· Велико могущество совести: оно дает себя чувствовать, отнимая у невинного всякую боязнь и беспрестанно рисуя воображению виновного все заслуженное им наказание.
ЦИЦЕРОН Марк Туллий
· Есть степень заядлой лживости, которую называют «чистой совестью».
НИЦШЕ Фридрих
“спасению”, обычно понимаемому как преодоление земной жизни, которое достигается через контакт субъекта с потусторонней, “более истинной” сверхъестественной силой. Идея спасения - краеугольный камень морали самоотречения.
порывает с привычным мышлением, предположив, что коренное преображение личности может осуществиться лишь при условии осознания и принятия земного существования как единственно возможного. Таким образом, главное животворящее мифологическое действо переносится из внешней, сверхъестественной сферы во внутреннюю,
психологическую. “Сверхчеловеческая” сила обитает не вне, а внутри человеческой души.
Новая жизнь и новое сознание возможны только в одном случае: если освободить внутреннего демона.
“не существует вовсе никаких моральных фактов”, а есть “лишь истолкование известных феноменов, говоря точнее, лжетолкование” (Сумерки идолов). Таким образом, желая понять, как и почему мы судим, он исследует единственный возможный источник априорной моральной оценки: подсознание человека. И с этой “подпольной” точки зрения оказываются под вопросом все общепринятые добродетели и пороки.
все ценности надуманы, представляют собой измышление человека. Природа – “ничто”, ей не присуще понятие “морали”.
Описывая субморальную глубину души, весьма ограниченными средствами передает ощущение странности этого мира, почти не позволяя читателю воспользоваться своими чувствами. Там “внизу”. В “темной мастерской”, где “фабрикуются идеалы” (Генеалогия,) читатель не видит ничего, кроме “фальшивого переливающегося света”. Он слышит голоса, но не может разглядеть очертаний: “Это вкрадчивый, коварный, едва различимый шепот и шушуканье во всех углах и закоулках”. Дезориентируя таким образом читателя, будит его мысль, подготавливая к необычности нового толкования морали.
Вера в одно неизбежно приводила к сомнению в ценности другого, и в конце концов рушилось все построение. предложит совершенно иной характер управления: вместо уничижения и отрицания – взаимоотношения подчиненности и сублимации одного в другом.
Главная цель в последние годы творчества – постичь сущность нравственного сознания, которое считает “вершиной эволюции” человечества, и, проследив за его деградацией до “больного” упаднического менталитета современной эпохи, ускорить возрождение морального сознания как жизненной силы.
утверждает, что нравственность и потребность в сверхъестественном и непознеаваемом корнями уходят в наихудшие и опаснейшие чувства: самоуничижение, злорадство, жестокость, злопамятство.
показывает, что формирование нравственного сознания вплоть до могучих и прекраснейших его проявлений в виде
памяти,
самодисциплины,
ответственности
и чувства справедливости, -
не что иное как “история” постепенного обуздывания и сублимации самых темных и разрушительных побуждений.
Его архетипы – “белокурая бестия”, “господин”, “раб”, “свободный дух”, “священник”, “философ” – рассматриваемые в контексте его творческой манеры, являются в большей степени символами психологических ориентаций, не соотнесенными с социальными или политическими прототипами.
В этом смысле в “белокурой бестии” представлена досознательная форма бытия. Этот тип личности характеризует полная физическая свобода: ничто не стесняет проявлений его инстинктов. Он прямолинеен, простодушно жесток, наивен, но тем не менее здоров и великолепен. Быстро разрешая конфликты, он забывает о них, не мучая ни себя, ни других тягостными воспоминаниями о прошлом. “Белокурую бестию” можно считать прототипом более сложного и “благородного” психологического типа – “господина”.
Психология “господина” сохраняет ту же наивность и забывчивость, ощущение здоровья и уверенности в своих силах и способность к действию. Однако, функционируя в контексте развитой человеческой цивилизации, “господин” лучше “обучен”, более ответствен и более скован, чем “белокурая бестия”.
упомянутые психологические феномены интересуют меньше, чем сложная, тревожная, но в конечном счете плодотворная психология “раба”. Тип “господина” обсуждается лишь по сравнению или в сочетании с типом “раба”.
моральное сознание зарождается как некое отношение власти иного типа. Если в идее социального договора и возмещения долгов заложено понятие о справедливости, осуществимой среди равных, то во взаимоотношениях неравных возникает совершенно иная концепция: справедливость как месть. И, рассуждая об этом типе морали,
использует образы противостояния слабого – сильному, раба – господину, побежденного – победителю, священника – воину. Жажда мести рождается из ощущения органической и неизменной несправедливости устройства жизни на земле. Слабый и немощный от природы вынужден жить в условиях, во всех отношениях неблагоприятных для него: ему приходится считать себя низким, плохим, презираемым. И в результате чувство враждебности по отношению к внешнему миру, становится основой негативного самосознания. А поскольку возмездие не может перейти в немедленное действие, жажда мести реализуется “реактивным” образом. Человек ressentiment (жажды мести), “священник” помнит о своем страдании. Он рефлектирует, интригует, растравляет себя. Это длительное подавление эмоциональной реакции находит выход, когда он становится способен к символическому мышлению, обретает умение владеть собой, манипулировать с ценностями, научается искажать и фальсифицировать .Наконец. Он осуществляет месть, выворачивая наизнанку общепринятые ценности “господ”: силу, уверенность в себе, благородство, счастье, злоровье. Человек ressentiment перетолковывает все это как “зло”.
Свою бессильную злобу он называет любовью,
слабость – добротой и мягкостью,
мстительность – справедливостью.
Судя по всему, ressentiment и есть та “темная мастерская”, где фабрикуются потусторонние идеалы. Все становится не тем, чем кажется с виду. Мир воспринимается раздвоенным, и незримая часть его выглядит более “истинной”, чем видимая.
Наиболее болезненным (одновременно – и самым глубоким, плодотворным аспектом нравственного сознания) является феномен “нечистой совести” (schlechtes Gewissen). “Нечистая совесть” обязана своим происхождением ощущению полного бессилия и ничтожества, чувству придавленности постоянным наличием долга. Это чувство возникает оттого, что требования жизни в обществе неумолимо подавляют все естественные инстинкты и побуждения человека. Ницше сравнивает условия, приведшие к рождению “нечистой совести”, с выходом водных животных на сушу или осознанием “ошейника общества мира” на диком, “приспособленном к бродяжничеству” человеке
В обоих случаях человек поневоле вынужден считаться с жизненными “истинами”, которые ничто не в силах изменить, которые не оставляют надежды, что и внушает ему убеждение в собственном ничтожестве, скверности, неправоте. И некого проклинать. У мести отсутствует цель. Подобное лишение свободы приводит к сублимации (вытеснению) агрессивных диких порывов: они оборачиваются против самого человека, порождая внутренний разлад, рефлексию, изнурительные терзания. при этом нередко возникают более тонкая восприимчивость, интуиция и способность к жизнеоформлению. Тогда человек ищет объяснения и причины происходящего за пределами своего непосредственного бытия, и этот поиск свидетельствует о рождении творческого воображения. Перед полной безысходностью, - чтобы объяснить и оправдать человеческое страдание, - придумывается “душа” и инстинкт свободы
“Если принять за истину… что смыслом всякой культуры является выведение из хищного зверя “человек” некой ручной и цивилизованной породы животного, домашнего животного, то следовало бы без всякого сомнения рассматривать все те инстинкты реакции и ressentiment, с помощью которых были окончательно погублены и раздавлены благородные поколения со всеми их идеалами, как собственно орудия культуры…”
испытывает ненависть к нравственности, которая всего лишь “приручает” и управляет, не придавая формы стихийной энергии жизни, а подавляя ее и ограничивая диапазон возможностей личности. Присущая такой морали нравственная дрессировка подразумевает своего рода “лоботомию”: отрицание сердцевины человеческой природы. Человеческая личность раздваивается, и опасные, неуправляемые, но обладающие огромной энергией иррациональные побуждения отторгаются от осознанной “идеальной” сущности человека. Современная ему немецкая культура дает пример, к какому измельчанию приводит тотальное подавление “злых” побуждений. Сделать человека “безопасным” – означает искуснейшим образом уничтожить его сущность.
“Это тайное самонасилие, эта жестокость художника, эта радость придавать себе форму как трудному, сопротивляющемуся, страдающему материалу, вжигать в себя волю, критику, противоречие, презрение, отказ, эта жуткая и ужасающе насладительная работа своевольно раздвоенной души, причиняющей себе страдания из удовольствия причинять страдания, вся эта активная “нечистая совесть”, будучи настоящим материнским лоном идеальных и воображаемых событий, произвела в конце концов на свет... некое изобилие новых и странных красот и утверждений и, быть может, вообще и саму красоту… Ибо что же такое и представляло бы собой “прекрасное”, если бы противоречие заранее не осознало самое себя, если бы безобразное не сказало прежде самому себе: “я безобразно”?
Священник подавляет и осуждает все злые побуждения, иными словами, осуждает “животного” в человеке, осуждает все то, что отдаляет его от доброго, “идеального”. Злое и доброе существуют каждое в своем мире. Настаивая на участии наихудших сторон человеческой натуры в определении самых высоких целей человека,
утверждает, что
зло в сублимированном виде
обладает в потенциале
созидательной энергией.
В общих чертах миф о Дионисе прославляет “жизнь” как циклическую, переливающуюся через край, разрушительно-созидательную силу, в которой страдание неразрывно связано с экстазом. Сущность бога двойственна, но противоположные начала составляют двуединство, не разделяясь ни в иерархическом порядке, ни по сферам влияния. Дионис бисексуален, утверждая и принимая в свои объятия всю природу. Природа его одновременно земная и божественная, оно видим и незрим, полон юношеской энергии и смертоносен. В этой личности бунт сменяется готовностью к самопожертвованию. Как вождь, Дионис на разных этапах – то герой, то тиран.
В своих завершгающих трудах создает собственный дионисийский миф, основанный на концепциях
“amor fati” (любовь к судьбе),
“вечного возвращения” и
“воли к власти”.
В общих чертах миф о Дионисе прославляет “жизнь” как циклическую, переливающуюся через край, разрушительно-созидательную силу, в которой страдание неразрывно связано с экстазом. Сущность бога двойственна, но противоположные начала составляют двуединство, не разделяясь ни в иерархическом порядке, ни по сферам влияния. Дионис бисексуален, утверждая и принимая в свои объятия всю природу. Природа его одновременно земная и божественная, оно видим и незрим, полон юношеской энергии и смертоносен. В этой личности бунт сменяется готовностью к самопожертвованию. Как вождь, Дионис на разных этапах – то герой, то тиран
идея “вечного возвращения” – высшая форма самоутверждения и жизнеутверждения. В ней “благословляющее утверждение” всех вещей – всех противоречий, всех невзгод, отчаяния, смерти, равно как и жизни – в той мере, в какой действительно желаемо повторение всего этого. В основании этой концепции все та же душевная мука “нечистой совести”. Приняв с холодной ясностью видения (“азиатским и сверхазиатским оком”) даже самое пессимистическое, мрачное и нигилистическое из мировосприятий, человек может открыть в себе “обратный идеал”: “человека, полного крайней жизнерадостности и мироутверждения, человека, которые не только научился довольствоваться и мириться с тем, что было и есть, но хочет повторения всего этого так, как оно было и есть, во веки веков” Идея вечного возвращения передает суть ницшевской переоценки ценностей: он направил в определенное русло уродство и страдание земной жизни, сублимировал “злую” энергию “древней животной самости”, предоставив ей законное место в мироздании.
Способность к эксперименту, готовность “испытать себя”, умение заставить себя без страха смотреть в лицо худшему, принять “великое страдание”, уравновесить и обуздать в себе и господина, и раба – все это признаки личности, называемой Ницше “высшим существом”. Однако последнее оправдание бытия таится в будущем, в явлении сверхчеловека. Это понятие имело много толкований. Его можно рассматривать как высшую ступень реализации раскрепощающего, плодотворного дионисийского начала (6). Сверхчеловек воплощает высвобождение глубинной творческой энергии души в процессе личного самораскрытия и самопреодоления.
сострадание уместно у “здоровых”, сильных и благородных по отношению к слабому, поскольку это чувство снисходительной милости .Христианский альтруизм, однако, переворачивает эту взаимосвязь: озлобленный и слабый снисходит к сильному, да и к кому угодно, с воображаемых высот духовного превосходства. Этот вид сострадания, не что иное, как замаскированная злоба, нацеленная на поддержание самых вырождающихся и хилых, на деле лишь усугубляя чувство беспомощности и несчастья другого человека. Истинная любовь встречается редко, и возможна она лишь между равными, между теми, кто хотя бы косвенно является достойными оппонентами друг другу.
любовь к себе значительнее любви к ближнему:
она сочетает в себе ясность понимания,
самопознание и
принятие “организующей идеи”, которая возникает в результате постепенного подсознательного упорядочивания доминирующих способностей личности
призывает Мессию, но иного – сверхчеловека, “человека-искусителя, человека великой любви и презрения, зиждительный дух, чья насущная сила вечно гонит его из всякой посторонности и потусторонности И хотя этот “мессия” земной, а не потусторонний, его также пока не существует. Подобно христианскому Мессии, сверхчеловек должен придти лишь в будущем. Более того, в этом образе продолжает жить идея “искупления” или “расплаты” за деяния других. И если Христос священника платит за грехи “древнего животного” в человеке, то этот новый человек-идеал заплатит за ошибки подавления и отрицания земного начала.
Он отказался считать “древнюю животную суть” человека “злом” в том смысле, что ее следует искоренять, и установил ее функцию и назначение в душевной жизни.
выявил напряженность,
существующую между двумя типами морали:
подавляющим, запрещающим
и воспитывающим, возвышающим.
