Четвертая – о Геннадии Зюганове. И пятая, как нетрудно догадаться, – о Владимире Путине. Признаться, только она и не вызывает недоумения, все-таки президент. Остальные, при всем уважении, особенно, конечно, к Валерию Газзаеву, как бы это сказать... ну, в общем, могли бы быть и другие фигуры.

Логичнее было бы выпустить первой книгу про Путина. Второй – про Александра Исаевича Солженицына.

Все, что дальше, – хоть какие-то сомнения, но вызывает, даже Газзаев.

Только один Солженицын действительно бесспорен. Последний пророк империи. Последний, чей голос хоть кого-то еще может затронуть. Не всколыхнуть уже, нет, но хотя бы не оставить совсем равнодушным. Хотя непонятно, честно говоря, нужно ли нам это – не остаться равнодушным?

Солженицын сделал все что мог и даже больше, но сейчас его образ – про то, как бодался теленок с дубом, – выглядит наиболее убедительно. И наиболее страшно. Потому что, несмотря на календарную весну, за окном – осень, а телят по осени считают. А посчитав...

Признаться, не хочется даже и думать о том, что будет с телятами, когда их всех посчитают.

Одна надежда на Александра Исаевича.


Опубликовано в НГ-ExLibris от 03.04.2008
Оригинал:
http://exlibris.ng.ru/subject/2008-04-03/1_solzhenitsin.html
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

М. Свердлов, О. Лекманов. Сергей Есенин. Биография. – СПб.: Вита Нова, 2007

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 16:54 + в цитатник
Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2008, №3
Елена ПОГОРЕЛАЯ
Формула судьбы
М. Свердлов, О. Лекманов. Сергей Есенин. Биография. – СПб.: Вита Нова, 2007.

Сказка – формула есенинской судьбы…

О. Лекманов, М. Свердлов

Атмосферу, в которой начиналась, складывалась, росла эта сказка, книга О. Лекманова и М. Свердлова воссоздает виртуозно. Настолько виртуозно, что по мере чтения перестаешь воспринимать эту работу в качестве просто исследования; перестаешь сомневаться, что авторы новой биографии Сергея Есенина, так свободно оперируя всеми декорациями и атрибутами карнавала Серебряного века, так четко фиксируя бег переходного времени, всем своим духом способствующего появлению героя (тем более если этот герой – поэт), явно претендует на нечто большее. В основе появления книги, её выхода на авансцену современного изучения жизни и поэзии С. Есенина – миф.

Впрочем, как раз из привычного пространства есенинской мифологии, куда так или иначе вписывается большинство исследовательских материалов, книга О. Лекманова и М. Свердлова выпадает: образ Есенина авторы проясняют как бы извне, не становясь соучастниками лирического культа поэта, но и не развенчивая безусловную магию есенинской личности. Как и обещано в предисловии, Лекманов и Свердлов держат середину: “В нарушение сложившейся традиции авторы предлежащего жизнеописания не ставили своей целью во что бы то ни стало обелить (или очернить) поэта в глазах читателя. Нам хотелось по возможности беспристрастно рассказать о Есенине, передоверив восторги и инвективы мемуаристам и современным поэту критикам, чьи голоса звучат на каждой странице этой книги”.

Голоса звучат непрерывно. Текст биографии соткан из множества текстов: вряд ли возможно представить себе – в рамках одного издания – более полный реестр мемуарной литературы о С. Есенине, литературы откомментированной, раздробленной на цитаты и расположенной так, что отклики на поэтическую жизнь Есенина, на его творческую игру своей пестротой соответствуют пестроте ролей, карнавальных масок самого героя воспоминаний. Изначальный принцип построения книги – принцип мозаики, цельная картина привлекает внимание именно искусностью сцепления полярных частей: соседство восторженной осанны С. Крыжановского: “Являют свет три лика вдохновенных: / Есенин, Передреев и Рубцов!” с поэтическим памфлетом Дона Аминадо: “Не оттого, говорит, я хулиганю, / Что я оболтус огромный, / А оттого, говорит, я хулиганю, / Что я такой черноземный. / У меня, говорит, в каждом нерве / И сказуемое, и подлежащее, / А вы, говорит, все — черви / Самые настоящие!” – не попытка привлечь и удержать внимание читателя, но единственно возможная подача фактического материала. Образ поэта Сергея Есенина множится, расслаивается, отражаясь в сознании каждого из близких ему людей, точно так же отражаясь и действуя в сознании читателя. Лики и маски “сусального ангела”, “ситцевого деревенского мальчика”, каким казался герой биографии в 1914 году, светского денди в цилиндре, каким он явился в начале 1920-х, складываются в единую формулу судьбы.

Так что же тогда перед нами такое: искусный литературоведческий коллаж, исследование образа путем подбора цитат, ссылок, монтажа воспоминаний, характеристик, имен?..

Ну да. И не только.

В книге О. Лекманова и М. Свердлова главное – логика.

В соответствии с миром, в который книга нас погружает, – это логика карнавала. Логика перемены ролей, перемены модели существования и способа творчества. Голоса мемуаристов, рассказчиков, писателей и поэтов начала века – не только впечатления собратьев и соперников “по песенной беде”, не только свидетельства очевидцев; это голоса тех, для кого, собственно, Есенин играл свою жизнь. Внутренняя закономерность подобной игры очевидна: каждый следующий поворот сюжета определяется реакцией зрителей, стороннее восприятие подготавливает почву для следующего хода в игре. Даже если этот путь начинается безобидно: молодой стихотворец, не нашедший признания в Москве, в Петрограде является на поклон к первому поэту серебряной современности – Блоку, – механизм жизнетворчества уже оказывается заведен.

Об этих первых шагах, собственно, и определивших искрометное движение Есенина “к литературному рекорду”, к титулу “первого поэта России”, – иными словами, к вожделенной мировой славе, без которой, по словам самого С. Есенина, “ничего не будет… Так вот Пастернаком и проживешь!”, авторы книги рассказывают подчеркнуто бесстрастно и безоценочно: “Основной эффект, которого добивался и добился Есенин, стилизуя свой облик под деревенского простака, состоял в ярком контрасте между этим обликом и профессионализмом уверенного в себе поэта <…> Именно для достижения этого впечатления (“мастерство как данное”) Есенин в Питере постарался “забыть” о своем московском периоде и тогдашнем медленном и мучительном овладении азами стихосложения…”

Бесстрастность рассказа в данном случае – попытка придать четкую форму тому материалу, который по сути своей выбивается за любые рамки, будь то рамки этики, нравственности, религии и т.д. Повествование фиксирует координаты внезапных изломов есенинской сущности: херувим, воспевавший святую Русь, образа по темным хатам и Христа в облике странника, калики перехожего – после Октября ударяется в богохульство, расписывает стены монастыря “сногсшибательными” похабными четверостишиями, в отсутствие дров растапливает самовар хозяйской иконой. Кощунство, сознательное богоборчество? – вовсе нет: “Выбор имажинистами их амплуа – часть большой игры; ставка же в этой игре – литературная власть”. Центральный мотив – постоянная стилизация облика, центральная мысль – поиск закономерности этой творческой феерии, костюмированного действия в разгар первых катастроф XX века. “Вот и указание на парадокс: Есенин и имажинисты ненавидели любую войну, будь то Империалистическая или Гражданская, кроме одной – литературной; но уж зато в ней строго придерживались жестокой французской поговорки – “на войне как на войне””.

Поэты-имажинисты сравниваются с мушкетерами, арена поэтических потасовок превращается в главное поле действия новой литературы. Через всю книгу проходит метафорика сцены, сквозная линия переодевания, перемены костюма – и, в соответствии с новым костюмом и гримом, строя души. Есенин меняет одежду под стать декорациям времени: порою кажется, что не он подлаживается к миру, а мир крутится вокруг него, позволяя “рязанскому пастушку”, улавливая движение эпохи, взлететь на гребень поэзии. Судите сами: когда у дверей был четырнадцатый год, кульминация веры в святую Русь, в её исконную мощь и державность – Есенин явился деревен-ским стихотворцем, пряничным ангелом, как бы воплощая в себе тайные силы, дары почвы, истории, глубоких корней. Грянула революция, разгулялась стихия – пастушок тотчас сбрасывает экзотический маскарадный костюм: “В революционные годы изменилась и есенинская манера одеваться: теперь он свободно играл с ожиданиями публики, удивлял контрастами. Нередко поэт являлся уже в привычном пасторальном костюме с незначительными вариациями: белая вышитая русская рубашка, широкие штаны, синяя поддевка нараспашку с барашковым воротником или кафтан, сшитый из тонкого сукна, поясок с кистями. Но иногда вдруг надевал узкий пиджак… “с иголочки”, с претензиями на франтовство, подвязывал красивый галстук, щеголял модными ботинками с серыми гетрами. Есенинский маскарад стал более увлекательным и непредсказуемым – с утрированными переодеваниями, символизировавшими то ли союз, то ли борьбу города и деревни”. Позже – в эпоху имажинизма, в 20-е годы – черным цветом вспыхнет знаменитый цилиндр, завершая череду перевоплощений Есенина бесовской маской Черного Человека: “В хрестоматийных строках есенинской лирики двадцатых годов цилиндр более чем удачно приспособлен и для броской антитезы <…>, и для парадоксального метафорического сдвига <…>, и для превращения метафоры в многозначный символ: “Я в цилиндре стою. / Никого со мной нет / Я один… / И разбитое зеркало…””

Ткань повествования пропитана символами, но символами, подчас равными документу: это не выдумка, это слепок с жизни Есенина, с его биографии, развивающейся по законам трагического и одновременно авантюрного жанра. Так входит в сюжетное полотно символ зеркала, добавляя исследованию дополнительный смысл, проясняя что-то вроде личной, подсознательной есенинской тайнописи; обстоятельства, ведущие к гибели, рифмуются друг с другом. В поворотной, переломной как в жизни Есенина, так и в этой работе главе “Иван-Царевич и Жар-птица”, рассказывающей об отношениях Сергея Есенина и Айседоры Дункан, герои лирического романа пишут на зеркале. Рядом с ломаными русскими словами: “Я лублу Есенин”, написанными Айседорой мылом по гладкой поверхности, рукой Есенина выведено: “А я нет”. И. Шнейдер вспоминает: “Айседора не стирала эти надписи, и они ещё долго беззвучно признавались, отвергали и пророчили… И лишь накануне отъезда в Берлин Есенин стер все три фразы и написал: “Я люблю Айседору””.

Что-то фантастическое есть в этом эпизоде, что-то мистическое. К осознанию запрограммированной мистики есенинской ослепительной, как звездная вспышка, судьбы и подводят читателя авторы книги, располагая постскриптумом к данному эпизоду бегущую строку мемуаров Н. Вольпин, подруги последних лет жизни поэта: “Зеркало! Что я возражу! Ни к кому я так не ревновала Сергея – ни к одной женщине, ни к другу, как к зеркалу да гребенке…” Зеркало в данном случае отражает единственную жар-птицу, имевшую власть над жизнью и сердцем Есенина. Мировую славу зеркало отражает…

По всем жанровым канонам авантюрного, плутовского романа Есенин получает в конце концов то, к чему шел. Но здесь-то и проявляет себя черная логика мифа: жизнь оборачивается против героя, двойник “ряженого” обнаруживает себя, тайная обреченность героя, его связь с мертвым миром становится явной. В главе “Эпоха звучащего слова”, рассказывающей о поэтических взаимоотношениях Есенина с Маяковским и Блоком: об изживании их мощного влияния на всю литературу того периода, о поиске собственной темы, которая не продолжала бы традицию, но преломляла ее, О. Лекманов и М. Свердлов пишут: “В прежних его стихотворениях деревня воспринималась как удачная стилизация; лирический герой, крестьянин, – как маска; религиозные мотивы – как красочные фигуры речи”. Что ему оставалось, заложнику собственного дара и собственной жажды “рекорда” и славы? – “…перевести свои излюбленные темы в область “минус-отрицательных” величин… То есть: писать о деревне, которой нет или скоро не будет, о вере, которая потеряна, от имени крестьянина, ушедшего в город, блудного сына села, “последнего поэта деревни””.

Именно этот, заведомо роковой, путь позволяет Есенину “высвободить в себе мощную стихию тоски”: стихию исконно русскую, эмоцию нутряную, порыв инстинктивный. Впустив эти мотивы в поэзию, Есенин утверждает уже не стилизацию, но документальность своей новой лирики: “Стихи как “документ”, как личное “письмо” – такова сознательная установка Есенина. “Житейские невзгоды” в его поэзии не есть результат “вмешательства случайностей”, как пишет Адамович, – нет, эти невзгоды нужны поэту: из них Есенин творит небывалое по своей наглядности представление”. Логика мифа отражает вереницу трагических, алогичных событий: погоню за Жар-птицей, обернувшуюся фактически рабством за границей и на Пречистенке, в доме Айседоры Дункан; литературное хулиганство, переросшее в пьяные дебоши; надуманные, фальсифицированные отношения с любовью: “Ведь это так и должно быть, что Есенину жениться на внучке Льва Толстого, это так и должно быть!”

Тень Черного Человека, которая уже на первых страницах маячит за плечом белокурого крестьянского мальчика, все чаще выступает на первый план. Эта реализация в тексте исследования есенинского кошмара, эта попытка со всей возможной точностью и беспристрастностью прояснить истоки его появления, должно быть, и позволила А. Немзеру в рецензии на новую биографию С. Есенина трижды назвать книгу “страшной”. Страшная книга – но ведь в том её суть: демонтировать реальность поэтического карнавала, очистить от накипи вымыслов и без того сказочную жизнь гениального самоубийцы. Вывести явь из-под спуда и суть из шлягера. Обратить читателя лицом к действительности, которая в данном случае глубже, многогранее, трагичнее и – значительнее мифа.

 (245x425, 81Kb)
Рубрики:  СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Мои стихи

Суббота, 05 Апреля 2008 г. 16:41 + в цитатник

***
Нечего от жизни ждать –
Стал не нужен ей массаж,
И теперь, какой пассаж,
Мне веснушек не видать.

Мог касаться хрупких плеч,
Трогать жилки на висках,
Счастье я держал в руках,
Но не смог его сберечь.

4.04.2008

***
Ты ещё птенец,
Верящий в мечту,
Сладкий леденец,
Тающий во рту.
Солнца тонкий луч
На исходе дня,
Ты от счастья ключ,
Жаль не для меня.

4.04.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Мои стихи

Понедельник, 31 Марта 2008 г. 17:43 + в цитатник

***
В жизни нету смысла –
Страсть меня загрызла.
Я такая грымза,
Хоть и пол мужской.

Ничего не вышло –
Не согнётся дышло.
Пациент не дышит.
Пьём за упокой!

30.03.2008

***
Взяв Поэму, что без героя,
Кузмина беру на второе,
Чья Форель разбивает лёд.
Обвинят меня в плагиате:
Мол, сложил цитату к цитате,
Знаю это всё наперёд.

Из чужих стихов прорастая,
Сочинить свои я мечтаю,
От которых ты вмиг растаешь,
Как во рту моём леденец.
Вот и шлю тебе эсэмэски,
Это повод, конечно, веский,
Чтоб навесить рифмы в конец.

Пусть наивна моя затея,
Ведь слова в них пишу не те я,
Капля точит даже скалу.
И мечусь, как безумный между
Безысходностью и надеждой,
Вороша от страсти золу.

30.03.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Людмила Сараскина. Александр Солженицын - ЖЗЛ: биография продолжается

Суббота, 29 Марта 2008 г. 18:00 + в цитатник

Триедино о Солженицыне

К 90-летию писателя приурочен выход в свет его полной биографии в серии «Жизнь замечательных людей»

 

С одной стороны, произведения Солженицына почти все автобиографичны: таким образом он лишил своих биографов возможности домысла и самостоятельных трактовок. Хочешь не хочешь, а вынужден повторяться вслед за автором-героем. С другой, Солженицын—наш современник: вся его жизнь проходила, можно сказать, на глазах века. Что же нового об А И. можно еще сказать? Возникшую дилемму берется решить Людмила Сараскина. Ей удалось превратить сложность в преимущество—благодаря тому, возможно, что биограф сам равняется на героя.  «Судить по разъятым частям—обречь себя не понять сути»,—приводит биограф слова самого А И. И, присягнув заветам цельности, берется прежде описывать эпоху: от Розанова, дневников Бунина и писем Горького вплоть до обзоров прессы 90-х. Описание же непосредственно какого-либо события в жизни Александра Исаевича выглядит так: цитата, например, из «Красного колеса» или «Бодался теленок с дубом», комментарий самого Солженицына из личных бесед с ним биографа и, наконец, эхо Сараскиной, усиливающее исходный звук биографии,—получается не просто «не по лжи», а с «трижды усиленной» правдой. Эхо Сараскиной—это выводы, подчеркивания, риторические вопросы, развенчание мифов. В итоге создается трехмерная мозаика, где на фоне исторических и литературных событий отчетливее проступают детали: ростовская Лубянка, возле которой Солженицын провел 9 лет своего детства и которую вспоминал на Лубянке московской, думая о самоубийстве; зачитанный в детстве до дыр Джек Лондон, выписываемый мамой, Таисией Захаровной; любовь

А И. к числам, кратным 9; знаменательная ошибка паспортистки, выдававшей 16-летнему Солженицыну паспорт; наконец, первый литературный опыт третьеклассника Сани Солженицына—повесть «Синяя арена, или В В.»—исторический детектив, написанный «детским, круглым почерком» в маленьком отрывном блокноте в клетку…

«Све-то-но-сец, огромный человек»,—приводит Сараскина слова Ахматовой о Солженицыне. Биография в ЖЗЛ этот свет и огромность бережно отражает.

ЕЛЕНА ВЛАСЕНКО

http://www.ogoniok.com/5040/30/

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Ф.Ф.Фидлер. Из мира литераторов: характеры и суждения

Суббота, 29 Марта 2008 г. 16:39 + в цитатник
Круг чтения

Опыт наблюдения за писателями

Один немец очень любил русскую литературу

Ф.Ф.Фидлер. Из мира литераторов: характеры и суждения / Изд. подготовил Константин Азадовский. - М.: НЛО, 2008. - 864 с. ("Россия в мемуарах").

Федор Сологуб, будущий автор "Мелкого беса", выпив, рассказывал автору "о своей исключительно эстетической любви к мальчикам от тринадцати до шестнадцати лет... Затем стал проповедовать бесполый садизм". У Горького под ногтями было идеально чисто, а у Леонида Андреева была видна грязь. Разговаривая, Горький постоянно делает носом резкое "тнх". Или вот: "Вчера - первый вечер петербургского литературного общества в новом ресторане на Фонтанке, рядом с печально известным рестораном Марцинкевича над номерами для проституток. Большое недовольство вызвала огромная антилиберальная картина в зале: евреи пьют кровь христианской девочки" (запись от 4 октября 1908 года). И еще: "Один внешний вид Куприна выдавал в нем горького пьяницу: низкий лоб, бычья шея, опухшее лицо, короткие ноги, пропитый голос" (во время поездки в Куоккалу накануне 1911 года).

Все же не зря, как пишут в учебнике истории древнего мира, человека создало собирательство. Говорите, только влюбленный достоин звания человека? Нет, отвечу, только коллекционер достоин звания человека. Тем более что он умрет, а коллекция останется.

Даже, как в случае Ф.Ф.Фидлера (1859-1917), когда казалось, что все им сделанное кануло в Лету, растворилось в архивах, забыто и мхом поросло, - нет, иногда даже дневники не горят. Тогда собирателя извлекают из пыли и праха, являют публике, и публику охватывает понятный восторг.

Петербургский немец, влюбленный в русскую литературу, представил, по сути, этнографический труд о быте литературного Петербурга 1880-1910-х годов. Писатели были предметом его восхищения. Он ходил на все литературные собрания, ужины и банкеты. Сначала в качестве повода предъявлял свои переводы на немецкий язык. Потом к нему привыкли, он уже сам учредил "фидлеровские обеды" в 1900-е годы, ставшие знаменитыми. Активно собирал писательские автографы. Альбомы автографов делились по темам: "В дороге", "В ресторане", "На поминках", "Товарищеские обеды", "У меня", "День рождения" - в последнем случае набегало до полутораста гостей, уже непонятно, кто там был кто. Чуковский, восхищенный Фидлером, завел "Чукоккалу" - как слабое подражание.

Фидлера считали маньяком автографов. Многие пытались убежать, но, пойманные, сникали и писали в альбомы, что он просил. Только Лев Толстой смог избежать личной с ним встречи. Но Фидлер и тут собрал огромную "толстовскую коллекцию" - писем, портретов, автографов.

Вообще же он превратил свою четырехкомнатную квартиру на Николаевской улице в сплошной музей. Говорили, что он собирает окурки, выкуренные теми или иными писателями. Десятки тысяч уникальных "единиц хранения". Фотографии висели по всем стенам и лежали в альбомах: критик Михайловский в черкеске, Зинаида Гиппиус "в 18-ти декадентских костюмах и позах", "группа беллетристов в виде хора тирольцев". 14 000 писем. Автограф Гейне, который был для Фидлера кумиром. Рукопись второго тома "Мертвых душ" с правкой Гоголя. Письмо Рылеева, написанное за двадцать минут до казни. Несколько тысяч книг с авторскими автографами. Чехов его назвал "неугасимой лампадой перед иконой русской литературы". Куприн - "сосиской с крыльями бабочки".

Он очень боялся пожара, что можно понять, но случилось страшнее: революция. Причем через несколько дней после его смерти 24 февраля 1917 года - монархическую эпоху и самого Фидлера хоронили в один день. А перед тем была война, погромы немцев в Петрограде, пущенный слух, что, оказывается, все это время Фидлер был немецким шпионом, и не Федор он, а Фриц. Фидлер умер, морально убитый. Сгинула и его коллекция: частью разошедшаяся по архивам и частным собраниям, частью пропавшая незнамо куда.

Однако остался дневник Фидлера, который тот педантично вел на немецком языке все годы. Только о литературе. Кто, что, где сказал, сколько до того выпив. Какие гонорары получает. В какой квартире живет, за каким письменным столом творит. Во сколько встает, какими тайными и явными пороками обладает. Кто чей любовник. И так далее.

Константин Азадовский перевел, составил, прокомментировал примерно половину необъятного фидлеровского дневника, выбрав самое важное. Вот первая же запись: встреча с неким Сергеем Александровичем Бердяевым, который пишет стихи по-русски, в немецких журналах публикует переводы русских поэтов. Поношенный костюм, брюки наполовину расстегнуты, жалуется, что его преследует и вредит на каждом шагу Плещеев. Между прочим, это старший брат философа, оказавший на него немалое влияние. А я понятия о нем не имел. Понятно, что следующие восемьсот страниц убористого текста проглатываешь не отрываясь.

Вот наугад. Фидлер мертвых не целует, но два исключения: Гаршин и Достоевский. Мечтой Аполлона Григорьева было допиться до третьей стадии белой горячки - адской девы, что приходит после чертиков и зеленого змия. Обычно помирают от инсульта после змия. Но и Аполлон Григорьев умер, адской девы не увидав. А Чехов пил умеренно: красное вино с сельтерской, уверяя, что никогда не напивался и похмелья не испытывал. О нем с конца 1894 года ходили слухи, что жить ему из-за прогрессирующей чахотки осталось не больше года. Вместо "ничуть" Чехов говорил "ни хера". Имел дело только с замужними, "то есть приличными", женщинами (после постановки "Иванова" их было 92 - до весны 1895), в 1893 году говорил Фидлеру, что "никогда еще не лишил невинности ни одну девушку".

"Сегодня на Невском мы встретили Зинаиду Николаевну Мережковскую. Издалека и вблизи выглядит как десятирублевая женщина... Моя жена уверяет, что она красится" (7.9.1896). "Позавчера - именины Михайловского. Сущий хаос, в котором ничего не разберешь. Уже к половине первого дня на столах и подоконнике стояло пятьдесят бутылок (включая водку, ликеры и пиво); к половине шестого все они были "кончены", и появилась новая батарея из тридцати четырех бутылок, да и те пустели буквально на глазах, когда в восемь вечера я покидал этот даровой ресторан. Сколько бутылок осушили после моего ухода (гости сидели, как я узнал, до четырех утра) - кто сочтет?" (8.12.1896). Через пару лет, отмечает Фидлер, на тех же именинах, но дома было человек шестьдесят, скучно, разве что на двери клозета появился крючок. В конце 1898 года у Случевского впервые увидел декадента Валерия Брюсова, который принес сборник стихов и сидел безмолвно, с видом помешанного. Владимир Соловьев перед и после ужина перекрестился, "чего ни разу не делал в моем присутствии ни один русский писатель", - отмечает Фидлер в январе 1899 года. Когда Джером Джером, которого тогда постоянно переводили, приехал в Петербург, писатели вовсе не обратили на него внимания, - побыл пару дней и уехал (1899). О смехе Владимира Соловьева: "он смеялся, широко открывая рот, и слышалось ха-ха-ха-ха-ха, подобное совиному плачу".

"...Анна Ахматова (весьма пикантная супруга Гумилева, который сейчас в Африке... он принадлежал к числу самых неприятных и самых неразвитых моих учеников)" - о первом ее появлении на "башне" Вяч. Иванова (15.3.1911). "Вчера на кладбище Новодевичьего монастыря состоялись похороны поэта Фофанова. Волосы на голове и борода у него коротко острижены, потому что в них завелись насекомые" (21 мая 1911). Жизнь писателей при самом пристальном наблюдении производит сильное впечатление. Думаю, что и нынешние им бы не уступили. Но где взять другого Фидлера?

 
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка

Мои стихи

Суббота, 29 Марта 2008 г. 16:03 + в цитатник

ДОМ-2

Тупо на тиви
Типа о любви
Треплется ботва
В доме номер два.

Эллочкин словарь –
Сучка, случка, тварь –
Одолев с трудом,
Строят лохам дом.

26.03.2008

***

Стишки строчу о худобе,
Веснушках, шраме на губе
С упорством идиота.
Сегодня год моей мольбе,
Но не приблизился к тебе,
Увы, я ни на йоту.

28.03.2008

***

Последний год ИвАнова читал
Георгия. Родного мне поэта.
Под старость он простым и ясным стал,
Забыв про маску денди и эстета.

Сравниться с ним, конечно, не мечтал,
Когда строчил про страсть свою куплеты.
Его стихи – вода, а я – Тантал,
От жажды гибну под журчанье Леты.

28.03.2008

***

Жизнь моя убогая,
Серость и зола.
Не прошу у Бога я
Защитить от зла.

Пусть жилище нищее –
Рад и шалашу.
И на пепелище я
О любви спрошу.

28.03.2008

***
Смеются надо мной вороны,
Царапают меня коты.
                Георгий Иванов

Янка надо мной смеётся,
И царапается кошка.
Что в остатке остаётся?
Звёздочка в пустом окошке.

Ты ни дальше и ни ближе.
Холодно… Ну что ж бывает.
Белоснежка лапу лижет,
Мне ненастье намывает.

28.03.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Людмила Сараскина. Александр Солженицын - «ЖЗЛ. Биография продолжается»

Понедельник, 24 Марта 2008 г. 16:41 + в цитатник

Жизнь с вложенной целью


Разговор с Людмилой Сараскиной, автором книги «Александр Солженицын», о ее герое


Архив «Новой»

В № 19 «Новой газеты» мы кратко рассказали о книге «Александр Солженицын» («ЖЗЛ. Биография продолжается»). Сегодня беседуем с ее автором, известным историком литературы, ведущим исследователем Ф.М. Достоевского Людмилой Сараскиной.

Людмила Ивановна, я помню: лет пять назад вы первой исследовали архив Николая Спешнева, прототипа Ставрогина в «Бесах». Чтобы работать с перепиской Спешнева, вам надобно было учить французский со стартовой черты. И вы сделали это. В работе над книгой «Александр Солженицын» каковы были главные сложности?

— Был колоссальный объем материалов о Солженицыне. Но по некоторым важнейшим темам — почти ничего. Несколько лет назад я стала — для некоей гипотетической работы — составлять летопись его жизни. Образцом была трехтомная летопись жизни и творчества Достоевского, сделанная сотрудниками Пушкинского Дома. У меня коллектива не было. Александру Исаевичу я даже не говорила об этой работе.

Летопись я составила за два с половиной года. Оказалось: в ней много белых пятен. Вот тогда-то я и сказала Александру Исаевичу: обычно филологи спохватываются через полвека после ухода писателя из жизни и жалеют, что уже нельзя задать ему вопросы. А у наc есть уникальный шанс. Александр Исаевич согласился. Время от времени я приезжала в Троице-Лыково с магнитофоном и по летописи задавала конкретные вопросы. Помню день, когда мы сидели над военными картами 1940-х годов, уточняя его фронтовой путь.

Я знала доподлинно: биографической книги о себе при жизни он не хочет. Мы не раз говорили об этом — с 2000 по 2005 год.

А в конце 2005 г. «ЖЗЛ» начала серию «Биография продолжается». Издательство обратилось к Солженицыным. Александр Исаевич внятно объяснил, что прижизненной биографии не хочет. Ему так же внятно ответили, что звонок уведомительный и что книга о нем все равно будет. Он может только рекомендовать автора. Или — не рекомендовать.

Ай молодца… Народ пошел бестрепетный.

— Тогда-то и возникла моя кандидатура, коль скоро я уже плотно работала. Разумеется, я согласилась. С радостью, трепетом и некоторым ужасом.

И фортуна повернулась ко мне лицом. Потекли рукописи, о существовании которых я не подозревала. Я получила неопубликованные сочинения А.И., детские и юношеские, военные рассказы, корпус его переписки с первой женой. И с Натальей Дмитриевной — в первые годы знакомства. Переписку — огромную, за многие годы — с Никитой Алексеевичем Струве. Переписку 1950—1960-х гг. с Зубовыми, его друзьями по казахстанской ссылке. Мне принесла свои неопубликованные воспоминания Вероника Валентиновна Туркина-Штейн, двоюродная сестра Н.А. Решетовской, первой жены писателя. Передала свои записки и переписку с А.И. Надежда Григорьевна Левитская.

И абсолютным сюрпризом явились тридцать общих тетрадей (дневники изгнания) Натальи Дмитриевны Солженицыной. Это были поденные записи за восемнадцать лет: что думали и чувствовали, как жили и чем занимались Солженицыны в Вермонте. С каким волнением следили за начавшимися переменами в СССР. Как относились к Горбачеву и Ельцину. Как формировалось решение о возвращении.

У меня дома, в комнате, где я работаю, лежало на полу «тридцать одно место архивов». Коробки, рюкзаки, пакеты: я ходила между ними два года. Никогда прежде не боялась, что меня, скажем, обокрадут… Но тут дрожала каждый день. Если б те коробки исчезли — то навсегда. Ведь все это были оригиналы.

И как только я сдала книгу в издательство (в сентябре 2007-го) — немедленно заказала грузовичок и все развезла авторам.

В томе свыше 900 страниц. Все — подробная хроника судьбы. Но, читая, думаешь: человек такого масштаба, с таким опытом противостояния не может не быть сложен. Упорен в своем символе веры. Вероятно, труден для многих современников.  Вы намечаете эту тему лишь фрагментами дневников отца Александра Шмемана. Наверно, «психоанализ» в прижизненной биографии выглядел бы дико. И все же: у биографа не было такого соблазна?

— Мудрейший совет дала мне Елена Цезаревна Чуковская. Она и в книге очень важный персонаж, и помогала на всех этапах. Она сказала: «Самым сложным для вас будет — решить, от чего отказаться. Если захотите охватить все — утонете».

Мне, например, хотелось поместить свой анализ и «Архипелага ГУЛАГ», и «Красного Колеса». Или разобрать авторский «Дневник «Красного Колеса» — книгу уникального жанра, еще не опубликованную. Но я… удержалась.

«Дневник «Красного Колеса»  войдет в 30-томное Собрание сочинений Солженицына? И должен выйти в свет к концу 2008-го?

— Да, именно так… Я, все же удержавшись от разбора «Дневника», включила в книгу биографический материал из него. На иное не имела права.

Мне важнее было документально восстановить, чем лечили Солженицына в Ташкенте, какую дозу облучения он получил, как вообще выглядело «отделение радиологии» в начале 1950-х, чем анализировать «Раковый корпус». А в других главах я не хотела вставать в квазиакадемическую позу, рассуждая: «Вот тут он прав — а тут нет».

Но я вполне допускаю, что когда-нибудь напишу книгу такого же объема — «Солженицын в изгнании». Или «Солженицын в полемике с Третьей эмиграцией». Или «Солженицын после возвращения в Россию».

Однако это были бы совершенно другие книги. Для этих сюжетов следовало бы заниматься Западом и западной жизнью. Знать ключевые фигуры Запада — тех, кто влиял на общественное мнение 1970—1980-х. Поднимать всю прессу. Или тщательно изучать идеи Третьей эмиграции. Писать не только о том, как Солженицын воспринимал события, но и как эти люди — со своей точки зрения — воспринимали его. А в этом томе я писала хронику судьбы.

«Хроника судьбы» — мощный и цельный сюжет. У Солженицына есть цитата из Н.С. Тимашева: «Во всяком общественном состоянии есть, как правило, несколько возможностей… Какие из этих тенденций осуществятся, а какие нет, предсказать с абсолютной уверенностью нельзя: это зависит от встречи тенденций друг с другом. И потому человеческой воле принадлежит гораздо большая роль, чем это допускается старой эволюционной теорией».

Кажется, эти «суммы векторов» человеческих воль и безволия, создающие историю, — главная тема «Красного Колеса». Но и к судьбе Солженицына эти слова кажутся эпиграфом. Вот уж человеческая воля — сквозь такой железный бурелом обстоятельств — менявшая разумение сотен тысяч. И отчасти, вероятно, — «общественное состояние» Отечества.

— Он шел навстречу своей судьбе. Меня многое потрясает. Вот — будущий финал романа «В круге первом». Тот момент, когда тридцатилетний Александр Исаевич уходит из шарашки, от приемлемого быта, от работы математика, в особый лагерь каторжного режима. Навстречу судьбе.

Потому что, ни попади он в Экибастуз, ни овладей профессией каменщика, мастерком и тачкой, не было бы «Ивана Денисыча». А не было б «Ивана Денисовича» — не было б и «Архипелага ГУЛАГ». На одном опыте шарашки его не напишешь. Ему нужно было пройти три года каторжного лагеря, пережить там мятеж и онкологическую операцию в тюремной больничке…

Жизнь всегда ставила и ставит Солженицыну такие задачи, каких не ставит никому. Судьба (как ни назови, не будем поминать всуе) очень много требует от этого человека. И очень много ему дает. Но сначала требует, а потом дает. И это во всех линиях жизни отпечатано.

Я не знаю, что ему еще предстоит. Но у меня ощущение, что судьба будет испытывать его до самого конца…

Однако широкий читатель идет широким шагом к «литературе клипа». А чтение того же «Красного Колеса» — нелегкий труд. Как будут читать Солженицына лет через двадцать?

— Те же опасения высказывались и в 1994 году, когда Солженицын вернулся. Я хорошо помню то время. Многие литераторы говорили: «Солженицын привезет двадцать томов мертвого груза. Его никто никогда не будет читать».

Да: с 1994 по 1998 год российские издатели почти не обращались к Солженицыну. Но в 1998-м что-то переломилось. Думаю, поворот связан с его книгой «Россия в обвале», вышедшей в июне 1998-го.

«Начинающая учительница получает, по пересчету, 12 долларов в месяц… Национальное производство в безучастных руках упало ¬в д в о е (во время войны с Гитлером упало только на четверть)… Национальные интересы у каждой страны свои, и отстаивать их… никакой не шовинизм». На какой странице «Россию в обвале» ни открой — хлестнет! Аналогов того же объема и силы я в 1990-х не помню.

— Над книгой смеялись многие журналисты: «Какой обвал? Мы на подъеме!». Писали беспардонные рецензии: я цитирую кое-что.

Но через три месяца случился дефолт. И те же самые люди горьким шепотом спрашивали (у меня, в частности): «Неужели старик знал?».

Мне кажется, после «России в обвале» соотечественники его зауважали заново. И с 1998-го по нарастающей пошли публикации. Насколько я знаю, Н.Д. Солженицына как редактор его книг работает сейчас с двумя десятками издательств. А во «Времени» выходит 30-томное Собрание сочинений.

В Россию Солженицын приехал с 20 томами вермонтского издания. Сейчас их тридцать. За эти годы написаны «Россия в обвале», двухтомное «Двести лет вместе», мемуарная книга «Угодило зернышко промеж двух жерновов». Почти закончены «очерки возвратного времени» «Иное время — иное бремя».

И первый тираж первых томов Собрания сочинений  (3000 экземпляров) ушел в один день.

Вы как биограф видите ли в судьбе А.И. Солженицына поворот, за которым писатель мог превратиться в общественного деятеля? Ведь чего-чего не ждали с середины 1970-х и до наших дней! Предрекали статус «русского аятоллы», «православный фашизм», даже въезд в Кремль на белом коне. Пока не дождались — хотя в декабре 2008-го писателю исполнится 90 лет.

Он и в своем национальном чувстве так точно прошел между «нашими плюралистами» и «нашими державниками»… что оказался один.

Словно вынес это чувство из некоей альтернативной России. Которой — по совокупности причин — не существует.

— Я вижу только одну возможность поворота «прочь от судьбы». Если б его не арестовали 9 февраля 1945 года. Если б капитан Солженицын вернулся с фронта в Москву, в МГУ (ведь он был заочником МИФЛИ, а МИФЛИ слили с филфаком). Если б он — с его энергией, с его фантастическим трудолюбием — стал советским (официозным) писателем. Каким именно? Трудно даже вообразить.

Но после лагерного опыта, после «ракового корпуса» не вижу возможности поворота. Когда он вылечился, он понял, что жизнь ему дарована. Понял это как чудо. И писал: «Моя вторая жизнь имеет вложенную цель…».

Он много раз подчеркивал: «Я не диссидент». Он писатель — и никем иным никогда себя не чувствовал. Вот это та загадка, в которую никто никогда не хотел верить. Все, кто в 1990-х ожидал, что он пойдет во власть, не понимали: никакую партию он бы не возглавил, никакого поста не принял, хотя его ждали и звали.

Но Солженицын, как это ни странно, силен, когда он один в поле воин. Он это доказал многократно.

Некорректный вопрос к биографу. Как вам кажется: как Александр Исаевич воспринимает относительную благодать «нулевых» — на фоне девяностых? Насколько прочным ему кажется это затишье?

— Назову лишь факт: в июне 2007 года Александр Исаевич был награжден Государственной премией. Ее вручали в Кремле, в Георгиевском зале. Получала награду Наталья Дмитриевна. Но в зале стоял монитор — и шла на видео речь писателя, записанная накануне. Он сказал, в частности, что собранные им исторические материалы, сюжеты, картины жизни, прожитые Россией в смутные времена, войдут в сознание и память соотечественников, и горький этот опыт отвратит российское общество от новых губительных срывов.

Но от ордена 1998 года он твердо отказался.

— Дав тем самым тогдашней власти крайне низкую оценку. Спустя десять лет в его словах прозвучала очень осторожная надежда.

Елена Дьякова

23.03.2008

http://www.novayagazeta.ru/data/2008/20/27.html

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Фильмы по Достоевскому

Понедельник, 24 Марта 2008 г. 16:28 + в цитатник

29.03.07

http://www.nsad.ru/index.php?issue=13&section=14&article=606&print=1 

Водевиль бунта
Россия после Достоевского

В работе сразу три новых сериала по Достоевскому. Успех фильма «Идиот» пытаются развить «Преступление и наказание», «Бесы» и «Братья Карамазовы». Если бы писатель жил в наше время, он скорее всего радовался бы такому вниманию и сам согласился бы писать телесценарии. Так считает известный литературовед Людмила САРАСКИНА.

Людмила Ивановна САРАСКИНА род. в г. Лиепая в семье военнослужащего. Окончила филол. ф-т Кировоградского пед. ин-та и аспирантуру МГПИ. Доктор филол. наук. Ведущий научный сотрудник Государственного Института
Искусствознания РАН. Была визитинг-профессором в ун-тах Копенгагена, Оденсе (Дания), штата Иллинойс, Варшавы, Орхуса (Дания). Член Союза российских писателей и Союза писателей Москвы. Выступала как составитель, автор предисловия и комментариев к изданиям С.И. Фудель. "Наследство Достоевского" ,1998; С.И. Фудель. Собрание сочинения в трех томах, 2001-2005; а также - к изданиям А.И. Солженицына 2001, 2002, 2006. Автор книг: "Достоевский в созвучиях и притяжениях: от Пушкина до Солженицына"
(М.: Русский путь, 2006; "Бесы": роман-предупреждение. М., “Сов. писатель”, 1990; Возлюбленная Достоевского. М., "Согласие", 1994; Региональная программа изучения жизни и творчества Ф.М.Достоевского в 3-11 классах школ г. Старая Русса и Старорусского района. М., Старая Русса, 1995. Федор Достоевский. Одоление демонов. М., “Согласие”, 1996; Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба. М., “Наш дом – L,Age d,Homme”, 2000 и др. Выступала как составитель и автор предисловий к изданиям Ф.М.Достоевского (1986, 1988, 1990, 1993) и о Ф.М.Достоевском (1996, 1998). Член редсовета альм. “Достоевский и мировая культура”, правления Рос. общества Достоевского, жюри премии А.Солженицына. Была литературным консультантом на картине А. Эшпая «Униженные и оскорбленные». Консультировала артистов «Ленкома» на спектакле «Варвар и еретик» («Игрок»). Участвовала в работе над спектаклем А. Гордона «Одержимые» («Бесы») в театре «Школа современной пьесы». Работала с актером Владимиром Ильиным над ролью Лебедева в сериале «Идиот».


-- Чем объясняется телевизионный бум вокруг Достоевского?
-- Фильмы по Достоевскому выявили, насколько нуждается в нем развитый современный человек. Достоевский, как огромная воронка, втягивает в себя читателей, зрителей, художников, мыслителей, актеров. Достоевский — писатель и XIX, и ХХ, и XIX века, и нашему читателю еще надо дожить до полного соответствия. Общество начинает понимать, что Достоевский — это азбука русской истории, нотная грамота, по которой страдает и гибнет человеческая душа, некий духовный универсум, живущий и внутри всей России, и внутри каждого человека. Так, благодаря сериалу по «Идиоту» русскую классику с ее философской и этической нагруженностью перестали бояться. Сложность романа Достоевского, как показал опыт проката, не только не распугал зрителей, а напротив, стал залогом грандиозного интереса к идеям и образам Достоевского.

-- Насколько дотягивает до классики восприятие современных зрителей? Они видят то, что написал Достоевский? Или очередную бульварную историю под приличной вывеской?
-- Нельзя воспринимать современных зрителей как однородную массу. Кто-то дотягивается и до Достоевского, и до Шекспира, кто-то не дотягивается даже до «Бумера». Есть очень компетентная часть зрителей, художественно чуткая, тонкая. И всегда была такая, не исчезала. Об этом говорят опросы, зрительские письма. Ради таких зрителей стоит работать. А остальные подтянутся. К тому же кто-то и в бульварной истории может увидеть высокую трагедию — Достоевский получал импульсы для своих творений и от Эжена Сю, и от газетной хроники.

-- Можно ли сделать экранизацию, не принижая первоисточник?
-- «Телесериально» прочесть Достоевского всего, со всеми сюжетными линиями, страница в страницу, строка в строку невозможно. Самая совершенная киноверсия или театральная постановка не могут быть абсолютно равны первоисточнику. Весь Достоевский, как и весь Шекспир, не уместятся ни на одной сцене, ни на одном экране. Но в огромном полотне романа можно увидеть его главный, самый яркий рисунок — тот, который организует узор. Жанр сериала дает возможность пережить классический роман во многих тонкостях и деталях сюжета, в реалистически достоверных исторических декорациях. Сериальное повествование, поставив себе разумные ограничения, способно дать представление о масштабе произведения и его духе, приблизить зрителя к первоисточнику.

-- Что из Достоевского не способно передать телевидение?
-- ВСЕГО Достоевского — не способно. Трудно передать жизнь идеи, особенно идеи-fixe, а это у Достоевского очень важная материя. Трудно, не переигрывая, создать образ роковой женщины без мелодраматической истерики. Трудно сыграть «карамазовский безудерж» без гротеска и карикатуры. Нужны конгениальные актеры, мастера. И, конечно, трудно сыграть святость

-- Живи Достоевский в наши дни, он согласился бы писать сценарии для сериалов?
-- Достоевский был
азартный, горячий, страстный человек. Он начал как переводчик западной литературы, переводил Бальзака, Шиллера, мечтал вместе с братом о больших переводческих проектах. Любил читать свои вещи на Литературных чтениях, читал очень хорошо, артистично. Играл в благотворительных спектаклях. Я уверена, что писать сценарии он тоже не считал бы зазорным для себя. Вообще-то нет ничего постыдного в писании сценариев. У Солженицына есть прекрасные киносценарии, так до сих пор никем и не поставленные. Дело не в жанре, а в качестве, в тех задачах, какие ставит перед собой художник. Если бы Достоевскому понадобилась для его художественной идеи форма сценария (и уже бы существовал кинематограф), он написал бы и сценарий. У него был грандиозный замысел романа «Житие великого грешника». Если бы он прожил еще лет двадцать, лет до восьмидесяти, то было бы у нас это «Житие». А представить, что Достоевский живет сейчас, при кинематографе, при ТВ, — чем не заманчивая перспектива?

-- Говорят, что из классиков Достоевский – самый подходящий для сериализации, потому что писал законченными драматическими сценами?
-- Существует традиция, которая насчитывает уже 120 лет, — театра Достоевского — в полной мере использовавшая сценичность и диалогичность его романов. В черновиках писатель часто записывал задание самому себе: «изобразить сценами, а не словами». Грамотный режиссерский замысел способен обнаружить неистощимые запасы живой театральности и сценичности Достоевского; а актер-психолог — проникнуть в тайну художественного характера.

-- Какие его романы публиковались кусками в процессе написания?
-- Все большие романы, которые публиковались в журналах, частями; середина и конец еще не были написаны, когда уже выходили из печати начало и первая часть. Так было и с «Преступлением и наказанием», и с «Идиотом», и с «Бесами», и с «Братьями Карамазовыми». Все это не от хорошей жизни, но это факт его творчества.

-- За персонажами Достоевского – реальные человеческие типы или это маски идей? Может ли существовать в действительности Мышкин?
-- Не могу даже на минуту допустить мысль, что у Достоевского не люди, а маски идей. Для меня его герои гораздо более живые и сущностные, чем реальные, знакомые мне лица. Всех, кого показал Достоевский, я вижу и чувствую в реальной действительности. А если не вижу, значит, мне пока не повезло. Потому мечтаю встретить Мышкина в жизни. Очень радовалась, насколько сумел проникнуть в этот характер Евгений Миронов. После фильма я общалась с этим актером в качестве члена Жюри Литературной премии Александра Солженицына. В 2004 году мы присудили этому фильму нашу премию. Режиссеру ВЛАДИМИРУ БОРТКО — «за вдохновенное кинопрочтение романа Ф.М. Достоевского «Идиот», вызвавшее живой народный отклик и воссоединившее русскую классическую литературу с современным читателем»; артисту ЕВГЕНИЮ МИРОНОВУ — «за проникновенное воплощение образа князя Мышкина на экране, дающее импульс новому постижению христианских ценностей русской литературной классики».

-- Насколько значим в творчестве Достоевского элемент фантастического? Может, это и не реализм вовсе?
-- Свой художественный метод Достоевский определял как «фантастический реализм»: «То, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного». Реализм Достоевского направлен на изображение всех глубин души человеческой, а это требовало от писателя быть тончайшим психологом, глубочайшим мыслителем, страстным публицистом, изощренным художником.

-- Может ли сериал открыть в Достоевском что-то новое – даже для специалиста?
-- Несомненно. В этом и состоит задача: соединить героя, созданного словесным искусством, с индивидуальностью актера, с замыслом режиссера, прочитавшего литературный материал. Если новое не открывается, значит, это провал, и не надо было браться за дело.

-- Какие последние самые интересные открытия в литературе о Достоевском?
-- Хотя этот вопрос выходит за рамки проблем экранизации, отвечу кратко: Достоевский, прочитанный в постсоветское бесцензурное время, когда были сняты ограничения на интерпретации, это новый Достоевский по многим параметрам. Произошел мощный прорыв в познание Достоевского: его религиозной философии, его почвеннических убеждений, качества его художественного слова. Много сделано в рамках исследования культурных реалий, окружения писателя, его семьи и его рода. Но наше время и многое потеряло: поскольку всем все можно («все дозволено»), то и с Достоевским делают все, что хотят, например, используют его высказывания в рекламных целях. Особенно достается «Красоте, которая спасет мир…»

-- Актуальны ли для 21 века «Бесы»? Или это о тех революционных настроениях, которые привели к Октябрьской революции и после падения Советской власти сошли на нет?
Бесы. Страница из рукописи-- Вершинным творениям Достоевского присуще необыкновенное свойство: продолжая оставаться «вечными», они вдруг, на каких-то крутых виражах истории, вновь оказываются остро злободневными — и новая реальность будто иллюстрирует страницы его романов. История России после Достоевского воспринимается порой как «периоды созвучий» тем или иным его сочинениям. Казалось, только что российское общество, пройдя через все фазы навязанной ему социальной утопии, познав самые страшные последствия смутного времени, выкарабкалось из трагической ситуации «Бесов» — романа о дьявольском соблазне переделать мир, о бесовской одержимости силами зла и разрушения. Нам казалось, что политическая бесовщина, иезуитский тезис «цель оправдывает средства» настолько дискредитированы, настолько опорочены — прилюдно, публично, что им не может найтись места в новой политической реальности. Но ведь с того самого момента, когда человек разрешит себе «кровь по совести», и начинается дьяволов водевиль бунта. Значит, опять нашему обществу, огромная часть которого живет очень бедно и очень трудно, предстоит испытать трагические коллизии романа «Бесы» — с новыми политическими бесами и новыми, усовершенствованными технологиями их воспроизводства.

-- Есть мнение (английское издание "The Independent"), что сериалы по мотивам великих литературных произведений являются одним из немногих явлений, которые сплачивают нацию. Вы согласны?
-- Для Англии это наблюдение работает. Англия лучше всех умеет экранизировать свои великие художественные творения. Я знаю все (или почти все) экранизации английской литературы — это лучшее в мире кино. Лучшие экранизации классики. Лучший Шекспир, лучшая Джейн Остин, лучший Голсуорси. Конечно, такое кино сплачивает нацию, как победа в войне или в Олимпийских играх. Хотелось, чтобы и у нас было столь же высокое кино по нашей классике.

-- Современные дети знакомятся с Достоевским через посредство телевизора. Даже если они берут после этого книгу, перед ними уже навсегда Мышкин -- Миронов, Аглая – Будина. Не происходит ли таким образом подмена классики?
-- Пусть дети (а также взрослые) имеют возможность узнать все экранизации, и сравнивать всех русских Мышкиных: Смоктуновского, Яковлева, Миронова. И всех театральных Мышкиных. А также Мышкина японского, французского, немецкого, всякого другого. Мир прекрасен в разнообразии. Никто не может навсегда закрыть тему, и я уверена, лет через двадцать появится новая экранизация, с новым Мышкиным, который затмит всех предыдущих. Мышкин неисчерпаем…

-- Достоевский писал с каторги, что теперь понял что-то важное и обещает совершенно новые романы И, действительно, «Записки из Мертвого дома» резко отличаются от того, что он писал до этого. Что произошло?
Ф.М. Достоевский в ссылке-- «Вообще время для меня не потеряно, — писал Достоевский брату Михаилу, выйдя из Омского острога. — Если я узнал не Россию, то народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его». Десятилетие моральных и физических страданий в Сибири, пребывание в самой гуще народа существенно повлияли на его мировоззрение. Суть перемен он формулировал как возврат к народным истокам, как узнавание русской души, русского Христа. Скептически относясь к революционным путям преобразования России, Достоевский ратовал за мирное сотрудничество власти, интеллигенции, православной церкви и народа, пытался обосновать особый исторический путь развития России, который даст ей шанс избежать революционных потрясений и крайностей капитализма. «Записки из подполья» стали прелюдией к идеологическим романам Достоевского: в повести показаны сущность индивидуалистического «подполья» и трагизм «подпольного» человека, его уродливая и больная душа, потребность в страдании и самоказни. Драма антигероя, болезненно развитого, но лишенного почвы, реализованная в постыдных признаниях и гениальной диалектике, явилась результатом многолетних раздумий Достоевского над типом «мечтателя», «книжника», «лишнего человека» и не переставала волновать до конца жизни.

-- Известно, что редактор потребовал поменять в «Преступлении и наказании» сцену, кажется, чтения Евангелия. А литературоведы знают, что было в первоначальном варианте?
--Редактор «Русского вестника» М.Н. Катков отверг первоначальный текст одной из глав «Преступления и наказания», где герои читают эпизод о воскрешении Лазаря, по той причине, что толкование Евангелия вложено в уста Сони Мармеладовой, падшей женщины. В этом усмотрели «следы нигилизма». История цензурного насилия на Достоевским достаточно хорошо разработана в современных исследованиях, сохранились подготовительные материалы к роману, по которым можно судить о первоначальных намерениях писателя.

-- Как Вам кажется, почему Достоевский производит такое сильное впечатление? Он открыл то, что никто до него не видел – стыдливо не замечаемую сторону реальности? Или навязывает определенный способ восприятия, заражает своей незаурядной эмоциональностью?
--И то, и другое, и третье. А главное, он открыл новый мир, и миллионы людей вона всем белом свете опознали этот мир как свой. Только Достоевский ничего никому не навязывает, он заражает собой…

-- Какая из экранизаций Достоевского в мировом кинематографе Вам кажется наиболее интересной?
-- Есть много достойных и значимых, умных и глубоких. Одна из самых трогательных — экранизация «Игрока» с Жераром Филипом (1958). Вообще мировой кинематограф не может насытиться Достоевским. Теперь вот и наш кинематограф пытается не отстать.

-- Обязан ли автор фильма буквально следовать первоисточнику?
-- Нет одного рецепта, никто не обязывает автора фильма ни к чему, он сам ставит себе цели и задачи. Всё очень штучно, индивидуально. В этом-то и вся прелесть работы — теория всем известна, правила тоже, а получается у всех по-разному. Один все сделает буквально по нотам — и получается сухая схема. Другой привнесет свою интерпретацию, но она слаба, как и сам художник. Есть ведь еще и талант, мастерство, тайна творчества, непредсказуемость результата. То есть чудо искусства.

Спрашивал Андрей КУЛЬБА

Рубрики:  РУССКИЕ КЛАССИКИ/Федор Достоевский
ФИЛЬМЫ, СЕРИАЛЫ

Мои стихи

Понедельник, 24 Марта 2008 г. 15:57 + в цитатник

***
Звёзды разбивают лёд…
                Георгий Иванов

Снежная звезда
Свет холодный льёт.
Знаю: иногда
Разбивают лёд.

И лежишь без сна,
И мечта томит.
Ранняя весна
Гложет как термит.

Нежные уста
И смешливый рот.
Жизнь без них пуста.
Страсть иль приворот?

23.03.2008

***

Спящую принцессу
Я б поцеловал,
Сладостным процессом
Вмиг расколдовал.

Тупо разум ноет:
Не спасёт эксцесс –
Сердце ледяное
У таких принцесс.

24.03.2008

***

Всё шутя решаешь
И живёшь шутя,
Девочка большая,
Женщина-дитя.

Лет постылых бремя
Ты не торопи,
Будет ещё время.
Спи, принцесса, спи.

24.03.2008

***
Умереть? Да вот не умираю.
                Георгий Иванов

С каждым годом я всё ближе к краю.
Умереть? Да вот не умираю.

Я живу, но вы уж мне поверьте,
Постоянно думаю о смерти,

Постоянно думаю о мраке.
Счастлив, кто влюблён! – Ну, это враки.

Верю я! – И в чём же твоя вера?
Ведь не зря переводил Бодлера,

Ведь не зря переводил Верлена.
Ждут Укбар и Тлён. Иль царство тлена.

24.03.2008

Рубрики:  СТИХИ

Метки:  

Михаил Булгаков

Суббота, 22 Марта 2008 г. 19:19 + в цитатник
Алексей Варламов написал апологию Булгакова (Фото:Аркадий Колыбалов)

Булгаков в "ЖЗЛ"

Алексей Варламов завершил роман об авторе "Мастера и Маргариты"

Алена Карась


 

Вчера гостем "Российской газеты" стал писатель, лауреат премии "Большая книга" за роман об Алексее Толстом в серии "ЖЗЛ", филолог Алексей Варламов. Только что он сдал в издательство "Молодая гвардия" свою новую книгу о Михаиле Булгакове. Поэтому "деловой завтрак" начался с разговора об этой последней работе.

Российская газета: Вы взялись за документальную прозу о личности, обросшей за целый век многочисленными мифами, огромным количеством литературоведческих трудов. Какой миф о Булгакове вы развенчиваете в своей книжке?

Алексей Варламов: Как это ни парадоксально, но в книге о Булгакове, наверное, единственной из всех мною пока что написанных, никакого развенчания героя не произошло. Причем это вовсе не входило в мою задачу. Не могу сказать, что я, когда садился за эту книгу, ставил своею целью идеализировать Булгакова, но, во всяком случае мне самому, было поразительно, что я открыл в личности этого человека ту высоту, которую он действительно реально занимал. И меня поразила эта высота. Я мог умозрительно представлять, что это был необыкновенный писатель, что у него была очень горькая и трудная судьба. Но как он держался, как он держал удары судьбы!

РГ: Вам не мешал массовый восторг интеллигенции, у которой за отсуствием иных кумиров, кумиром стал Булгаков?

Варламов: Мне кажется, что Булгаков в последние годы перестал быть кумиром. Особенно это связано с православными читателями Булгакова, у которых свои претензии к нему. Я - тоже человек православный, и у меня с ними много общих точек соприкосновения. Понять их логику, расставить правильные акценты, это для меня было важнее, чем выяснять отношения с интеллигентской апологией Булгакова. Для меня главным в Булгакове было то, что он человек Серебряного века.

Я и рассматриваю его как человека Серебряного века, который просто не мог не миновать всех этих искушений своего времени. К этому обязывает профессия писателя. Я себе такую формулировку в книге предложил: он отпал от Бога, потому что был писателем от Бога.



Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N4594 от 21 февраля 2008 г.

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Василий Розанов

Суббота, 22 Марта 2008 г. 19:10 + в цитатник

Василий Розанов на римской Пасхе

европеец

Петр Вайль, обозреватель


 

Пасху 1901 года Василий Розанов встретил в Риме (речь о западнохристианской Пасхе, которая в 2008 году приходится на 23 марта). Случай этот - не частный, даже не сугубо литературный, а важный общественный.

В "Итальянских впечатлениях" В.В. Розанова ярко проявилась абсолютная внутренняя свобода автора и поразительная писательская честность, когда правда жизни важнее любой самой драгоценной идеи.

Василий Розанов, написавший, что "кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и не интересен", нужды в загранице, похоже, не испытывал вообще. Даже путешествие по входившей в состав Российской империи Прибалтике для 43-летнего писателя стало экзотикой: "Нужно заметить, Бог так устраивал мою жизнь, что я не только не выезжал из любимого отечества, но никогда и не подъезжал близко к его границам". Тут нет ксенофобии, но нет и досады. Есть смирение перед высшей волей, но все же с оттенком удовлетворения.

Истоки подобного чувства - в распространенном (по сей день) убеждении: за рубежом настоящих, глубинных проблем нет. Эта уверенность и сформировала особый жанр русского путешествия, развивавшийся как роман испытания, как аллегория. Судьба заграницы - быть метафорой России, и путевые заметки эмоцию явно предпочитают информации. Русский путешественник видит то, что хочет видеть, а перед его умственным взором одна страна - родина. Как правило, ему чужд космополитический рационализм Монтеня: "Я не нахожу мой родной воздух самым живительным на всем свете". Когда Петр Великий "в Европу прорубил окно", наибольший интерес как раз окно и вызвало. Были бы стекла не биты, а что за ними, во-первых, неважно, а во-вторых, заранее известно. Сумел же Маяковский главное впечатление об Америке ("Я б Америку закрыл, слегка почистил, а потом опять открыл - вторично") выразить за три недели до прибытия в США. И из всех вопросов внешних сношений по-настоящему волнует тот, что пародийно задан Венедиктом Ерофеевым: "Где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?"

Обычно путешественник возвращался с тем, с чем и уезжал: с противопоставлением западного материализма и русской духовности. Отдал дань этому, хоть и с иронией, Розанов: "Хороши делают чемоданы англичане, а у нас хороши народные пословицы". Примечательно, что, разделяя отвращение Константина Леонтьева к "среднему европейцу", Розанов невольно помещает этот тип в декорации роман ского мира: "Ездят повеселиться в Монако, отдохнуть на Ривьере, покупают картинки "под Рафаэля". А средоточием европейской культуры для него, как и для многих деятелей российского "серебряного века", была завершившая греко-римский путь Италия. Италии и предстояло рассчитываться за весь западный мир.

И прежде всего - за свою религию, ибо: "Чем была бы Европа без католицизма?" Самому потрогать Ватикан, так же, как он плотоядно трогал историю пальцами страстного нумизмата, - вот зачем Василий Розанов впервые в 45 лет все-таки отправился по-настоящему за границу.

Как и положено русскому путешественнику, он повез с собой Россию, рассыпая по пути ее крохи с назойливой щедростью: Салерно - "как наш Брянск" (а речь только о размерах), собор - "современник нашему Ярославу Мудрому" (а речь только о сроках), к месту и не к месту вспоминая Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского. Однако даже сейчас книгой можно пользоваться как путеводителем - столько в ней метких и остроумных замечаний о народе и об искусстве.

Гимназический учитель, Розанов преподавал читателю Италию, попутно учась сам. Выразительно сказано о Рафаэле: "Робинзон, свободно распоряжающийся на неизвестном острове!" О древнеримском миросозерцании: "Какое прекрасное начало религии у римлян: самая ранняя богиня - домашнего очага. Мы, христиане, решительно не знаем, к чему приткнуть свой домашний очаг". По поводу статуи Марка Аврелия: "Конь, движущийся в мраморе или бронзе, всегда живее человека, на нем сидящего, и похож на туза, который бьет семерку". Отчего в современной культуре нет красивых лиц: "Да потому, что душа залила тело".

Другое дело, что никакой общей искусствоведческой либо культурфилософской концепции у Розанова нет. Противоречивейший из русских писателей, опровергающий себя в пределах одной страницы, он таков и в "Итальянских впечатлениях". По любой затронутой проблеме легко набрать столько же "за", сколько "против". Правда, здесь (что для него редкость) Розанов попытался исходить из сверхзадачи - противопоставить католицизму православие с запланированным результатом - и оказался побежден своей собственной живой мыслью и чужой живой жизнью. Можно сказать и по-другому: Италия победила идеологию.

Слишком интеллектуально и эмоционально честен был Розанов, чтобы не прийти в искренний, истовый восторг от увиденного. Он квинтэссенция русского человека, оттого помянутое русское "духовное превосходство" проявляется даже на пике восхищения Италией. Увлекательно следить за этими оговорками, словно случайными, но на деле (по Фрейду) именно корневыми.

Так, он поражен подвижностью итальянцев - транспорта, походки, мимики: "Я не видал апатичного, застывшего, тупого во взгляде лица, каких так много у нас на севере". И обобщающий образ: "У нас, в России, вся жизнь точно часовая стрелка; здесь, в Италии, - все точно секундная стрелка. Она, конечно, без важности..." В этом вводном слове "конечно" - вся суть розановского взгляда на иной мир: в осознанных и продуманных выводах звучит почтительное признание чужого, но из глубин души рвется свое.

Розанов борется. Сам с собой, разумеется. С собственной презумпцией. Ничего не выходит с идеей Италии как мертвой музейной пустыни. Впечатления - не по кускам, а в целом - единый торжествующий вопль: "Необыкновенный гений, необыкновенная изобретательность, необыкновенная подвижность". Видно, что более всего поразило Розанова: на все лады повторяемое - живость и, главное, жизнеспособность католичества. Нужно было мужество, чтоб написать о Ватикане - с осуждением даже, но с уважением и признанием мощи: "Там есть бесконечная дисциплина. Но это дисциплина не мертвая, а живая".

Не сами по себе подвижность и активность религии волнуют Розанова, а то, что по этой причине так велик приток художественных талантов и оттого так естественны в храме и музыка, и живопись, и образы животных. И хотя он твердит, словно заклиная, о несовместимости западного и восточного христианства, перед великим искусством расхождения стушевываются. А еще более - перед осязаемой жизнью, пережитым "чувством земного шара, особым космическим чувством".

Может быть, именно в католической Италии православный Розанов остро ощутил себя христианином вообще. Он коснулся христианства "пальцами" на сцене его непосред ственного действия - в соборе и на улице - и испытал чув ство теплой близости вместе с ощущением исторической взаимосвязанности, не конкретной - а всего со всем. Ревнивый испытующий взгляд оказался плодотворным.



Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N4618 от 21 марта 2008 г.

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Василий Розанов

Людмила Сараскина. Александр Солженицын - ЖЗЛ: биография продолжается

Суббота, 22 Марта 2008 г. 18:32 + в цитатник

Документальный демонтаж мифов

О книге Людмилы Сараскиной «Александр Солженицын»

«ЖЗЛ». Серия «Биография продолжается». 935 страниц. Пятитысячный стартовый тираж вышел из типографии вчера. Первое серьезное жизнеописание включает фрагменты бесед автора и героя, письма из семейного архива А.И. Солженицына, строки из дневников Н.Д. Солженицыной «вермонтского периода». И свидетельства, записанные биографом на диктофон в 2006—2007 гг. Все — первоисточники первого ряда.

Имя Сараскиной гарантирует филологическое качество и — как сказать? — внутреннее достоинство книги. А все ее прежние сюжеты (от «Бесов» в статьях Бердяева 1918 г. до новомученика С.И. Фуделя) уточняют оптику понимания темы.

Но понимание темы «Александр Солженицын» стоит не на опыте филолога. Кто из русских, рожденных в ХХ веке, не чувствует кожей (нет: все-таки шкурой) слова Н.А. Струве из предисловия к первому изданию «Архипелага ГУЛАГ»: «…Книга воздаяния, суда, покаяния. В ней — мертвые встают с безумных строек, загубивших их, со дна подвалов и каналов, и взывают, как призраки в «Ричарде III», о воздаянии. …Из тех редких книг, что производят сдвиги не только в сознании людей, но и в самой истории».

…Да это уж — простывшая водица, дистиллят новых времен: «из предисловия к первому изданию». А спокойная книга биографа позволяет досконально понять: как собирались в 1960-х источники к «Архипелагу…» — и 227 живых свидетельств, как создавалась книга, как переснималась на пленку (даже — как грозно проявлялась во тьме и багряном свете неуклюжей доцифровой фотооптики).

И как парижский студент, внук Леонида Андреева, вывез эту пленку из СССР (а ведь и автор «Рассказа о семи повешенных» умер в разгар Гражданской в ужасе и отчаянии… лагерная судьба его сына Даниила известна). И как сам же Н.А. Струве, внук  П.Б. Струве, тайно готовил в Париже это самое первое издание.

И как трубы семи частей книги грянули, умножились эхом переводов — круша книжное обаяние социализма в сознании интеллектуалов Европы, меняя сам «ветер века» (по формуле А.И. Солженицына), повторяя и грозно множа свидетельства эмиграции 1920-х, отнюдь не услышанные «внешним миром».

Но это уже читательский пафос. А 900-страничная книга Людмилы Сараскиной на всем ее протяжении скрупулезно подробна и очень профессиональна. Только хроника судьбы на фоне окружения: от Солженицыных-Лаженицыных и Щербаков-Томчаков (предков и прототипов персонажей «Красного Колеса») до А.Т. Твардовского, Чуковских, Бориса Можаева, Юрия Любимова, бывших зэков, бывших врангелевцев, отца Александра Шмемана (самые тонкие и стереоскопичные оценки А.И.С. принадлежат его «Дневникам»).

…Но путь показан без «мистических знаков» над ним. Сквозная тема биографии — документальный демонтаж мифов (сам Солженицын как-то заметил, что лишь его университетский диплом никогда не пытались объявить фальшивкой; уже диагноз, породивший «Раковый корпус», общественность пылко требовала перепроверить). А вот авторских оценок главного героя у Сараскиной почти нет. При 15-летнем опыте сотрудничества с писателем, при близости гражданских взглядов — биограф удерживается от них. Что лишь подтверждает качество книги.

Жизнь героя здесь течет в массиве его сочинений — как река с притоками в землях своего бассейна, на своих почвах. Нет пересказов. Но, читая Сараскину, попутно перечитываешь и гарвардскую речь Солженицына 1978 года с ее точнейшими (теперь и для нас — в пределах Садового кольца) оценками. И «Размышления о Февральской революции». И «Россию в обвале» (1998). И прогнозы (тридцатилетней давности!) о том, каким лакомым яблоком раздора может стать Сибирь — если Россия не утвердит права на нее «сбережением земли».

Но вот ключевой вопрос — что значит для России-2008 этот человек 1918 года рождения? Какие смыслы он фокусирует в себе сегодня, в стране, уже слегка подернутой сытостью, да зато почти переставшей читать толстые книги о своем XX веке… и о XXI тоже, кстати сказать?

А на этот вопрос не ответишь наспех… Пока сообщаем: тираж 900-страничной книги «Александр Солженицын» вышел из типографии вчера.

Беседу с автором книги Людмилой Сараскиной читайте в № 20 «Новой».

Елена Дьякова

20.03.2008

http://www.novayagazeta.ru/data/2008/19/29.html

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка
НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

Галина Заходер. Заходер и все-все-все…

Суббота, 22 Марта 2008 г. 16:31 + в цитатник

Винни-Пух и Гете

Галина Заходер. Заходер и все-все-все…

Захаров, 2003


Анна Матвеева

 

Когда мне было лет семь или восемь, я много и беспорядочно читала, не обращая внимания на советы родителей, библиотекарей и других учителей. Собственно, детские книги мне нравились редко, от сказок веяло то грустным хладом (Андерсен), то безнадегой (Уайльд), но все же самыми любимыми моими книгами, прочитанными как раз таки в возрасте семи или восьми лет, стали сказки — переводные истории Бориса Заходера. «Алиса в Стране Чудес». «Мэри Поппинс». «Винни-Пух и все-все-все». Сильнее всего меня зацепила история про загадочную и суровую няню с Вишневой улицы, да так, что, разочаровавшись отсутствием продолжения, я нахально набросала письмецо переводчику (отправив его на адрес издательства). Очень уж симпатичной показалась мне его фамилия: Заходер. Заходите запросто. В письме моем было сказано следующее: «Дорогой Борис Заходер, я прочитала вашу «Мэри Поппинс» и хочу узнать, что там было дальше. Переведите, пожалуйста, продолжение, потому что английского языка я пока еще не знаю».

Разумеется, ничего удивительного в подобном движении не было: тысячи, если не миллионы нахальных девочек-книгочеек, ежедневно отправляют письма любимым авторам. Удивительным стало то, что любимый автор (а я и прежде, и теперь воспринимаю Заходера не в качестве переводчика, но в качестве автора – ну, в крайнем случае, соавтора пересказанных им книг) ответил нахальной девочке: я получила открытку с теплыми, искренними и дружескими словами (и, что совсем невероятно и непостижимо – с домашним адресом в графе «отправитель»!). Ответила — и получила еще одну открытку. Эти открытки моя мама сохранила вместе с детскими дневниками и рисунками и при случае часто показывала «переписку с Заходером» своим знакомым. Но потребовались долгие годы, прежде чем мы узнали, что любимый автор отвечал ВСЕМ своим читателям. И узнали, ПОЧЕМУ он так делал.

 

Это всё — предыстория. Историю – жизни, творчества и судьбы замечательного поэта Бориса Заходера – рассказывает его жена (не хочется мне говорить «вдова») Галина в удивительной книге признаний «Заходер и все-все-все…». Эта книга – дар любви, признания и уважения, но это еще и книга печали, грусти, тоски женщины, которую Заходер на самом деле очень любил и которая стала ему поддержкой и надеждой. Без нее, заботливой и нежной «Заходерочки», последние годы жизни писателя превратились бы в кромешный ад. Болезни, нечуткость друзей и сложности в отношениях с учениками, обиды и сожаления старости, а главное – непризнанная, несложившаяся писательская судьба – все это подтачивало и дух, и силы Заходера, но он был очень, очень счастлив в браке, а это, сами понимаете, дорогого стоит.

 

Творческая судьба Заходера со стороны казалась счастливой – тут вам и переводы великих детских книг, и стихи, и песенки… И только из книги Галины Заходер, написанной уже после смерти писателя в 2000 году и вобравшей в себя живые свидетельства, дневниковые записи и ранее не изданные стихи, эпиграммы и шутки Заходера, стало ясно, что соавтор «Винни-Пуха» (кстати, все привычные нам имена героев бессмертной сказки Милна появились на свет исключительно благодаря Заходеру – и Пятачок, и Тигра, и Слонопотам, и, разумеется, сам Винни-Пух) мечтал совсем о других свершениях. Он переводил Гёте, писал «взрослые» стихи, и только столкнувшись с лицом к лицу с непониманием «вышестоящих», решил, что будет писать для детей. Детская литература в советские времена становилась единственным прибежищем для литераторов с «неправильной национальностью», «некруглой фамилией» и нестандартным взглядом на вещи, но даже на этом поприще Заходеру пришлось долго ждать успеха. Чудесная сказка в стихах «Буква «Я» целых восемь лет лежала без публикации, а сам Заходер – известный всем малышам СССР писатель, пересказавший множество прекрасных сказок – для заработка брался за технические переводы, трудился «литературным негром» и даже… разводил аквариумных рыбок. Но, конечно, Заходеру помогала любовь жены и преданность читателей. Каждому своему читателю, обратившемуся с просьбой, похвалой или вопросом, он отвечал лично, потому что ценил эту любовь и преданность так, как не умеют ценить ее многие избалованные вниманием и обласканные премиями деятели от литературы…

«Вернувшись с войны в 1946 году и наконец окончив Литературный институт, в котором пробыл в общей сложности девять лет вместо положенных четырех (хотя программу двух последних курсов он прошел за один год – шесть лет у него отняла армия), он оказался у разбитого корыта.
Вот что пишет об этом периоде Борис:

«Мне удалось опубликовать одно стихотворение («Морской бой») в журнале «Затейник» и несколько пересказов народных сказок в «Мурзилке». Но, разумеется, это не давало ни средств к жизни, ни официального статуса – угроза получить титул «тунеядца» была довольно реальной – столь же реальной, как и перспектива положить зубы на полку.
Как я вскоре убедился, мой «диплом с отличием» ничем не мог мне помочь. Ни в том, ни в другом. Судорожная попытка поступить в аспирантуру была успешно отражена. Столь же успешно отражались попытки устроиться в какой-нибудь редакции (в частности, Олег Бедарев, тогдашний редактор «Мурзилки», очень хотел меня взять к себе заместителем, но «инстанции» этого не допустили)».

Трудные годы начала 50-х, когда совершенно явственно ощущался негласный запрет на авторов с «некруглой» фамилией.
Литературовед Владимир Глоцер вспоминает: «Борис Владимирович очень томился, и я это понял по первой беседе с ним».
Заведующая научной библиотекой детской книги в доверительной беседе с Глоцером сказала, что она достоверно знает: «Есть указание «придерживать», не печатать трех авторов, а именно – Заходера, Глоцера и Акима. Не нужно новых евреев в литературе».
Может быть, об этом стихотворение «Жалоба палестинца»?

Я прожил
Жизнь свою
В чужой стране…

Быть может,
Потому так ясно мне,
Что человек – не властелин Вселенной.

Нет, он незваный гость,
А, может быть,
И пленный…»


Книга воспоминаний Галины Заходер – щемящая и очень искренняя история жизни двух людей. Но верная принципам мужа жена писателя открывает перед читателями совсем другого Заходера – внимательного, порой жесткого перфекциониста, разносторонне одаренного литератора, блестящего поэта и щедрого человека, способного приоткрыть свое сердце даже для маленькой неизвестной девочки из далекого Свердловска и отправить ей открытку, написанную собственной рукой (той самой рукой, что писала о Винни-Пухе и Мэри Поппинс).
И эта девочка – двадцать с лишним лет спустя — думает о нем с прежней любовью и благодарностью.

http://www.booknik.ru/reviews/non-fiction/?id=14783&print

Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/Биографии, мемуары, дневники, переписка


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1694 ... 34 33 [32] 31 30 ..
.. 1 Календарь