Копыта цокали по мокрой мостовой,
Я в сон впадал и просыпался снова,
И мамин шарф над рыжей головой
Плыл на ветру, как ласковое слово.

Я так зазяб за столько долгих дней
Вокзальной суеты, вагонных полок,
А старичок не торопил коней:
Был путь до дома бесконечно долог.

Тогда мне было семь иль восемь лет.
Впервые я прочел дороги повесть.
Вот возвратимся мы, а дома нет.
Возьмет да и уйдет без нас, как поезд!

У женщины этой трехлетняя дочь,
потомственный пьяница-муж,
квартира без ванной, но с видом на ночь
и переселение душ.
У женщины этой — костюм и пальто,
две юбки и пара сапог,
в стол на работе, и верные сто
плюс премия, минус налог.
У женщины этой — большой магазин,
где в каждом отделе с хвоста
она продвигается мимо витрин.
как будто в святые места.
У женщины этой сияет в углу
намазанный счастьем экран,
и колется вечер носком об иглу,
а нитка уходит в туман…
У женщины этой напротив окна
любительский фотопортрет,
на нем — грациозна, смешлива, нежна —
девчонка шестнадцати лет.

Зимний сон – луговая ромашка…
Я взглянул и покой потерял.
Этот взгляд, это имя… О, сказка!
Кто тебя так удачно назвал?!
Кто придумал такие ресницы,
Кто придумал такие глаза?
Чистота родниковой водицы
В их бездонной глуби разлилась.
Я не знал ещё большего чуда,
Я не верил такой красоте…
Но откуда, кто знает, откуда
Появилась в северной мгле?
В этот край убежал я, гонимый
Вот таким же большим волшебством,
Но и здесь, ещё более милый,
Повстречал свой несбыточный сон.

Луга в траве, леса в листве,
Деревья в птицах. Солнце всюду –
В речушках, в ясной синеве,
В цветах, бушующих. И в людях,
Улыбок ласковых не счесть
И глаз сияющих и чистых.
И льется звонко сердца песнь,
Ярка, как солнце и лучиста.
Её услышав, гибнет мрак,
И прочь уносятся печали.
Летит с утра и до утра
Она над миром, не кончаясь.
И каждый, кто её поймет,
Добреет сердцем, молодеет,
И, подпевая ей, поет,
Чтобы была она сильнее,

Тону в незнакомой березовой роще
и в теплом купаюсь ее молоке.
Под сердцем тоска, нет тоски моей проще.
Березы скрываются вдалеке.

Ах. сколько от них разливается света!
Белы белым днем, черной ночью — вдвойне…
Вплетает зима свои сны даже летом,
когда они тянутся к полной луне…

И звезды, как пчелы, кружатся несмело,
мерцают на ветках средь светлых стволов.
И чисто белеет их девичье тело,
одетое в нежную песню без слов.

Есенина сестры — березы России,
как свечи за здравие, теплитесь вы.
О каждом ушедшем безвременно сыне
вы плачете, помня окопы и рвы.

Девятого мая холодный туман,
Озябшие клены и липы,
Сырого простора и свет, и дурман,
Валежника громкие скрипы.
Москва недалеко в слезах и в цветах,
Там плещут кумач и оркестры.
А в этих полях покоится прах
Солдат ее вечных и честных.
А в этих полях замирает душа
От черного крика вороны,
От старой траншеи, от блиндажа,
Где линия шла обороны.
Из почвы не выветрилась до конца
Огня полыхнувшего сера.
Пусть жизнь оставляла людские сердца,
Но их не оставила вера.
Страшней во сто крат, если наоборот!
Такого не помнит столица.
Спасибо, бойцы! Наше время пройдет.
А ваше – навеки продлится.

Снова светлой тоской затуманило взор,
и цепляется слово за слово.
Над серебряной речкою бронзовый бор
и гуденье шмеля золотого.
Все приводит к тому, чтоб скорей за селом
по оврагам калина прогоркла.
Словно древняя птица с подбитым крылом
обветшалый ветряк на пригорке.
Лучше августа, может быть, нету поры,
нету чище и трепетней света.
И лежат на полях голубые пары,
голубые пары из вельвета.
Редкий, меланхолический стук топора,
да караковая кобыла,
да с прицепами тянущая трактора
керосина нечистая сила.
Мне уже не вернуться сюда молодым.
Отцвели и завяли герани.
Но отечества легкий, березовый дым
чуть горчит и щекочет в гортани.

…Сдавленный шепот… Сверканье кинжала…
- «Мама, построй мне из кубиков домик!»
Мама взволнованно к сердцу прижала
Маленький томик.

… Гневом глаза загорелись у графа:
«Здесь я, княгиня, по благости рока!»
- «Мама, а в море не тонет жирафа?»
Мама душою – далеко!

- «Мама, смотри: паутинка в котлете!»
В голосе детском упрек и угроза.
Мама очнулась от вымыслов: дети -
Горькая проза!

В гибельном фолианте
Нету соблазна для
Женщины. – Ars Amandi*
Женщине — вся земля.

Сердце — любовных зелий
Зелье — вернее всех.
Женщина с колыбели
Чей-нибудь смертный грех.

Ах, далеко до неба!
Губы — близки во мгле…
— Бог, не суди! — Ты не был
Женщиной на земле!

Бульба, сваренная во дворе,
— Наш таинственный счастливый ужин.
Соль в ладонях… Осень на горе…
И никто мне больше не был нужен.
Пальцы тихо бинтовал дымок.
Звякнет блюдце — эхо отзовется.
Страхи счастья!.. К дому серый волк
В синеватых сумерках крадется.
Но металась тень твоя в окне.
Занавеска дергалась и злилась.
Что ж теперь вздыхать по тишине
Там, где бульба вечером варилась!
Кто, когда, недавно иль давно!
Под березой или под сосною!
Сердцу сладко помнится одно
— Был покой. И ты была со мною…