Теплый дождь – июльская услада.
Облако. Порыв. Голубизна.
В глубине запущенного сада
Песенка щемящая слышна.
Голос, отделившись от пластинки,
Властно заполняет тишину.
Невесомо сохнут паутинки.
Тень скользит по белому окну.
Голос хриплый, радостный, разбитый.
Диска ощутимый поворот.
Это он – безудержный, забытый,
Довоенный мчащийся фокстрот.
Дачный дом затих, припоминая
Туфель парусиновых полет.
Летних платьев солнечная стая
На поляну вырвется вот-вот.
Словно снимки старые, слепые.
Сжатые в слабеющей руке:
Мать с отцом, такие молодые,
Кружатся вдвоем в березняке.
Свет уходит меж стволов куда-то,
Тени и летящи и длинны.
Лист томится близостью заката.
Есть тревога. Нет еще войны.

О мое неуклюжее чадо.
Покоренное сельским крыльцом!
Так играют щенки и волчата:
В снег с разбега и в небо лицом.
Только детям грохочущих улиц
Эта редкая радость дана.
Как деревья под снегом согнулись,
Как синицы снуют у окна.
Как, готовые к ласке и драке.
Чуя зуд в пропотевших боках.
По-весеннему скачут собаки.
Утопая по брюхо в снегах.
Но дневные окончатся сроки,
И изба потемнеет с угла.
То крыло запоздавшей сороки
На мгновенье мелькнет у стекла.
И звезда затеряется в соснах,
И, мороз пронося на весу.
Запоет остывающий воздух
В непроглядном высоком лесу.

Ночь недолгая в разгаре лета.
Не заметишь, как рассвет проглянет.
Деду что?.. Ноздрёю до рассвета
Всё одну и ту же ноту тянет.
Спит с двустволкою своей нестрашной
В домике скрипучем на колёсах.
Пахнет тёплым толем, сеном, пашней.
За стогами — всплески рыб на плёсах.
В блеске молний всё сдаётся близким:
Кукурузы лес, и край селенья,
И большой, набитый сонным писком
Белый-белый птичник в отдаленье.
Да и девушка сама как птица,
Всё летает думкой, и не спится
Ей на выгоне, у края поля.
Сторожит за деда поневоле.

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв,
Сpедь военных тpофеев и миpных костpов
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастpоф.

Детям вечно досаден
Их возpаст и быт,-
И дpались мы до ссадин,
До смеpтных обид.
Hо одежды латали
Hам матеpи в сpок,
Мы же книги глотали,
Пьянея от стpок.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фpаз,
И кpужил наши головы запах боpьбы,
Со стpаниц пожелтевших слетая на нас.

Год состарился, как день.
Вот уже и Новый год!
И твои следы метель,
Не надейся, заметет.

Скрип полозьев, двери стук,
Запах ели и свечей.
Старый год, мой добрый друг,
Ты теперь уже ничей!

Нет, вздохнул о минувшем я не лицемерно,
мне действительно жаль прожитые года!..
В доме с кариатидами, в стиле модерна,
на седьмом этаже проживал я тогда…

Ах, какие в окне открывались мне виды:
и река, и мосты, и далекий завод!..
И стояли, ссутулившись, кариатиды,
подпирая плечами массивными свод…

Как мне радостно было тогда, молодому!
До сих пор мои память в те годы летит
и к тому старомодному серому дому,
что давил на сутулящихся кариатид.

Зима развернулась, как белая книга,—
О светлая суть невозвратного мига!
Холодное солнце. Густая лазурь…
Забудь пораженье и брови не хмурь.

Душевная смута — пустая хвороба.
Есть свежая горсть молодого сугроба.
Рябины багряная тяжкая горсть.
Ты в собственном мире хозяин, не гость.

И время, к тебе приближая страницу.
На девственный снег вытрясает синицу.
И ты, у раскрытого стоя окна,
Смеясь, вытрясаешь остатки пшена.

Снега, снега от порта и до порта.
Вдоль побережья мраморного — штиль.
Торжественность покоя распростерта
На тысячу раскинувшихся миль.

Еще гудок истаивает где-то
За ледяною кромкою земли.
Но кораблей торговых силуэты
Как будто заморожены вдали.

Какой простор — безмолвие какое!
Грядущий день в плену у тишины.
Уже восход багряною рукою
Дотронулся до снежной целины.

Уже лучи рассветные витают
Над кронами задумчивых берез
— И сердце от восторженности тает,
И все же мне чего-то не хватает,
И горько мне, и сладостно до слез.

Нам говорят, что мы уже не те…
Не правда ли, смешно?
Ведь мы имели дело не только с временем,
с его прозрачным телом,
но так же — с жизнью в страшной тесноте:

в толпе убийц и сыновей труда,
во лжи, в соблазнах, в думах о прекрасном,
в лучах любви, что грела нас,
и гасла на дню сто раз
— на миг, и — навсегда.

Перестанут поджигать ракеты
Растревоженного неба синь,
И тогда на Украине где-то
У меня, возможно, будет сын.
Для него рукой закоченелой
Под метели надоевший шум
На листке, что был когда-то белым.
Эти строчки теплые пишу.
В черном дыме, в грохоте орудий
Сели жизнь и смерть на карусель…
Может, сына у меня не будет.
Значит, будет у моих друзей.