Ларкины перлы.
….Устала от трепета рожденного именно расстоянием – будь хоть разные комнаты или разные страны. И дело не в усталости. По сути это условное обозначение, тиски одного символа для целого комплекса поводов и причин. Не усталость – просто перестало быть нужным. Не вдохновляет. Перестало быть важным. Значимость утрачена. Значения больше не имеет, ни под знаком плюс, ни под знаком минус. Не играет роли и не определяет выбора цвета. Попытка искать что-либо где-либо помимо себя похожа на попытку ослом заменить выпь на болотах – и понятно, и смешно и грустно. А главное совершенно бесперспективно. Не увлекает. И самое в этом лично для меня забавное, что как только перестаешь заменять и выпб не нужна в равной степени как и осел. Ну болото и болото – ну и шут с ним. И вообще я всегда тишину предпочитал. Попытка заменить несостоятельность невозможностью попытка жалкая и ведущая в тупик. Твой личный. Твой и только твой. И на самом деле в конечном счете меняются только акценты – перестаешь ждать моментов и спасения свыше. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих» (с) – единственная фраза достойная быть выбитая на позолоте памятника великих мыслей. Просто не стоит ограничивать ее рамками, которых в ней нет – пользуйся подручными средствами лишь как подручными средствами, без их именования или попыток понять внутреннюю природу. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Интонации и момент зачастую важнее всех других деталей. Умение сказать себе почти всегда умение признавать собственную реальность, без попыток извратить ее в угоду собственному страху быть отверженным (самим собой в первую очередь). Слишком часто мы штукатурим грязные стены без предварительной полной зачистки. Слишком часто я (в конце концов будем честными до конца, плевать я хотела кто там вообще есть в частности и общем) – прикрывала желание быть лучше попытками быть хуже. «А какого черта», спрашиваю я себя и себе же отвечаю – «да пошло оно всё». Эти сложные слова существующие лишь с целью скрыть не понимание вопроса, эти вечные обсуждение общего скрывающие отсутствие личного, эти бесконечные увиливания из-за не желания расставаться с ложной надеждой (тавтология, надежда по определению ложь, утешение себя иллюзиями чтобы себя же и не видеть в зеркале), эти набившие оскомину истины, сказанные один раз и по поводу и повторяемые постоянно и беспочвенно, это беспредельное отсутствие слуха при постоянных спорах о качестве звука… Пошло оно всё – и я ржу в голос посреди ночи, потому что всё легко и просто. И тогда было, и теперь, просто тогда было чуть уже, а теперь шире и от этого легко и просто чаще, само собой и в большем количестве ситуаций. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». И мне это нравится. А завтра это не будет иметь никакого значения. Оно собственно и сейчас значения никакого не имеет, просто процесс доставляет удовольствие. И кстати – пошло оно всё –
эта эстетика без момента, возведенная в абсолют критерием,
эти вечные Шопены-Шуманы вместе с маразматической увлеченностью чужими текстами заменяющими свои мысли,
и паршивый звук концертных залов, построенных глухими по обстоятельствам по проекту глухих от рождения
и эталонные ценности уникальности, словно быть кем-то определенным важно на самом деле,
и непризнанная гениальность, притворно присыпанная пудрой псевдоскромности
и скрытый шовинизм, выдаваемый за широту взглядов,
и чуткость не к своему настроению, но оттенкам аплодисментов….
И список можно продолжать долго, но смысла в этом нет. Пошло оно всё. Я мастурбирую над фразой «Сегодня ты была очень красивая». Мне наплевать когда и какая у меня зарплата, мне наплевать как меня видят другие, мне наплевать как я себя вижу, и мне наплевать будет ли завтра или нет. Интересный факт – когда начинаешь жить без «завтра» ловушку планами заменяет ловушка их отсутствия. Начинаешь торопится сделать всё и сейчас. Лишаешь себя сна, потому что нужно успеть, лишаешь себя времени, потому что нужно успеть, лишаешь себя себя, потому что нужно успеть. Сначала учишься тому, что завтра может не быть и именно сегодня нужно успевать говорить, делать и думать. И лишь потом, постфактум понимаешь, что ни черта ты не должен – говорить тем кого любишь о любви, если от этого тебя тошнит, да и понимаешь что врешь в угоду завтрашней смерти, не говорить то что расстроит, без практической необходимости… штампы и рамки. Хрень собачья. «После нас хоть потоп» - фраза вторая, всегда превратно понимаемая. Пытаться сожрать всё сегодня как и не пытаться сожрать вообще в равной мере попытка жить сегодня в угоду завтра. Пошло оно всё. «Долой условности» (с). И пьяным Шрамо Путрой (и мне плевать как его там в оригинале звали) я свалюсь в собственную могилу – потому что мне это нравится. И провозглашу тост – в ком много жизни тянется в смерть, а кто полон смерти тянется в жизнь, пусть каждый найдет время, чтобы отказаться от них обеих.
Запоздалая записка, которую я нашел сегодня на столе, передвинув старую серебряную пепельницу на трех ногах. Когда луна снова станет красной, а ветер покроется туманом, приходи в условленное место встречи. Я буду ждать тебя там… ...
Луна станет красной лишь в середине душного июля, покрыв свое плоское лицо лоснящимся румянцем. В мареве жарких ночей я буду ловить восточную сладость твоих движений, плавясь в легком запахе гниения твоих иллюзий. И слабый перезвон серебра будет сопровождать твои мягкие шаги. Но это будет потом (скользнув взглядом по оконному стеклу). Ветер скоро поседеет. Звенящий, он будет носиться в заиндевевшем воздухе, полоща белесыми космами, задевая мои бледные щеки и лоб, оставляя на коже жгучие полосы. Я буду ждать тебя в белом безмолвии ледяных пастбищ, запрокинув вверх непокрытую голову, буду ловить обветренными губами острые грани снежных кристаллов. Высматривать серебро легкого размаха твоих острых крыльев, разрезающих бритвенным лезвием запорошенных инеем надежд металлическую синеву зимнего неба. …Сразу за моим окном открывается дорога в пустоту тумана. Я возьму алую розу на длинном стебле вместо посоха, положу в карман рыбью кость, надену шарф в крупную белую клетку и пойду тебе навстречу... Я обвязываю голову шарфом пряча непослушные пряди и в кармане, зацепившись за шелк подкладки, царапает швы рыбья кость, взятая из чужого рассказа. Я возьму ее на удачу, чтобы она компасом привела меня к тебе. И молочно-белый туман – болото, в котором шаги нужно находить на ощупь. Раздвигая листы не разлинованного временем пространства я спешу не торопясь и бросив под ноги суету, зная что каждый мог шаг уже отмерен, уже нарисован твоими зрачками в которых всегда отражается вереница миров еще не созданных, но уже живущих. ...Выглядывая, пряча колючий иней ресниц за иголками белоснежного меха, я буду вглядываться в прозрачную грань горизонта, ловя в пустоту зрачков твой размытый образ, скользящий по теням ко мне навстречу. И мои пальцы, рассеяно теребящие шерсть на загривке ледяной нервной лисы..лишь их легкий трепет и кружева дыхания срывающегося в воздух с приоткрытых губ. ...ладонями в посох, смеясь порезами я отмечу мои шаги для тебя и капли будут падать не назад, но вперед, и их пение будет предвестником... Моей опорой станет посох, чтобы выбирать место для шагов уверенно, не оглядываясь вперед и закрыв глаза по памяти перебирая ступнями пространство словно пальцами струны....Озябшими пальцами, я соберу со своих щек осколки радужных восторгов, горсть жемчужного вдохновения и пару капель искрящейся смолы карликовой сосны. Я отслежу твой путь по звездам и выстелю его новыми созвездиями. Чтоб, когда ты, подняла лицо к небу, выискивая глазами Северную Звезду, поймала мой, отраженный столетиями взгляд. И улыбнулась мне....Рыбья кость начнет пульсировать когда до тебя останется ровно шестьдесят шесть ударов маятника, что служит указателем времени там где пространство потеряно. И я освобожу волосы для ветра, и развяжу шарф, чтобы покрывал мои шаги снежным пухом, и дыхание мое придет к тебе первым, чтобы был ты готов к встрече... Посох розой, нужной лишь для того, чтобы шипы разрезали ладони половинками граната, и сок скользящий между пальцев густыми каплями, сладкими и густыми цветом, лишь для того чтобы капли упавшие не в след, но в преддверие пропели тебе мое возвращение. И цепочка следов протянется вперед к тебе, а не за спиной от меня, и рыбья кость, указывающая строго вне направления, компасом и шарф, крупными белыми клетками меридианов и параллелей, картой....Один лишь шаг навстречу. И взмах ресниц Северного Ветра, что свернулся на моем плече седым усатым Змеем. И лопнет стекло на старинных часах мореного дуба, и пойдут вспять кованые тяжелые стрелки, и блуждающие огни голубоватым сиянием отследят тающие льдинки моих зрачков. И я шагну тебе навстречу....и когда встретимся мы, заиграет мертвый орган ставший надгробьем сгоревшей церкви и тишина станет ложем для нас, а молчание оденет в праздничные одежды. И мои губы найдут твою ладонь чтобы возобновить силу печати. И руки мои вспомнят твой запах и не узнаем мы чья слеза сотрет проходящее с плоскости вечности... И встреча обретением, плотными объятьями не прикосновений, но нежности разделенной замершим пульсом. И секунда стекающим с неба туманом, открывающим прозрачность рассвета вне обстоятельств момента. И безмолвие благоговения, когда на колени легко опускаешься, поднимаясь на цыпочки изнутри....И лунный камень в изголовье тяжелой низкой кровати темного дерева. И небрежное тепло шкур, и алое пятно огня в сложенном из ограненных опалов очаге. И ты останешься со мной. В этой туманной, покрытой изморосью сотен тысяч дождей, запорошенной многотонными пластами снегов, избитой четырьмя Ветрами вечности.И я буду любить тебя вечноПока твое солнце будет пускать лучи, словно корни, сквозь мои ледники...Я буду любить тебя вечно… Время – всего лишь отсутствие мира между взмахами твоих ресниц, когда я не вижу в твоих зрачках свое отражение… Мелодией на ладонях вечность играет с ветром в прятки и безмятежность разливается в воздухе словно эхо шагов духами с запахом сандала.
