П.Н.Краснов

Елочка

Против празднования Рождества.

Советские власти запретили рождественские

выставки в магазинах.

Рождественский товар спешно убран из витрин,

в которых он был уже выставлен.

Это запрещение вызвано ходатайством общества безбожников.

Во дни праздников, как и в предыдущие годы,

в театрах будут устроены лекция безбожников.

Из газет.

Это было 4-го декабря, когда Миша почувствовал:

- Вот она!.. Елка!..

Он вышел, как всегда в девятом часу, в гимназию. Всё было так обыкновенно. В утренней, предрассветной, туманной мгле по побелевшему за ночь снегу тянулись обозом сани с рогожными койками и в них белыми кубами лежали глыбы снега - совсем - сахар-рафинад. Широкая Кабинетская упиралась в туманы, и в них едва намечались на сером небе староегерские низкие казармы и казались прозрачными. Теплело. Раскидистые липы и дубы гимназического сада сбросили вчерашний иней и проглянули черные ветви над улицей. У немецкой булочной Бетткера стояло у окна три гимназиста. Миша узнал сейчас же по ранцевой крышке, - рыжей с белыми крапинами, Гольмстена, своего одноклассника. С ним были Леонов и Молохов... Миша перебежал к ним и остановился, затаив дыхание... Ёлочка...

Правду сказать, она мало походила на настоящую ёлку. При ярких, жёлтыми бабочками, горящих газовых рожках Миша увидал на полке над грудами французских, солёных и маковых булок, плюшек и сладких “гуськов” с коричневой коркой, усыпанных крупным сахаром, сделанного из гипса сахарного деда. На нём была коричневая, колпаком, шапка, коричневый на белом бараньем меху полушубок и валенки. Весь он был немного больше четверти аршина и в руках у него была, ну, совсем маленькая-маленькая ёлочка, но Миша сразу понял - не настоящая ёлка. Иголочки хвои были бледно-зелёные и лежали каким-то пухом. На ветвях висели крошечные яблоки красные и синие свечечки стояли на концах веток, а на вершине была фольговая звезда. По сторонам деда в коробках лежали пёстрые пряники, парафиновые свечи и переливавшиеся разноцветными огнями бусы, из дутого стекла.

Леонов точно угадал Мишины мысли и, дуя в красные, иззябшие кулаки, сказал:

- На рынок... На Разъезжей... Ночью... привезли настоящие... я видал... Целый лес...

И то, что привезли ночью, и “целый лес” - показалось Мише важным, знаменательным и будто даже таинственным. Он представил себе, как везли ёлки ночью по тёмным, затихшим улицам, как курчавилась и белела от инея шерсть на маленьких круглозадых лошадках с подвязанными хвостами и скрипели широкими ободами низкие, разлатые сани, а подле шли мужики и пахло от них так сладко: дёгтем, овчиной и махоркой. Эта в миг представившаяся Мише картина сделала эти ёлки у круглого рынка значительными и важными. Их непременно было нужно посмотреть.

В гимназии всё шло обычным порядком, и ничто не говорило о Рождестве. Колоколов звучным голосом, напирая на “о”, диктовал и надо было вдумываться, где поставить “ять” и где “е”. И в голове под диктовку прыгала затверженная таблица: “белый, венок, вено... лекарь, лень, лепить”... На латинском склоняли “aquila” и спрягали “ато” и длинная грамматика Ходобая была раскрыта, а Леонов стоял за наказание у доски и строил за спиною учителя страшные рожи: - нельзя было не рассмеяться. На “чистописании” - Вильгельм Каспарович Брок каллиграфически вывел на доске - мел так славно трещал под его пальцами - “Без Бога не до порога” и заставлял писать под его команду. Счёт обозначал нажим. Ритмично звучал по затихшему классу его голос:

- Раз-два-три-четыре, раз-два, раз-два, раз-два-три.

Миша усердно выводил буквы, а сам косил глазом на соседа Леонова. Он заметил, что прозрачная капля накоплялась на кончике его носа и теперь следил, упадёт она на его тетрадь, или нет. От этого двойного внимания косили и падали чёрные, блестящие буквы и не попадали на бледно-зелёные линейки “каллиграфической” тетради.

Ёлка забывалась.

После большой перемены, когда на узких лакированных скамьях без спинок “жали масло”, носились по большому двусветному залу, прыгали и визжали, а Миша со слов Леонова заучивал: “Ты картина - я портрет, ты скотина, а я нет”, ужасно как казалось это умно и смешно, - в мёртвой тишине класса арифметики, где свирепствовал Вым Палыч Кондратьев, и где Молохов, чётко постукивая мелом по чёрной деревянной доске, высчитывал, когда наполнится водою бассейн, а все остальные сидели истуканами в тоскливом ожидании, кого вызовут дальше, - Миша и совсем начал забывать про Рождество.

Но, когда пробил на лестнице звонок и вслед за Вым Палычем, чёрной стайкой выбежали в коридор гимназисты, - оно сразу напомнило о себе. Из-за запертой двери большого зала доносились медленные звуки фис-гармонии и большой гимназический хор, ещё неуверенно, сбиваясь и повторяя, пел:

“Рождество Твое Христе Боже наш!..” Потянуло глядеть ёлки.

* * *

На улице стало светлее. Небо было сумрачно, дали туманны. И мягко, не скрипя, скользили извощичьи санки. Иногда резко стукнет подкова по камню, брызнет загадочной золотой искрой и опять лёгкое прикосновение к рыхлому снегу лёгких конских копыт. Пахло каменным углем, свежестью и... ёлкой. Панели были густо посыпаны жёлтым пушистым песком. И уже издали учуял Миша запах хвои, увидал у рын ка тёмный лес стройных ёлок и с Леоновым, и Молоховым кинулся туда.

У рынка, в той части, что выходила на Николаевскую, всё было, как и всегда. Громадные обледенелые белуги стояли, как колоды, прислонённые к стенам. В широких берестяных корзинах лежали мороженные судаки, и серебристый снеток казался маленькими червяками. В круглых зелёных коротых под сетью, в студёной воде плавали живые сиги, лещи и окуни, и прямо на рогожах, горами была навалена желто-спинная корюшка. Крутые лестницы, посыпанные песком, вели в подвалы. Рыбники в длинных полушубках, с белыми холщовыми передниками Похаживали подле лавок. Загибая на Разъезжую, висели и стояли кроваво-красные бычьи туши и телята, и целые шеренги серых и белых зайцев лежали прямо на панели, как убитые лесные солдаты.

И вот за ними то, за зайцами, пришельцами из тёмных лесов, и раскинулась роща ёлок.

Одни стояли, воткнутые в снег, широко раскинув лапы ветвей, другие имели ветви задранные к верху, перевязанные мочалой, третьи лежали горою в санях с выпряженными лошадьми и поднятыми к верху кривыми некрашеными оглоблями.

Синий сумрак был среди них. И густо, и пряно пахло свежей мглою.

Миша долго стоял между стеною ёлок и рынком в узком душистом проходе и его мысли неслись в леса, где росли эти ёлки, что ночью привезли в город. Ему казалось, что он видит их ещё живыми. Под их широкими лапами укрываются зайцы, и снегири, и чижи порхают по их зелёным ветвям... Лесною отрадою веяло от них.

Ему было жалко ёлок и вместе с тем поднималось в душе чувство благодарности им за то, что, пожертвовав собою, они приехали в город, чтобы украсить их городское Рождество.

* * *

С этого дня для Миши всё переменилось в тёмном Петербурге. Дни были всё такие же короткие и сумрачные. Вставать приходилось при огне и первый урок шёл при пахнущих керосином лампах. На улице был туман и лёгкий мороз, и в сумрак уходили улицы с горящими с трёх часов дня фонарями и ярко сверкающими окнами магазинов, но всё стало иным, всё зажило напряжённою жизнью в ожидании Рождества Христова.

По всему городу вестниками Господня Праздника стали ёлки, везде появились выставки Рождественских подарков и ёлочных украшений. И улицы, такие раньше чинные, холодные, скучные - расцветились, приоделись и стало интересно ходить по ним.

На Троицкой, на углу Лештукова, в “Мастерской учебных пособий и игр” такие интересные появились вещи. Настоящие кирпичики белые и красные. Из них можно строить дома, печи, фабрики - всё, что угодно... или, - формы и к ним гипс, и краски, и можно делать отливки прекрасных барельефов, белых, розовых, голубых... Настоящий переплётчик... Материалы для делания цветов - ну это больше для девочек... Столяр и плотник... Выпиловочные станки и целые кипы громадных листов с рисунками для выпиливания... Кружилась голова от думы -что испросишь у мамы, о чём намекнуть?.. А, может быть, сама мама ещё лучше придумает?

По пути к Невскому и на самом Невском ёлки своими зелёными рощами завоёвывали всё новые и новые места. Они выстроились у Пяти углов, они большим густым лесом стали между широкой панелью Невского и Гостиным Двором от Публичной библиотеки до Думской башни. Сколько их там было! Наверно не меньше тысячи!

У Вольфа - книги. В красных с золотом переплётах. В пёстрых обложках, где были индейцы в уборах из перьев орла, слоны, львы, кораблекрушения... Майн-Рид, Купер, Густав-Эмар, Жаколлио... и между ними скромный Карамзин, певец Средней Азии и Туркестана, милый Немирович-Данченко, Полевой, Сысоева...

В конце Невского, в громадных окнах магазина Александра, горела сотнею огней величественная ёлка. Серебристый иней осыпал её сверху до низу, ватный снег лежал на широких лапах, отягощённых игрушками, - а кругом: - и лошади, и собаки, и слоны, и целые зверинцы, и армии солдат, и барабаны, и ружья, и лики со стрелами, и настольный бильярд, и фокусник в доме... и куклы... куклы... куклы...

Против Александра горели окна у Кнопа, а дальше опять по теневой стороне манили выставками красок Крих и Дациоро своими картинами...

Или и правда стать художником?.. Акварелистом?.. Или начать писать картины масляными красками? Так, должно быть, вкусно выжимать из серебряных трубочек на тёмную палитру яркие, пёстрые краски, Миша видел в Эрмитаже, Миша знает, как это делается. Он подолгу смотрел, как в просторных тёплых залах Эрмитажа художники копировали картины. Как упадал на полотно нежный малиновый “Крап-лак”, и, смешиваясь с белилами, давал такие дивные, розовые тона...

А, когда в воскресенье, - это уже перед самым Рождеством, - пришло “Новое Время” необычно толстое, в десять страниц -всё объявления о ёлках, о подарках, об игрушках, всё стало ясно. Миша читал его и мечты бродили в возбужденной голове. Кем быть? Кем стать? Что делать в часы праздничного досуга, в дни Рождественских каникул? Тяжёлая, холодная зима делилась праздником Рождества Христова на две части и проходила незаметно. С неба, прикрытого вечными тучами, младенец Христос будто вспоминал о тысячах детей на земле и посылал им в сверкающей ёлке свою улыбку.

В ёлках, в блеске магазинных выставок” в праздничной сутолке Гостиного двора, в оживлении улиц, где густою вереницею неслись извощики и где так красиво басисто раздавались голоса кучеров: “Э-ей!? Поберегись!”, в толпе прохожих, с радостными оживлённо-озабоченными лицами, идущих с пакетами, увязанными бумагой, в ёлках, несомых посыльными в алых шапках, Миша чувствовал, видел всеми нежными струнами своей детской души, ощущал, что близится день благости Господа, день радости Рождения Сына Божия -Иисуса Христа, день завета вечной жизни. Это говорила ему вечная зелень милых душистых ёлочек.

И, когда в ярко озарённой свечами, - множеством свечей, -гимназической церкви, дружный хор вдруг стройно и звонко грянул:

“Рождество Твоё, Христе Боже наш, возсия мирови свет Разума”, всё всколыхнулось в Мише нежною глубокою благодарностью Господу за все те радости, что Он ему посылает.

Миша знал: за запертыми с утра дверями гостиной его ожидает блестящая ёлка... Миша знал, что дома, после службы, его ждут милые мамины, палицы и тётины подарки - знаки той любви человеческой, что греет теплее солнца.

И Миша всю жизнь хранил память об этой ёлочке, об этих ёлочках своего Петербургского детства.

И уже не стало ёлок... Не было подарков... Умерла милая мама... Никого не осталось... Одинокий, бездомный, всем чужой Миша бродил бобылём по белу свету, лишённый Родины, лишённый всего дорогого.

А всё же... Когда грянет в сочельник церковный хор: - “Рождество Твоё Христе Боже наш” - вдруг встанут, поплывут картины детства, ёлочка, не похожая на ёлочку, всего в вершок, в руках у деда из раскрашенного гипса в булочной Бетткера, и тысячи ёлок славного милого старого Петербурга вспомнятся в чужой, далекой стране.

И в эти дни крепче станет вера, что не оставит Христос - Младенец и его старого-младенца и пошлёт ему на Рождество подарок, о чём так страстно молит он у Господа вот уже одиннадцатый год!..

Как раньше дарил солдатиков, дарил книги в красных с золотом переплётах, дарил холст и краски, дарил радости счастливой семейной жизни у себя дома...

Смилуется... и подарит теперь самым дорогим подарком -выстраданной бесконечно любимой Родиной...

“Новое Время”,

№2305, 7 января 1929 года.

г. Белград (Югославия

http://rainhard-15.livejournal.com/203319.html

Не забивайте себе голову тем, что не имеет отношения к настоящему. В будущее  ещё надо суметь попасть.

Снег... Взрослые говорят, что это - замерзшая вода, но дети знают лучше: это маленькие звезды с волшебным вкусом Нового года..

ГРУППА АНТИСОЦИАЛЬНЫХ ПСИХОПАТОВ
Существуют психопаты, главной особенностью которых являются резко выраженные моральные дефекты. Это – люди, страдающие частичнойэмоциональной тупостью. Чувство симпатии к окружающим и сознание долга по отношению к обществу у них, обыкновенно, полностью отсутствует: у них нет ни чести, ни стыда, они равнодушны к похвале и порицанию, они не могут приспособиться к правилам общежития. Почти всегда это – субъекты, во‑первых, лживые – не из потребности порисоваться и пофантазировать, а исключительно для маскировки инстинктов и намерений, а во‑вторых – ленивые и неспособные ни к какому регулярному труду. Искать у них сколько‑нибудь выраженных духовных интересов не приходится, зато они отличаются большой любовью к чувственным наслаждениям: почти всегда это лакомки, сластолюбцы, развратники. Чаще всего они не просто «холодны», а и жестоки. Грубые и злые, они очень рано, с детства обнаруживают себя – сначала своей склонностью к мучительству животных и поразительным отсутствием привязанности к самым близким людям (даже к матери), а затем своим как бы умышленно бесцеремонным нежеланием считаться с самыми минимальными удобствами окружающих. 

Они способны из‑за пустяка плюнуть матери в лицо, начать за столом громко браниться площадною бранью, бить окна, посуду, мебель при самой незначительной ссоре, и все это – не столько вследствие чрезмерного гневного возбуждения, сколько из желания досадить окружающим. Иногда они питают тяжелую злобную ненависть и жажду мести по отношению к тем из близких (чаще всего к отцу), которые стремятся держать их в определенных рамках и проявляют по отношению к ним строгость; в таких случаях дело может дойти и до убийства. Cтеснение своей свободы они вообще переносят плохо и поэтому, как правило, рано оставляют дом и семью; при отсутствии привязанностей жизнь в домашней обстановке означает для них только ряд несносных ограничений и невозможность развернуть в полной мере свои своеобразные наклонности. Именно эту группу психопатов имел в виду Ломброзо, когда говорил о прирожденном преступнике. Преступление – это как раз тот вид деятельности, который больше всего соответствует их наклонности; для преступников этого рода чрезвычайно характерна полная их неисправимость и, как следствие этого, склонность к рецидивам. Часто из них вырабатываются настоящие, убежденные «враги общества», мстящие последнему за те ограничения, которые оно ставит их деятельности; ими постепенно овладевает настоящая страсть к борьбе с законом, опасность которой только разжигает их; преступление начинает привлекать их, как любимое дело, развиваются специальные навыки и, как последствие чувства обладания своеобразным талантом, известная профессиональная гордость. Однако некоторые из антисоциальных психопатов удерживаются и в рамках общежития – это преимущественно лица из хорошо обеспеченных классов общества, не нуждающиеся в преступлении для того, чтобы удовлетворить свою жажду наслаждений; таковы многие высокостоящие политиканы, не брезгующие для своих узко эгоистических целей никакими средствами; таковы бездушные матери, не питающие никаких привязанностей к своим детям, преследующие их строгостью и жестокостью и без сожаления бросающие их на попечение нянек. 

(Джебран Халиль Джебран "Иисус, сын человеческий", перевод Игоря Сивака)

Мой дед, бывший законником, сказал однажды: «Давайте придерживаться истины, но только тогда, когда она явлена нам».

Когда Иисус призвал меня, я внял Его зову, ибо Его повеление было могущественней, моей воли; однако свои намерения я держал в тайне.

Когда Он говорил, и других раскачивало, словно ветви на ветру, я слушал неподвижно. Но я любил Его.

Три года назад Он оставил нас - разрозненное товарищество - воспевать Его имя и свидетельствовать о Нём народам.

В то время меня называли Фомой Неверующим. Тень моего деда всё ещё нависала надо мной, и я всегда желал, чтобы истина была явлена. 

Я даже вкладывал руку в собственную рану, чтобы ощутить кровь, прежде чем поверить своей боли.

Человек, любящий сердцем, но всё ещё таящий сомнение в уме, - всего лишь раб на галере, спящий у своего весла и грезящий о свободе, пока плеть хозяина не разбудит его.

Я сам был этим рабом и мечтал о свободе, но я был объят сном моего деда. Моя плоть нуждалась в кнуте текущего дня.

Даже в присутствии Назаретянина я закрывал глаза и видел мои прикованные к веслу руки.

Сомнение — это боль, слишком одинокая, чтобы узнать, что вера — её сестра-близнец.

Сомнение — несчастный заблудившийся подкидыш, и даже если бы его собственная мать нашла его и обняла, он отступил бы в опасении и страхе.

Ибо Сомнение не познает истины, пока его раны не исцелятся и не восстановятся.

Я сомневался в Иисусе, пока Он сам не явился мне, и не вложил мою руку прямо в Его раны.

Тогда я на самом деле поверил, и после этого освободился от своего вчера и от вчерашних дней моих предков.

Мертвецы во мне похоронили своих мертвецов, а живые будут жить ради Царя-Помазанника, именно ради Него, который был Сыном человеческим.

Вчера мне сказали, что я должен идти и возвестить Его имя среди персов и индусов.

Я пойду. И от сегодня до последнего из моих дней, на рассвете и на закате, я буду видеть моего Господа, восстающего в величии, и буду слышать, как Он говорит.

ГРУППА НЕУСТОЙЧИВЫХ ПСИХОПАТОВ
Этим термином обозначают тех душевно неглубоких, слабохарактерных людей, которые легко подпадают под влияние среды, особенно дурной, и, увлекаемые примерами товарищей или нравами, господствующими в их профессиональном окружении (военная среда прежнего времени, литературная богема и др.), спиваются, делаются картежниками, растратчиками, а то так и мелкими мошенниками для того, чтобы в конце концов очутиться «на дне».Большею частью – это люди «не холодные» и «не горячие», без больших интересов, без глубоких привязанностей, недурные товарищи, часто очень милые собеседники, люди компанейские, скучающие в одиночестве и обыкновенно берущие пример со своих более ярких приятелей. В среде, где не в обычае употребление спиртных напитков, а систематический труд является общей привычкой, они идут в ногу с другими и а общем оказываются нисколько не хуже средних людей, ни в какую сторону не выделяясь из них ни своим умственным уровнем, ни своими интересами и нравственными качествами. Может быть, от времени до времени они вызывают неудовольствие окружающих своей беспорядочностью, неаккуратностью, а особенно ленью. Над ними, как говорится, надо вечно стоять с палкой, их надо понукать, бранить или ободрять, смотря по обстоятельствам. Легко вдохновляющиеся, они легко и остывают, далеко не всегда оканчивая начатое ими дело, особенно если их предоставили себе. Их несчастие – наркотические средства. Под влиянием алкоголя они часто делаются неузнаваемыми, как будто кто‑то подменил того милого человека, с которым так приятно было иметь дело, когда он был трезв: из доброго, услужливого и уступчивого он делается грубым, дерзким, эгоистичным, даже больше – бессердечным, способным в один день пропить все свое жалованье, на которое семья должна была бы существовать целый месяц, унести из дома и продать последнюю одежду жены и детей и т. д. Протрезвившись, он будет горько раскаиваться в своих поступках, перейдет всякую границу в самообвинениях, но не применет пожаловаться на случайно сложившиеся обстоятельства, на то, что его, человека с запросами и способностями, «заела среда». Такие люди невольно вызывают сочувствие и желание им помочь, но оказываемое им содействие редко идет впрок: стоит на короткое время предоставить такого человека самому себе, как он уже, оказывается, всё спустил, всё пропил, проиграл в карты, попал к тому же в какой‑нибудь крупный скандал, заразился венерической болезнью и т. д., и т. д. Только в условиях, постоянной опеки, в условиях организованной среды, находясь под давлением сурового жизненного уклада или в руках человека с сильной волей, не спускающего его с глаз, может подобного рода психопат существовать благополучно и быть полезным членом общества.

Один от природы очень весёлый человек свистел к месту и не к месту, как только у него хоть немного улучшалось настроение. Ему казалось, что тем самым он поднимает настроение у окружающих. Правда, свистеть он не умел, и поэтому все его знакомые и коллеги постоянно следили за тем, чтоб настроение у него не улучшалось, а наоборот ухудшалось. Вот так добрые намерения ведут в ад.

Патологические лгуны. Если потребность привлекать к себе внимание и ослеплять других людей блеском своей личности соединяется, с одной стороны, с чрезмерно возбудимой, богатой и незрелой фантазией, а с другой – с более резко, чем у истериков, выраженными моральными дефектами, то возникает картина той психопатии, представителей которой обозначает, как «лгунов и плутов». Чаще всего – это люди, которым нельзя отказать в способностях. Они сообразительны, находчивы, быстро усваивают все новое, владеют даром речи и умеют использовать для своих целей всякое знание и всякую способность, какими только обладают. Они могут казаться широко образованными, даже учеными, обладая только поверхностным запасом сведений, нахватанных из энциклопедических словарей и популярных брошюр. Некоторые из них обладают кое‑какими художественными и поэтическими наклонностями, пишут стихи, рисуют, занимаются музыкой, питают страсть к театру. Быстро завязывая знакомства, они хорошо приспособляются к людям и легко приобретают их доверие. Они умеют держаться с достоинством, ловки, часто изящны, очень заботятся о своей внешности и о впечатлении, ими производимом на окружающих: нередко щегольский костюм представляет единственную собственность подобного психопата. 

Важно то, что, обладая недурными способностями, эти люди редко обнаруживают подлинный интерес к чему‑нибудь, кроме своей личности, и страдают полным отсутствием прилежания и выдержки. Они поверхностны, не могут принудить себя к длительному напряжению, легко отвлекаются, разбрасываются. Их духовные интересы мелки, а работа, которая требует упорства, аккуратности и тщательности, тем самым производит на них отталкивающее действие. Будучи людьми легкомысленными, они не способны к глубоким переживаниям, капризны в своих привязанностях и обыкновенно не завязывают прочных отношений с людьми. Им чуждо чувство долга, и любят они только самих себя.

Самой роковой их особенностью является неспособность держать в узде свое воображение. При их страсти к рисовке, к пусканию пыли в глаза они совершенно не в состоянии бороться с искушением использовать для этой цели легко у них возникающие богатые деталями и пышно разукрашенные образы фантазии. Отсюда их непреодолимая и часто приносящая им колоссальный вред страсть к лганью. Лгут они художественно, мастерски, сами увлекаясь своей ложью и почти забывая, что это ложь. Часто они лгут совершенно бессмысленно, без всякого повода, только бы чем‑нибудь блеснуть, чем‑нибудь поразить воображение собеседника. Чаще всего, конечно, их выдумки касаются их собственной личности: они охотно рассказывают о своем высоком происхождении, своих связях в «сферах», о значительных должностях, которые они занимали и занимают, о своем колоссальном богатстве. При их богатом воображении им ничего не стоит с мельчайшими деталями расписать обстановку несуществующей виллы, им будто бы принадлежащей, даже больше – поехать с сомневающимися и показать им в доказательство истины своих слов под видом своей чью‑нибудь чужую виллу и т. д. Но они не всегда ограничиваются только ложью: лишь часть их лгут наивно и невинно, как дети, подстегиваемые желанием порисоваться все новыми и новыми возникающими в воображении образами. Большинство извлекает из своей лжи и осязательную пользу. Таковы многочисленные аферисты, выдающие себя за путешествующих инкогнито значительных людей, таковы шарлатаны, присваивающие себе звание врачей, инженеров и пр. и часто успевающие на некоторое время держать окружающих под гипнозом своего обмана, таковы шулеры и подделыватели документов, таковы, наконец, даже многие мелкие уличные жулики, выманивающие у доверчивых людей деньги рассказами о случившемся с ними несчастии, обещаниями при помощи знакомств оказать какую‑нибудь важную услугу и пр., и пр. Их самообладание при этом бывает часто поразительным: они лгут так самоуверенно, не смущаясь ничем, так легко вывертываются, даже когда их припирают к стенке, что невольно вызывают восхищение. Многие не унывают и будучи пойманы. Крепелин рассказывает об одном таком мошеннике, который лежал в клинике на испытании и, возвращаясь по окончании срока последнего в тюрьму, так импонировал своим гордым барским видом присланному за ним для сопровождения его полицейскому, что заставил последнего услужливо нести свои вещи. Однако, в конце концов, они отличаются все‑таки пониженной устойчивостью по отношению к действию «ударов судьбы»: будучи уличены и не видя уже никакого выхода, они легко приходят в полное отчаяние и тогда совершенно теряют свое достоинство.