КОРДОВА

	   I

	Смутно уходят упряжки
	в край тишины тростниковой
	мимо омытого влагой
	римского торса нагого.
	Гвадалквивирские волны
	стелют их в зеркале плесов
	меж гравированных листьев
	и грозовых отголосков.
	И возле старых повозок,
	в ночи затерянных сиро,
	поют, вышивая, дети
	про вечную горечь мира.
	Но Кордове нет печали
	до темных речных дурманов,
	и как ни возводит сумрак
	архитектуру туманов -
	не скрыть ее ног точеных
	нетленный и чистый мрамор.
	И хрупким узором жести
	дрожат лепестки флюгарок
	на серой завесе бриза
	поверх триумфальных арок.
	И мост на десять ладов
	толкует морские вести,
	пока контрабанду вносят
	по старой стене в предместья...

   II

	Одна лишь речная рыбка
	иглой золотой сметала
	Кбрдову ласковых плавней
	с Кордовой строгих порталов.

	Сбрасывают одежды
	дети с бесстрастным видом,
	тоненькие Мерлины,
	ученики Товита,
	они золотую рыбку
	коварным вопросом бесят:
	не краше ли цвет муската,
	чем пляшущий полумесяц?
	Но рыбка их заставляет,
	туманя мрамор холодный,
	перенимать равновесье
	у одинокой колонны,
	где сарацинский архангел,
	блеснув чешуей доспеха,
	когда-то в волнах гортанных
	обрел колыбель и эхо...

	Одна золотая рыбка
	в руках у красавиц Кордов:
	Кордовы, зыблемой в водах,
	и горней Кордовы гордой.

ПОГИБШИЙ ИЗ-ЗА ЛЮБВИ

	- Что там горит на террасе,
	так высоко и багрово?
	- Сынок, одиннадцать било,
	пора задвинуть засовы.
	- Четыре огня все ярче -
	и глаз отвести нет мочи.
	- Наверно, медную утварь
	там чистят до поздней ночи.

	Луна, чесночная долька,
	тускнея от смертной боли,
	роняла желтые кудри
	на желтые колокольни.
	По улицам кралась полночь,
	стучась у закрытых ставней,
	а следом за ней собаки
	гнались стоголосой стаей,
	и винный янтарный запах
	на темных террасах таял.
	Сырая осока ветра
	и старческий шепот тени
	под ветхою аркой ночи
	будили гул запустенья.

	Уснули волы и розы.
	И только в оконной створке
	четыре луча взывали,
	как гневный святой Георгий.
	Грустили невесты-травы,
	а кровь застывала коркой,
	как сорванный мак, сухою,
	как юные бедра, горькой.
	Рыдали седые реки,
	в туманные горы глядя,
	и в замерший миг вплетали
	обрывки имен и прядей.
	А ночь квадратной и белой
	была от стен и балконов.
	Цыгане и серафимы
	коснулись аккордеонов.

	- Если умру я, мама,
	будут ли знать про это?
	Синие телеграммы
	ты разошли по свету!..

	Семь воплей, семь ран багряных,
	семь диких маков махровых
	разбили тусклые луны
	в залитых мраком альковах.
	И зыбью рук отсеченных,
	венков и спутанных прядей
	бог знает где отозвалось
	глухое море проклятий.
	И в двери ворвалось небо
	лесным рокотаньем дали.
	А в ночь с галерей высоких
	четыре луча взывали.

	 СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ РОМАНС

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	Далекий парусник в море,
	далекий конь в перелеске.
	Ночами, по грудь в тумане,
	она у перил сидела -
	серебряный иней взгляда
	и зелень волос и тела.
	Любовь моя, цвет зеленый.
	Лишь месяц цыганский выйдет,
	весь мир с нее глаз не сводит -
	и только она не видит.

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Смолистая тень густеет.
	Серебряный иней звездный
	дорогу рассвету стелет.
	Смоковница чистит ветер
	наждачной своей листвою.
	Гора одичалой кошкой
	встает, ощетиня хвою.
	Но кто придет? И откуда?
	Навеки все опустело -
	и снится горькое море
	ее зеленому телу.

	- Земляк, я отдать согласен
	коня за ее изголовье,
	за зеркало нож с насечкой
	ц сбрую за эту кровлю.
	Земляк, я из дальней Кабры
	иду, истекая кровью.
	- Будь воля на то моя,
	была бы и речь недолгой.
	Да я-то уже не я,
	и дом мой уже не дом мой.
	- Земляк, подостойней встретить
	хотел бы я час мой смертный -
	на простынях голландских
	и на кровати медной.
	Не видишь ты эту рану
	от горла и до ключицы?
	- Все кровью пропахло, парень,
	и кровью твоей сочится,
	а грудь твоя в темных розах
	и смертной полна истомой.
	Но я-то уже не я,
	и дом мой уже не дом мой.
	- Так дай хотя бы подняться
	к высоким этим перилам!
	О дайте, дайте подняться
	к зеленым этим перилам,
	к перилам лунного света
	над гулом моря унылым!

	И поднялись они оба
	к этим перилам зеленым.
	И след остался кровавый.
	И был от слез он соленым.
	Фонарики тусклой жестью
	блестели в рассветной рани.
	И сотней стеклянных бубнов
	был утренний сон изранен.

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	И вот уже два цыгана
	стоят у перил железных.
	Полынью, мятой и желчью
	дохнуло с дальнего кряжа.
	- Где же, земляк, она, - где же
	горькая девушка наша?
	Столько ночей дожидалась!
	Столько ночей серебрило
	темные косы, и тело,
	и ледяные перила!

	С зеленого дна бассейна,
	качаясь, она глядела -
	серебряный иней взгляда
	и зелень волос и тела.
	Баюкала зыбь цыганку,
	ц льдинка луны блестела.

	И ночь была задушевной,
	как тихий двор голубиный,
	когда патруль полупьяный
	вбежал, сорвав карабины...
	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	Далекий парусник в море,
	далекий конь в перелеске.





 



	ЖИВОЕ НЕБО

	Я искал
	и не плачу, хотя не найду никогда.
	Среди пересохших камней и пустых насекомых
	не увижу сражение солнца с живыми телами.

	Я вернусь к изначальному миру
	столкновений, приливов и гулов,
	к истокам новорожденных,
	туда, где поверхности нет,
	где увижу, как то, что искал, обретет
			свою белую радость,
	когда улечу, исчезая в любви и песках.

	Туда не проникнет иней зрачков угасших
	и стоны деревьев, которые губит шашень.
	Там очертанья переплелись так тесно,
	что каждая форма - только залог движенья.

	И не пробиться там через рой соцветий -
	зубы, как сахар, в воздухе растворятся.
	И не погладить папоротник ладонью -
	оледенит ее ужас слоновой кости.

	Там, под корнями и в сердцевине ветра,
	так очевидна истина заблуждений,
	никелевый пловец, стерегущий волны,
	сонных коров розоватые женские ноги.

	Я искал
	и не плачу, хотя не найду никогда.
	Я вернусь к изначальному,
			влажному трепету мира
	и увижу, как то, что искал, обретет
			свою белую радость,
	когда улечу, исчезая в любви и песках.

	Улетаю - навеки юный - над пустотой кроватей,
	над стайкой бризов и севших на мель баркасов.
	Дрожанье удара, толчок о крутую вечность
	и любовь - наконец, беспробудная. Любовь!
	Любовь наяву!

РУИНА

	Зов без ответа.
	Бродячий узник собственного тела.
	Таким был облик ветра.

	Луна над головою
	внезапно превратилась в конский череп,
	и воздух вызрел черною айвою.

	В пустой оконной раме
	рассыпала свои бичи и звезды
	борьба воды с песками.

	И видел я, как травы шли на приступ,
	и бросил им ягненка - и ягненок
	заплакал на зубах у стрелолиста.

	Взъерошивая перья и скорлупки,
	внутри повисшей капли
	кружился прах растерзанной голубки.

	И, не меняя цвета,
	отары туч лениво наблюдали
	единоборство камня и рассвета.

	А травы шли. Все ближе и все ближе.
	Любовь моя, они вспороли небо
	и, как ножи, царапают по крыше.

	Любимая, дай руки! Мы в осаде.
	По рваному стеклу разбитых окон
	кровь разметала слипшиеся пряди.

	Одни лишь мы, любовь моя, остались.
	Отдай же свой скелет на волю ветра.
	Одни лишь мы, любовь моя, остались.

	На волю ветра, сирый мой ребенок!
	Найдем, любовь, найдем, пока не поздно,
	хоть тени наших лиц непогребенных!

РОМАНС О ЛУНЕ, ЛУНЕ

	Луна в жасминовой шали
	явилась в кузню к цыганам.
	И сморит, смотрит ребенок,
	и смутен взгляд мальчугана.
	Луна закинула руки
	и дразнит ветер полночный
	своей оловянной грудью,
	бесстыдной и непорочной.
	- Луна, луна моя, скройся!
	Если вернутся цыгане,
	возьмут они твое сердце
	и серебра начеканят.
	- Не бойся, мальчик, не бойся,
	взгляни, хорош ли мой танец!
	Когда вернутся цыгане,
	ты будешь спать и не встанешь.
	- Луна, луна моя, скройся!
	Мне конь почудился дальний.
	- Не трогай, мальчик, не трогай
	моей прохлады крахмальной!

	Летит по дороге всадник
	и бьет в барабан округи.
	На ледяной наковальне
	сложены детские руки.

	Прикрыв горделиво веки,
	покачиваясь в тумане,
	из-за олив выходят
	бронза и сон - цыгане.

	Где-то сова зарыдала -
	Так безутешно и тонко!
	За ручку в темное небо
	луна уводит ребенка.

	Вскрикнули в кузне цыгане,
	эхо проплакало в чащах...
	А ветры пели и пели
	за упокой уходящих.
 

СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ РОМАНС

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	Далекий парусник в море,
	далекий конь в перелеске.
	Ночами, по грудь в тумане,
	она у перил сидела -
	серебряный иней взгляда
	и зелень волос и тела.
	Любовь моя, цвет зеленый.
	Лишь месяц цыганский выйдет,
	весь мир с нее глаз не сводит -
	и только она не видит.

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Смолистая тень густеет.
	Серебряный иней звездный
	дорогу рассвету стелет.
	Смоковница чистит ветер
	наждачной своей листвою.
	Гора одичалой кошкой
	встает, ощетиня хвою.
	Но кто придет? И откуда?
	Навеки все опустело -
	и снится горькое море
	ее зеленому телу.

	- Земляк, я отдать согласен
	коня за ее изголовье,
	за зеркало нож с насечкой
	ц сбрую за эту кровлю.
	Земляк, я из дальней Кабры
	иду, истекая кровью.
	- Будь воля на то моя,
	была бы и речь недолгой.
	Да я-то уже не я,
	и дом мой уже не дом мой.
	- Земляк, подостойней встретить
	хотел бы я час мой смертный -
	на простынях голландских
	и на кровати медной.
	Не видишь ты эту рану
	от горла и до ключицы?
	- Все кровью пропахло, парень,
	и кровью твоей сочится,
	а грудь твоя в темных розах
	и смертной полна истомой.
	Но я-то уже не я,
	и дом мой уже не дом мой.
	- Так дай хотя бы подняться
	к высоким этим перилам!
	О дайте, дайте подняться
	к зеленым этим перилам,
	к перилам лунного света
	над гулом моря унылым!

	И поднялись они оба
	к этим перилам зеленым.
	И след остался кровавый.
	И был от слез он соленым.
	Фонарики тусклой жестью
	блестели в рассветной рани.
	И сотней стеклянных бубнов
	был утренний сон изранен.

	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	И вот уже два цыгана
	стоят у перил железных.
	Полынью, мятой и желчью
	дохнуло с дальнего кряжа.
	- Где же, земляк, она, - где же
	горькая девушка наша?
	Столько ночей дожидалась!
	Столько ночей серебрило
	темные косы, и тело,
	и ледяные перила!

	С зеленого дна бассейна,
	качаясь, она глядела -
	серебряный иней взгляда
	и зелень волос и тела.
	Баюкала зыбь цыганку,
	ц льдинка луны блестела.

	И ночь была задушевной,
	как тихий двор голубиный,
	когда патруль полупьяный
	вбежал, сорвав карабины...
	Любовь моя, цвет зеленый.
	Зеленого ветра всплески.
	Далекий парусник в море,
	далекий конь в перелеске.

НОКТЮРН ПУСТОТЫ

	   Чтобы знал я, что все невозвратно,
	   чтоб сорвал с пустоты одеянье,
	   дай, любовь моя, дай мне перчатку,
	   где лунные пятна,
	   ту, что ты потеряла в бурьяне!

	Только ветер исторгнет улитку,
	у слона погребенную в легких,
	только ветер червей заморозит
	в сердцевине рассветов и яблок.
	Проплывают бесстрастные лица
	под коротеньким ропотом дерна,
	и смутней мандолины и сердца
	надрывается грудь лягушонка.

	Над безжизненной площадью в лавке
	голова замычала коровья,
	и в тоске по змеиным извивам
	раскололись кристальные грани.

	   Чтобы знал я, что все пролетело,
	   сохрани мне твой мир пустотелый!
	   Небо слез и классической грусти.
	   Чтобы знал я, что все пролетело!

	Там, любовь моя, в сумерках тела, -
	сколько там поездов под откосом,
	сколько мумий с живыми руками,
	сколько неба, любовь, сколько неба!

	Камнем в омут и криком заглохшим
	покидает любовь свою рану.
	Стоит нам этой раны коснуться,
	на других она брызнет цветами!

	   Чтобы знал я, что все миновало,
	   чтобы всюду зияли провалы,
	   протяни твои руки из лавра!
	   Чтобы знал, я, что все миновало.

	Сквозь тебя, сквозь меня
	катит волны свои пустота,
	на заре проступая прожилками крови,
	мертвой гипсовой маской, в которой застыла
	мгновенная мука пронзенной луны.

	Посмотри, как хоронится все в пустоту.
	И покинутый пес, и огрызки от яблок.
	Посмотри, как тосклив ископаемый мир,
	не нашедший следа своих первых рыданий.

	На кровати я слушал, как шепчутся нити, -
	и пришла ты, любовь, осенить мою кровлю.
	Муравьенок исчезнет - ив мире пустеет,
	но уходишь ты, плача моими глазами.

	Не в глазах моих, нет, -
	   ты сейчас на помосте
	и в четыре реки оплетаешь запястья
	в балагане химер, где цепная луна
	на глазах детворы пожирает матроса.

	   Чтобы знал я, что нет возврата,
	   недотрога моя и утрата,
	   не дари мне на память пустыни -
	   все и так пустотою разъято!
	   Горе мне, и тебе, и ветрам!
	   Ибо нет и не будет возврата.