РАДОСТИНА ДАСКАЛОВА

ДЖЕНДОВЫ

Жарко было. Душно. По землищам Ранжала и Диканара все поля уже были сжаты, и выглядели как обритые головы. Отшумели молотилки и закончились невольные никем не объявляемые, соревнования – кто окажется быстрее. Даже дети перестали мелькать то тут, то там, заметные издалека благодаря  повязанным на головы - от солнца - кусками белой домотканой ткани. Нивы светились уже не от блеска серпов, отражающих безжалостные лучи солнце. По дорогам не тарахтели брички с загруженными на них сверх всякой меры, снопами. Нигде не было слышно ни говора, ни смеха, ни песен. Ни следа от живого суетливого человека… Как после больших праздников. И крестовины для снопов были убраны, и весь шум и крик, говор, - все переместилось на другие места, далеко от нив – в село, на молотилки и склады. Здесь уже ничего не было.

Только Джендовы все никак не успевали .Да и как им было успеть  за всеми. Как сжать вовремя, если их только двое, а крохотный третий лежал в пеленках и агукал в колыбели из куска домотканого полотна под пятнастой тенью груши….

Недавно покинул белый свет старый Джендо, унеся с собой тайну зарытого клада: золотых монет и кусков грубых домотканых тканей – остатков проданных им отар. Скупым и мрачно молчаливым стал он после смерти жены, из-за долгих лет вдовства. Бранился на домашних, сидел в своем углу всегда хмурым и только неустанно ворчал на сноху: «Лехуса-холуса!»

- Какая тебе, «холуса»… - думала Юрданка, склонив голову над люлькой с младенцем. – Много  ли дел я могу переделать с таким помощничком?

Единственной  надеждой для Джендо был Ранко, нередко звали его селяни на подмогу во время сельхозработ, особенно в жатву, когда понимали, что самим им не справиться. Да только и с Ранко, семья у них теперь маленькая…Старик умер, не сказав, где последнее богатство зарыл, а без денег кого наймешь теперь. 

Поэтому и косили позже всех, поэтому и остались последними, переспевшее зерно уже начало осыпаться… Под злыми лучами солнца только две одинокие фигуры монотонно склонялись и выпрямлялись в поле. А солнце все злее припекало землю.  Палило буд-то бы к дождю.

Время от времени, услышав пискливый голосок  младенца, Юрданка бросала серп и сломя голову неслась по жнивью назад УК груше. Ранко оборачивался и бросал ей вслед: «  - Не засиживайся!».А она как на крыльях неслась по колючим сжатым стеблям.

Хороша была Юрдана. Самая красивая в селе. Только долго не хотел старый Джендо отдавать ее за Ранко. «Наемного землепашца в семью не возьму!»  Сердился старый. Долго пришлось дожидаться Ранко, пока выдадут замуж старших сестер Юрданки. Дважды уговаривал ее бежать с ним. «Приймачкой не стану! Чтобы обо мне потом по всему селу сплетничали!»

Молодая женщина склонялась над младенцем, и малыш смолкал, в поисках груди он чмокал губешками, начинал посасывать сначала воздух, а потом находил грудь. Она кормила его не вынимая из колыбельки, стоя рядом. Смотрела на сморщенное от усилия личико, на бисеринки пота на крохотном лбу, слышала как жадно сглатывал кроха ее молочко и материнское сердце трепетало от умиления, взлетало над Усоем и поднималось над вершинами гор… Потом напряжение немного спадало. На тело наваливалась тяжесть усталости. Женщина подносила к устам баклажку с водой и  жадно пила, утирала лицо домотканым рушником, снова повязывала голову платком и возвращалась в жнивью.

Со стороны Усоя подул ветерок, с реки потянуло прохладой, за густыми зарослями верб и кустарников, река шептала что-то свое. Легким дуновением, прохлада пронеслась над полем и едва прикоснулась к потным лицам мужчины и женщины. Где-то вдалеке загромыхало, и воздух тяжелый и душный, еще больше отяжелел и напрягся. Солнце спряталось за большими и грозными тучами, повисшими над полем.

Ранко выпрямился, отбросил в сторону уже связанный сноп. Его сердце сжалось – только дождя им и не хватало. Юрдана тоже выпрямилась. Резко. Прислушалась… Потом оба испуганно посмотрели вверх на дорогу – оттуда по зеркального блеска стоптанной лошадьми, повозками и людьми, дороге доносился конский топот. Кому ли понадобилось в это время гнать сюда лошадей… И кони и катыры[1] сейчас остро были нужны на уборке и молотьбе зерна.

Послышались грубые мужские голоса. За деревьями замелькали турецкие чалмы.

Страх пополз по полю, снопам, по серпам, проник в пальцы, парализовал тела, по которым сначала противно забегали мурашки. А всадники приближались, и топот коней глухо расталкивал тяжелый воздух. Солнце то скрывалось за тучами, то снова выглядывало из-за них, тучи постепенно закрывали все небо. Вдалеке снова прогремел гром. Всадников было двое, пока они были далеко. Но это были турки. Они редко наведывались в эти высокогорные края, опасаясь губить коней . Пугали их и слухи о добровольческих отрядах повстанцев. Эти же всадники были башибузуками – представителями  отрепья турецких войск – самыми кровожадными и жестокими. Таким страшно попадаться на глаза, особенно двум беззащитным, невооруженным молодым людям с младенцем, какими были Ранко с Юрданкой.

Страх превратился в ужас, они бросили серпы, перезревшее зерно подпалило пятки, колючки впивались в тела, испуганные кузнечики бились об их ноги.

- Ребенок,Ранко! – испуганной птицей закричала Юрданка, и бросилась было назад…Он ухватил ее за руку и потянул к себе.

-Не надо…далеко…пока добежим…Давай в кустах спрячемся!

- Дите-е-е-е-! Мое дите-е-е! – снова закричала она и забилась в его руках, пытаясь вернуться назад.

- Молчи! Услышат! Что они ему сделают – младенец же еще! Молчи. Молчи. – И он неумолимо потянул ее к кустам у реки. Она снова было открыла уста, чтобы прорыдать, завыть как при умершем, затолкалась, вырываясь, обернулась к люльке с первенцем, но мужчина сдавил ее в своих объятиях, его шершавые, мозолистые, грубые ладони заткнули ей уста, впились в лицо, утаскивая к кустам в низине. Белый платок соскользнул с плеч женщины, словно крыло, потом медленно опустился вниз к стеблям несжатого поля, и затаился среди них.

Конский топот смолк. Слышался только шум реки и тяжелое дыхание перепуганных людей. Молния с треском осветила поле неестественным белым светом. Запахло дождем. Рухнули Джендовы на землю – трепещущие, уставшие, убитые страхом. Юрданка упала коленями на мокрый  мох, скрутилась клубком, сжимая голову руками и смолкла. Для нее больгше ничего не существовало. Ничего.

- Господи, помоги мне, Господи! – ее простенькая молитва билась в висках, стучала во всем теле, пока весь мир покрывала пелена мрака. Ранко присел рядом, почти распластался по земле и попытался слегка раздвинуть ветви кустарника. Молния снова ударила в землю, полоснула по стволам турецких  ружей. Они уже слезли с коней и шли к груше. В своих пестрых шерстяных жилетах, они были заметны издалека – усатые, самоуверенные, наглые, они громко шумели, подзывая коней и все время оглядываясь по сторонам, явно выискивая  тех, кто еще недавно трудился на своем поле пытаясь успеть сжать серпами перезревшую пшеницу на своей ниве. Никого не увидев, они принялись пить воду из баклажки селян, выливая ее даже на головы. Потом один из башибузуков, пакости ради, саблей посек баклажку из-под воды. Нашли они и холщевые сумки е хлебом и затвердевшей соленой  брынзой. Один из них бросил сумку на плечо.  Кони в это время пощипывали траву у дороги, нервно пряли ушами, часто поднимая морды и прислушиваясь.

Турки еще немного повертелись у груши, поглядывая на заросли ближайших кустов, замечая, как все чернее становилось небо. Потом снова что-то затараторили на своем наречии. Смеясь, один из них наклонился над люлькой с младенцем, вынул кинжал, чикнул по веревке, на которой держалась люлька, еще ниже склонился над нею и замахнулся еще сильнее...

В кустах у реки мужчина всхлипнул от боли. Мужское сердце сжалось и зарыдало, грубые руки мужчины, знающие толк только в тяжелой работе, бессильно упали, словно подрезанные.

Наконец-то беременное небо выродило первые капли дождя. Они упали тяжело, осыпая налившееся зерно, осыпая листву кустарников, капли зарывались в сухую землю. Земля жадно вбирала их в себя и поглощала почти бесследно. Сначала капли падали редко, шуршали словно живые, потом западали все чаще и гуще, пока не полились сплошной стеной, тут же образуя потоки. Сильно зашумели струи дождя по густой листве кустарников и высокой траве, заплескали, заиграли по воде реки, вспенили ее поверхность…Жестоко, бессердечно захлестали по несжатому полю пшеницы, осыпая ее и с колосьев  и со снопов.

Джендовы ничего этого не видели.

Турки давно покинули их деляну. А они все сидели в кустах. Она – неподвижная, он – опустив глаза долу, вздрагивая всем телом под  мокрой, до последней нитки, рубахой.

Убитые, уничтоженные, размазанные, испепеленные страданием и страхом… Дождь безжалостно хлестал по ним, хлестал своими струями, словно кнутами и стекал по лицу Ранко так, что он сам не знал – потоки дождя ли это или его горькие слезы потоками стекают по впалым ,покрытым давней щетиной, щекам.

Вдруг… сквозь сильный  шум дождя, долетел тоненький писк. Они приподнялись, заозирались и снова прислушались. Первой вскочила Юрданка и помчалась что было мочи, через кусты и колючки, сквозь дождь… Плач усилился! Она еще быстрее устремилась к ребенку.

Как бежали они к груше! Как заливал их дождь, как спотыкались о прибитые к земле стебли! Как снова и снова бежали…И как рос в их ушах этот плач – самый прекрасный плач на свете, словно лучшая песня в мире.

Добежали к люльке совсем запыхавшимися, грязными, мокрыми и склонились над люлькой с младенцем – самым дорогим младенцем в мире.

В ней, в люльке, сердитый и голый малыш разрывался от крика. Мокрые капли, словно кнутом, хлестали по крохотному беззащитному тельцу. Пеленки и покрывальца были рассечены острой саблей, а там, - около крохотных кистей, где  еще недавно – по обычаю – были привязаны серебряные монетки против сглаза, были красные царапинки. На шейке тоже болтались остатки рассеченной саблей красной шерстяной нитки. Золотого крестика на ней больше не было.

В люльке же,  голый младенец  яростно сучил ножками, размахивал кулачками, и посиневший от плача, сердито  грозил всему этому большому и жестокому, мокрому миру.

Перевод осуществлен 29 июля 2011г

[1] Катыр – помесь лошади с ослом.

Друзья, благодарю за поздравления.
Вы сделали мой день рождения праздник.

Когда по склону вниз метет пурга,
И ветер в грудь колотит, как пружина,
Тут главное, чтоб кто-нибудь шагал,
И попадал бы в такт твоим ногам,
И в том-же ритме шел бы до вершины.

Мой друг, мы столько вытерпели гроз,
Мы вместе забродили, словно брага,
Нам столько в жизни вместе довелось
Мы повязались до корней волос,
Ужели ж мы теперь собьемся с шага?

Дороги, поезда и корабли
Нас в разные концы земли метали,
Но по дорогам матушки земли
Одни и те-же черти нас несли
И дальше мы от этого не стали.

Раньше я был застенчивым,

А ты заставила меня петь.

Раньше я за столом

отказывался от еды,

Теперь кричу,

чтобы несли еще вина.

С трезвым достоинством я, бывало, сидел

На коврике и молился.

Теперь мимо бегают дети

И строят мне рожицы.

Влюбленный не вычисляет шансы.

Он считает, что пришел от Бога безо всего,

Как беспричинный дар,

Так что и отдает он без причины,

Или высчитывания, или ограничений.

Влюбленные не требуют от Бога

никаких доказательств.

Не подвергают его испытаниям и не стучат в дверь

С вопросами о прибылях и убытках.

О все, кто рожден! Когда смерть постучит в вашу дверь,

Не пугайтесь!

Смерть — второе рождение для тех, кто влюблен.

Так рождайтесь, рождайтесь!



«Голые сучья, кажущиеся зимой спящими, тайно работают,

готовясь к своей весне»

Приходите опять, пожалуйста, приходите опять.

Кто бы вы ни были,

Верующие, неверующие, еретики или язычники.

Даже если вы уже обещали сто раз

И сто раз нарушили обещание,

Эта дверь — не дверь безнадежности и уныния.

Эта дверь открыта для каждого,

Приходите, приходите, как есть.

Джалаладдином Руми